Жанр: Фантастика
Баймер
...е, от первого секретаря КПСС до последнего дворника в Мухосранске. Вся страна
так делала, независимо от пола, возраста, образования и занимаемого положения. Здесь в одной
команде оказались русские националисты, западники, евреи, монархисты, троцкисты,
подпольные цеховики, религиозные отказники - все стояли плечом к плечу, если дело
касалось КГБ. Но с ФСБ - другое дело. Эта крохотная беспомощная организация сейчас в
такой глубокой жопе, что даже наш президент, выходец из рядов КГБ, ни фига помочь не
может. Помочь можем только мы. Люди. Население. Ведь ФСБ практически один сейчас
удерживает натиск противника... отступая шаг за шагом. И миллионы придурков...
миллионы!.. только бы показать свою смелость и независимость от официального мнения, даже
без подкормки с Запада вопят, что это ФСБ взрывает дома в Москве, что ФСБ устраивает
катастрофы с самолетами наших граждан, ФСБ творит убийства направо и налево...
Понимаете, поколение сменилось, но где-то на уровне спинного мозга остался дикий страх, что
как бы ни подумали, что я, такой вот хороший, поддерживаю власть! Поддерживать власть
считается хорошим делом везде, но только не в России. В России признаком хорошего тона
считается поливать грязью власть везде и во всем, обвