Жанр: Фантастика
Золотые врата 2. Черное таро
...захочет, только не здесь. А скорее всего, какую-нибудь пакость сотворит
- заявление об изнасиловании, или еще чего.
- Может, полстаканчика примешь, а? - участливо спросил Трофимыч, - тебе бы
поспать, отлежаться.
- Полстаканчика? - с сомнением переспросил Игорь, проверяя свои ощущения.
Похмелье, вроде бы прошло, но заглушить боль не мешало бы. Суки, неужели ребра
сломали? - Если угостишь - за мной не пропадет, сам знаешь, - решился он.
Трофимыч метнулся в дверь, затопал по лестнице. Через пять минут он принес почти
полную майонезную банку, в которой плескалась прозрачная жидкость, бутерброд с засохшим
сыром и рваную газету.
- Вот, спиртяшкой разжились, - похвалился он, - не "Рояль" какой, а натуральный
медицинский. Я тебе разведу, а ты уж сам принимай, по мере надобности. - Он развел спирт в
пивной бутылке, затем намочил газету и протянул Корсакову, - на, приложи к морде. Оттянет,
опухоль снимет. Правда, все равно завтра будешь разноцветный, как светофор.
- Сам знаю.
Игорь выпил полстакана, откусил кусок бутерброда. Спирт ожег разбитые губы, но боль в
ребрах понемногу отпустила.
- Уф, - с облегчением выдохнул он, - ты иди, Трофимыч. Мне действительно
отлежаться надо. Спасибо.
- Не на чем, - Трофимыч пошарил по карманам, вытащил полпачки "Примы" и
положил Игорю под руку, - вот еще тебе. Ну, давай, лечись.
Ночь прошла в полубреду: Игорь то забывался кошмарными снами, которых не мог
вспомнить, то просыпался от боли в ребрах, снова пил спирт и проваливался в очередной
кошмар. Утром он решительно отставил недопитый спирт, дотащился до ванной, кое-как
разделся и, включив воду, уселся прямо на пол под струю воды. Воды была ледяная и его
колотило так, что стучали зубы, зато в голове прояснилось. Ребра еще давали о себе знать, но
боль отступила, будто спряталась вглубь тела.
Растеревшись тряпкой в разводах краски, Корсаков кое-как прибрался в комнате, даже
пристроил на окна выбитую фанеру. Под сброшенными на пол холстами он обнаружил кошелек
Анюты с двумя сотнями долларов. Видимо она сунула его под картины, пока папа и его
охранники были заняты Игорем. Найдя маленькое зеркало, Корсаков полюбовался своим
лицом. Нос на месте, зубы целы. Когда-то был симпатичным, как девчонка - приятели
подначивали, попрекая аристократическим профилем и голубыми глазами. На девчонок глаза
действовали, как половой аттрактант. Игорь повернулся к свету. Опухоли не было, но фонарь
под глазом был на загляденье. Это ничего, решил он, бывало и хуже. Вот только глаза
потускнели и выцвели, как у старика...
Переулками он вышел к метро "Арбатская", обменял сто долларов и купил ящик пива -
надо было отблагодарить Трофимыча за заботу. Взвалив ящик на плечо, стискивая зубы от
проснувшейся в ребрах боли, добрался до дома. Бомжей не было - ушли на промысел. Игорь
отнес им пиво, взял себе три бутылки и уселся на пустой ящик во дворе.
Солнце, пробиваясь сквозь бегущие облака, заглядывало во двор. Корсаков грелся на
солнце и пил пиво. Правда, пил он без особой охоты и удовольствия, исключительно в
лечебных целях - после двухдневной пьянки так просто не оклемаешься. Возраст не тот,
здоровье не то. Это в двадцать лет неделю пьешь - день пластом лежишь, а теперь наоборот:
день пьешь - три валяешься.
По переулку мимо двора прошла веселая компания. Двое забежали под арку и, не обращая
внимания на Корсакова, помочились на стену. Бывает. Иной раз и парочка забредает в
любовном томлении. Условий здесь никаких, даже прилечь не на что, но было бы желание...
Он откупорил новую бутылку, отхлебнул пива и закрыл глаза. Сдохнуть, что ли?
Четвертый десяток идет, а ни кола, ни двора не нажил. Алименты и то платить нечем. Жизнь,
конечно, одна, но это не жизнь. От клиента до клиента, от пьянки до пьянки. Вот узнаю, что с
Владиком, а там может...
- Привет живописцам!
Корсаков заморгал, прищурился, разглядывая вошедшего во двор мужчину.
- А-а. Здравия желаю, товарищ старший лейтенант.
Сергей Семенович Федоров - местный участковый, чуть косолапя подошел к Игорю,
пожал руку и устроился рядом на ящиках. Сняв фуражку он вытер платком вспотевший лоб с
залысинами, снял галстук-самовяз и расстегнул пару пуговиц на форменной рубашке.
- Уф, упарился. Пока весь район обойдешь - ног не будет.
- Пива не хотите? - предложил Корсаков.
- Почему же не хочу? Очень даже хочу, - Федоров достал компактную открывалку,
ловко сковырнул пробку и, присосавшись к горлышку, долго и с наслаждением глотал пиво. -
Ох, хорошо, - сказал он, наконец оторвавшись от бутылки. - Ну-ка, покажи, как тебя
разукрасили.
Игорь нехотя повернул к нему голову. Федоров со знанием дела осмотрел синяк.
- Тоже в своем роде художественное творчество. В глаз тебе неплохо дали. Похоже
ногой.
- Похоже, - согласился Корсаков.
- Сосудики в глазу полопались - вампир, а не художник. Зубы целы?
- Целы. Ребро, кажется, сломали. А может и два.
- Печень не отбили?
- Вот, - Игорь приподнял бутылку с пивом, - проверяю.
- Что ж ты один на этих бугаев полез, а, Игорек?
- Вы, похоже, все знаете.
- Работа такая, - усмехнулся участковый, - этот крутой мужик сразу от вас в
отделение приперся. И Владика приволок.
- Шумно было?
- Не то слово. Я, кричит, помощник депутата! Всех уволю к ядреной матери, а начальник
отделения под суд пойдет! Гадюшник развели в культурном центре столицы. Выселить, кричит,
ублюдков в двадцать четыре часа!
- Выселят? - спросил Игорь. С обжитого места уходить не хотелось, опять таки Арбат
под боком - верный заработок.
- Кому вы сдались... - участковый махнул рукой. - Вот если дом купят, тогда
выгоним - деваться некуда.
- Это нам деваться некуда. Последний приют.
- Новую дыру найдете, - старший лейтенант допил пиво, негромко отрыгнул в ладонь,
вытер губы. - Этот хмырь, похоже, здорово крут - Лосева нам сдал и сказал, что тот на него
напал. У меня, говорит, свидетелями вся охрана будет. Владика мы отпустили, как только
папаша укатил, но посоветовали свалить из города. На время, конечно. Во, чуть не забыл: что
это ты в десятом отделении делал? Немчинов меня вызывал: спроси, говорит, Игоря, какого
черта ему в "десятке" понадобилось?
Корсаков горько усмехнулся - проблемы наваливались стаей, как пираньи на
неосторожного пловца.
- Леня Шестоперов из-за границы приехал, погуляли немного.
- Уважительная причина, - кивнул Федоров, - но в "обезьянник" зачем было лезть?
- Вы ж его знаете, Сергей Семенович. Леня без приключений никак. Сколько с нас за
нарушение общественного порядка?
- Немчинову семьсот пятьдесят пришлете. Это он вас от ребят из "десятки" отмазал.
- Дороговато, - покривился Игорь.
- Ему ж делиться придется, - Федоров встал, отряхнул брюки, привел форму в
порядок, - слушай, Игорь. Ты с девчонкой этой не спал, я надеюсь?
- Нет. Ее Владик недавно привел. Вроде любовь у них была, а теперь получается что так,
собачья свадьба.
- Ну, любовь, или случка, а Владику передай, когда за вещами зайдет: если папаша заяву
на изнасилование накатает - никакая любовь не спасет.
Игорь задумался, потом покачал головой.
- Нет, на изнасилование он подавать не будет - огласки побоится. Ему еще дочку замуж
выдать надо. Наркоту подбросит, или скомандует череп Владику проломить
- Соображаешь, - одобрительно кивнул Федоров.
- Не первый год замужем, - пожал плечами Игорь.
- Ладно, пойду. Ты с деньгами не задерживай.
- Картиной возьмете?
- Если семьсот пятьдесят целковых одной бумажкой нарисуешь - возьмем, -
осклабился участковый. Он постоял немного, переминаясь с ноги на ногу, - ты бы на работу
устроился, а? С работяги спрос другой. В котельную, что ли.
- Это теперь не модно, Сергей Степанович. Прошли те времена. А истопникам, слышал
я, лицензию оформлять надо. Без среднего специального образования никак. С моим дипломом
худграфа в котельную не оформят, так что - облом, - Корсаков допил пиво и встал, - лучше
я буду искусство в массы носить. Подниму пару сотен. Вы бы свистнули нарядам, чтобы не
дергали. Мол, на капитана Немчинова человек работает.
- Свистну, - пообещал Федоров, - а ты приутихни на пару недель. Гляжу я - опять у
тебя черная полоса начинается. - Он надел фуражку и зашаркал к выходу со двора.
- Сергей Семенович, - окликнул его Корсаков, - а к чему это кандалы снятся?
Участковый посмотрел на него глазами битого-перебитого дворового пса и криво
улыбнулся.
- К ним, Игорек, и снятся. К родимым.
Глава 4
Корсаков специально пришел пораньше на свое законное место в "кабацком"
треугольнике, названном так по аналогии с "бермудским", - между ресторанами "Прага",
"Арбатские ворота" и "Русь". Не то, чтобы здесь пропадали корабли и самолеты, но если ты
сел здесь со своими картинами, то пропащий ты человек - неудачник, не сумевший ухватить
за хвост пресловутую синюю птицу. Конечно, мало кто из выставляющихся на Арбате
причислял себя к неудачникам, но это уже зависело от честности перед самим собой.
Он пристроил на подставках картины: две копии Валледжо, полуодетые тетки с мечами
верхом на драконах, - для "оживляжа", пару портретов известных личностей, чтобы показать
свои способности, и портрет Анюты, который он писал последние двое суток, после набега
Александра Александровича, по памяти. Писал, забыв про голод и сон, закончил портрет
сегодня ночью и, с утра пораньше пошел на Арбат, чтобы иметь время подремать на стуле до
появления первых клиентов. С ним и раньше случалось такое: будто кто-то водил его рукой,
заменив все мысли сложившимся в голове сюжетом, требующим перенесения на холст.
Закончив портрет, Игорь даже не решился лечь подремать: после двух бессонных ночей мог
проспать до вечера, а деньги нужны были, как никогда. Собственно, он не был уверен, что на
портрете получилась именно Анюта - почему-то ему было важно изобразить женщину в
платье начала девятнадцатого века с обнаженными плечами, с высокой прической и
затаившейся в глазах болью. У той Анюты, которую он знал, не могло быть таких глаз:
печальных, прощающихся с чем-то бесконечно дорогим, уходящим безвозвратно.
Игорь поднял воротник куртки - утро было пасмурным и день обещал быть хмурым,
поглубже надвинул на лицо многострадальный "стетсон" и, закрыв глаза. Откинулся на
хлипкую спинку раскладного стула. Постепенно шум улицы отдалился, слился в рокот,
похожий на дальний прибой, лишь изредка выделяя из себя отдельные фрагменты: слова
прохожих, смех, музыку.
Сквозь дрему Корсаков слышал, как прошел наряд из "пятерки" - судя по разговорам,
парни были с похмелья и хотели раскрутить его на бабки, но старший наряда узнал Игоря и
сказал, что этого трогать не велено - на капитана работает. Корсаков мысленно поблагодарил
участкового - не забыл своих предупредить. Потом мимо протопали гости столицы - мягкий
говор выдавал в них уроженцев юга России. Кто-то мечтал сфотографироваться с принцессой
Турандот, кто-то искал какую-то медаль, которую на Арбате можно купить дешевле, чем в
Измайлово или у нумизматов на Таганке.
Около одиннадцати утра появились первые иностранцы: сначала, поминая Монмартр,
прошли шумные французы - Арбат и впрямь был похож на знаменитую парижскую улицу.
Корсакову пришел на память куплет то ли частушек, то ли стихотворных воспоминаний:
Монмартр осел в моей груди,
Художников - хоть пруд пруди,
Один кричит: спозируй, бога ради!
Писал он глядя мне в глаза,
Потом взял сорок франков за
Портрет чужого дяди...
Ну не бляди?
Потом мимо протопали бесцеремонные немцы: "вундербар", "натюрлих"; америкосы
узнали любимую шляпу ковбоев на московском художнике и фотографировались рядом с
дремлющим Корсаковым, а после народ повалил косяком. Пару раз кто-то прошелся Корсакову
по ногам и он, выругавшись, отодвинул стул чуть назад. Забытье то наваливалось и тогда
голоса прохожих отодвигались, становились ненавязчивым фоном, то отступало и Игорь
различал отдельные слова, обрывки фраз. Красивая мелодия наплыла издалека, Корсаков
прислушался, пытаясь разобрать слова. Скоро он их расслышал достаточно хорошо, но понять
так и не сумел.
- Хари рама, хари Кришна...
Гармонь или аккордеон вел мелодию, там-тамы отбивали такт, позванивали бубны и над
всем царили маленькие медные тарелочки. Игорь представил парней и девчонок в желтых сари
с бритыми наголо головами - они частенько бродили по Арбату: улыбчивые, дружелюбные.
Что ж, кто-то пьет, кто-то садится на иглу, а эти ударились в религию. Это лучше, чем
дурманить сознание и травить организм, но ладно бы в свою, родную, православную религию
кинулись, так нет, экзотику подавай. Что-то не так в православной церкви, если дети поют с
чужого голоса. Красиво поют, но...
- Хари Кришна, хари-хари...
Судя по звукам, кришнаиты удалились по Старому Арбату, звон тарелок еще всплывал в
гомоне голосов, в шарканье ног, словно хотел что-то напомнить Корсакову.
Кто- то, звеня кандалами, метался в бреду, простудившись в дороге, кто-то тянул
заунывную мелодию. За зарешеченным окном проплывали заснеженные поля, голые деревья.
Воздух в тюремной повозке на полозьях был холодным и смрадным -людей набили, как огурцы
в бочку. Показались заметенные по крышу избы, забрехали собаки. Повозка свернула и
остановилась. Корсаков припал к окну, стараясь разглядеть, заезжий это двор, куда свернули,
чтобы конвой мог промочить горло, погреться чайком, или уже пересыльная тюрьма.
Начальственный голос, поминая через слово бога и черта, приказал выводить арестантов.
Похоже, пересылка.
Загремел замок, дверь распахнулась, впуская в протухшую атмосферу повозки свежий
морозный воздух.
- Фу-у, черт! Дух такой, что помереть можно. Выходи, мать твою туды!
- Веди их во двор, расковать и по камерам.
Корсаков спрыгнул на снег, щурясь от белизны посмотрел вокруг.
- Этого в первую очередь, - офицер ткнул в него пальцем, солдат подтолкнул в спину.
Через распахнутые ворота Корсакова ввели во двор, огороженный от деревенской улицы
частоколом. Кузнец привычно сбил кандалы. Корсаков выпрямился, ощущая забытую легкость
в руках.
- Ну-ка, иди сюда, морда каторжная, - офицер поманил его пальцем.
Они отошли к частоколу.
- Прошу прощения, господин полковник, - глядя в сторону сказал офицер, - в
присутствии нижних чинов вынужден обращаться к вам исключительно в таком тоне.
- Ничего, поручик, мне следует к этому привыкать.
- Я выделил вам отдельную комнату...
- Право, не следовало бы утруждаться.
- Полагаю, следовало, - не согласился офицер, - вас проводят. К сожалению, в вашем
распоряжении только час - приказано на этапах не задерживаться.
- Благодарю вас, поручик.
- Не стоит благодарности. Это все, что я могу для вас сделать.
Поручик подозвал солдата, Корсаков заложил руки за спину. Конвойный провел его в
стоящую отдельно от общего барака избу, распахнул дверь и, неожиданно подмигнув, указал
направо.
- Вам сюда, ваше благородие.
Нашарив в полутьме сеней дверь, Корсаков толкнул ее. Внутри было жарко натоплено,
пахло, как в обычной деревенской избе - кислой капустой, подмокшей шерстью. В свое время
Корсаков квартировал в походах в крестьянских избах и этот запах напомнил ему былое.
Однако сейчас он уловил совершенно неуместные здесь ароматы и нерешительно остановился.
После яркого зимнего дня глаза не сразу привыкли к тусклому свету, пробивавшемуся через
маленькие окошки. Простой стол из струганных досок, сундук под окном. Единственное, что
было чуждо крестьянской избе - походная офицерская кровать, придвинутая к стене.
С лавки возле печки кто-то поднялся ему навстречу, он прищурился, пытаясь разобрать
кто это и почувствовал, как кровь бросилась в голову. Это лицо, эти полуразвившиеся светлые
локоны, дрожащие губы...
- Анна... - только и смог вымолвить он.
Руки, губы, зеленые заплаканные глаза... тонкие плечи... забытье, как омут...
прерывистое дыхание, словно они вынырнули на поверхность только для того, чтобы
глотнуть воздуха и вновь погрузиться друг в друга. Час... только один час.
Стук в окно и голос поручика.
- Пора, господин полковник.
Она припала к его груди, он почувствовал ее слезы.
- Я не отпущу тебя, не отпущу...
Шаг, другой. Он словно ощущает, как рвется связывающая их нить. Сдавленные рыданья
за спиной.
- Прощай, сердце мое...
- ...и спит на рабочем месте, только что не храпит. И морда разбита.
Корсаков приподнял шляпу, сощурился, пытаясь со сна разглядеть, кто перед ним.
Напротив, присев на корточки, глумливо скалился обрюзгший, с заплывшими свиными
глазками Евгений Жуковицкий - менеджер от искусства, как он себя называл.
- И ты, Жук... - пробормотал Корсаков, потягиваясь. - Если с утра не заладится, так и
весь день насмарку, а если тебя с утра встретишь, считай, вся неделя пропала.
- Ладно, может, я-то тебе и нужен, - усмехнулся Жуковицкий, - старый добрый
Жучила.
- Сказки об отборе картин на аукцион "Сотби" будешь рассказывать тем, кто помоложе.
Евгений Жуковицкий, по прозвищу Жук, всю жизнь крутился вокруг художников,
оказывая мелкие услуги, чаще фарцовочного плана. В советские времена иногда покупал
"по-дружеской" цене, иногда выпрашивал, а случалось - просто крал картины молодых и
никому еще неизвестных художников. С незаконным вывозом не связывался, опасаясь статьи
УК. В результате к перестройке, когда открыли границы, скопил приличную коллекцию, вывез
ее, как только объявили свободу передвижения и удачно реализовал. Затем Жук сумел на волне
интереса к советскому искусству провернуть несколько спекулятивных сделок, скупая работы
по дешевке и продавая их по рыночной стоимости. Когда ажиотаж спал, капитала оказалось
достаточно, чтобы перейти в высшую весовую категорию - "черный рынок" работ классиков.
Но время от времени, по старой памяти, а может просто от жадности, Жучила занимался
молодыми художниками, по старой же памяти безжалостно их обирая.
- А что, могу и на "Сотби" устроить. Хочешь - обсудим, - Жуковицкий хитро
посмотрел на Игоря, - но сейчас о другом. Я бы пару-тройку твоих картин взял. Из старого.
Помнишь, у тебя был цикл "Руны и Тела"? - Жучила облизал толстые губы, погладил двойной
подбородок, - есть возможность хорошо заработать - этот твой период на западе помнят.
Смотри сам, я второй раз предлагать не буду.
- Почему именно "Руны и Тела"? У меня с тех пор много нового появилось.
- А кому ты сейчас интересен, Гарик? - с обезоруживающей прямотой спросил
Жуковицкий, - имя твое помнят по старым работам, а что забыли тебя - сам виноват. Так как
насчет картин?
- Не знаю, - уклончиво сказал Корсаков, - из того цикла почти ничего не осталось.
Можно, конечно, поглядеть, - если предложит хотя бы по пятьсот - отдам, решил он.
- Ты же знаешь, я обманывать не стану...
- Ох, не могу, - Корсаков откинулся на стуле, - ты бы хоть народ не смешил, Жук! Ты
еще скажи: честность в отношениях - гарантия долговременного сотрудничества! Сколько ты
тогда, в девяносто втором на всех нас наварил?
- Ну, Гарик, - потупился Жуковицкий, - время такое было: не ты меня объегоришь,
так я тебя.
- Никто тебя, Жучила, объегоривать не собирался. Ребята лучшее отдали. Сука ты,
Жук, - подавшись вперед, сказал Корсаков.
Жуковицкий отодвинулся от него и обиженно засопел. Игорь не сомневался, что он не
уйдет - не таков был Жучила, не спроста он нашел Игоря и не спроста затеял весь разговор.
Так и случилось. Подувшись немного, скорее для вида, Жуковицкий махнул рукой.
- Ну что ты, как на врага народа ополчился? Я к тебе с хорошим предложением. Хочешь,
пойдем, - он огляделся, - ну, хоть в "Прагу". Посидим, обговорим условия.
- Чего обговаривать? Я себе цену знаю, - пожал плечами Игорь.
- Какая цена, Гарик? Твоя цена сейчас - банка пива на опохмел. - Жук откашлялся и
заговорил проникновенным голосом, в нужных местах то повышая, то понижая тембр, - тебя
давно списали, милый мой, и если я интересуюсь твоей судьбой, так лишь по старой дружбе.
Никто из серьезных людей с тобой работать не будет. Художники твоего поколения давно
поднялись...
- С одним из "поднявшихся" я позавчера в милиции ночевал, кстати сказать, -
усмехнулся Игорь.
- Это с Леней-Шестом? Слышал, слышал. Ну, дорогой мой, это не показатель, а потом,
несмотря на все свои закидоны, Леня, все же, признан коллекционерами всей Европы. У него
картины из рук рвут - не успевает деньги считать. Один ты у нас раритет, ископаемое
полезное. Еще немного и под забором ведь помрешь, Гарик! А не то белую горячку
заработаешь. Больно и обидно смотреть, как такой человек, такой мастер, такой большой
художник, на которого в свое время мы все с надеждой...
- Слушай, завязывай. Не на трибуне, все-таки, и не у гроба, - попросил Игорь, - давай
конкретно: какие картины ты хочешь и почем.
- Ну, ты так сразу... - немного сбавил обороты Жуковицкий, - почем, это надо еще
решить, мне принципиальное согласие нужно. Подумай хорошенько. Вот еще что: ты помнишь,
когда Серега Арефьев помер - картины искали, искали, а не нашли, да! И знаешь, как дело
было? Менты, что протокол о смерти составляли, к себе вывезли. Я у них потом оптом все и
взял. А Серега вот так же, как ты кочевряжился. Все живого классика из себя строил и что в
итоге? Ни себе не помог, ни семье, ни хорошим людям.
- Ну, ты меня-то не хорони загодя, - сказал Корсаков.
- Не зарекайся, Гарик. Все под богом ходим. А у тебя, я слышал неприятности.
Игорь насторожился, внимательно разглядывая собеседника. Жуковицкий иногда заходил
на Арбат, но Игоря обходил стороной. То ли чтобы глаза лишний раз не мозолить, помятуя о
прежних грехах, то ли просто неинтересен ему Корсаков был. А теперь, получается, всех
опередить хочет, если что с Игорем случиться...
- Хорошо, Женя, я подумаю, - сказал Корсаков, делая вид, что задумался над словами
Жуковицкого, - работы из того цикла и правда остались, только отдал я их кому-то на
хранение. По пьянке отдал, а теперь забыл. Но вспомнить можно. Главное, чтобы стимул был,
понимаешь? - Игорь потер пальцами, будто считая деньги.
- Все понимаю, Гарик, все отлично понимаю, - с готовностью закивал Жук. - А чтобы
ты мне поверил, что я для тебя стараюсь, могу купить... - он оглядел выставленные Игорем
картины, - ну, хоть вот эту, - ткнув толстым пальцем в портрет Анны, он внимательно
посмотрел на Корсакова. - Хоть и себе в убыток, но помня о старой дружбе, о славных
временах, могу заплатить даже пятьдесят долларов США.
- Пятьсот, - коротко сказал Игорь.
Жуковицкий выпучил глаза.
- Ты что, родной? Ты с утра-то не принял лишнего на грудь? Пятьсот! Ты сам посмотри:
фон неровный, лицо не прописано, да и тетка какая-то стремная - тоску нагоняет. Сто
долларов, но это только для тебя.
Корсаков ухмыльнулся: Жучила любил поторговаться, знал в этом толк и любил, когда
картину ему уступали не сразу, а именно после долгих споров. Бывало, он даже переплачивал,
если художник умел обосновать и красиво изложить претензии на высокую цену. Видимо,
Жучиле это было нужно для самоуважения.
- Я писал эту картину кровью сердца, - Игорь подпустил в голос дрожи, - ночей не
спал, не пил, не ел, - он почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы жалости к себе. - И
скажу без ложной скромности: картина написана в лучших традициях русской классики. Да
любой, кто посмотрит на эту женщину, ощутит в себе нежность, любовь, желание, чтобы она
была рядом, - Корсаков метнулся со стула и схватил за рукав проходящего мимо мужика с
двумя дорожными сумками, - товарищ, вот скажите, что вы ощущаете, глядя на эту женщину.
Мужик, шарахнувшийся было в сторону, с интересом пригляделся к картине. Судя по
суточной щетине и мятой одежде, это был провинциал, пришедший на Арбат скоротать время
до отхода поезда.
- Вот на эту женщину? - задумчиво проговорил он.
- Ну да!
- Эх, - мужик вздохнул, - да если бы моя Маринка такая была... А то ведь жрет в три
горла, зараза. Как порося стала, ей-богу. На кровати, не поверишь, боком сплю - не
помещаемся. А кровать у нас широкая - сам ладил...
- Слыхал? - Корсаков победно поглядел на Жуковицкого.
- Нашел у кого спрашивать, - скривился тот, - мнение дилетанта...
- А ведь раньше такая же была, - не унимался мужик, - пока в невестах ходила.
Тоненькая, как березка, глаза, как звездочки...
- Это же высокая поэзия, Женя! - Корсаков ковал железо, пока горячо, - Ты посмотри,
какие у нее глаза, а плечи! А руки...
- Рук не видно, - быстро сказал Жуковицкий.
- Но можно представить, как они прекрасны! И за этот шедевр, продавать который для
меня все равно, что вырвать сердце, ты жалеешь триста баксов? - Корсаков, как бы в смятении
перед человеческой жадностью, отступил на шаг, - Женя, креста на тебе нет!
- ...пиво, картошку, блины со сметаной каждый день трескает, - продолжал гундеть
мужик, - а глазки заплыли. Поросячьи глазки стали...
- Сто двадцать, но я себе этого не прощу, - категорически заявил Жук, - просто душа
у меня болит за тебя. Сто двадцать долларов - все что могу предложить.
- Холст и краски дороже стоят, - не уступал Корсаков.
- ...а чай пить садится, так батон белого сожрет, и не хрюкнет!
- Слушай, мужик, иди-ка ты отсюда, - разом заорали Корсаков и Жуковицкий.
Провинциал, отпрянув, удивленно пожал плечами.
- Сами же просили портрет оценить, - сказал он с обидой и, покачав головой, двинулся
дальше, - ну, москали, не поймешь вас.
- Короче, Гарик, сто пятьдесят - и все!
По тону Жуковицкого Корсаков понял, что это предел и, горько вздохнув для приличия,
согласился.
- Ну вот, - одобрил Жук, - а то - пятьсот! Ты еще не помер, чтобы такие цены
ломить.
Он отсчитал три пятидесятидолларовые бумажки, вручил Игорю, которому вдруг стало
жалко картину. Он сам снял ее, упаковал и стал собираться домой.
- А насчет тех картин - так я зайду на днях, лады? Ты ведь не переехал? - спросил,
осклабившись, Жук.
- Не переехал. Заходи, - сказал Корсаков, - но уж за них я с тебя семь шкур спущу.
- Разберемся, - Жуковицкий подал ему мягкую влажную ладонь и потопал к выходу с
Арбата.
Значит, он специально на Арбат приехал, чтобы меня найти, глядя ему вслед подумал
Корсаков. Ну и черт с ним.
...Закладка в соц.сетях
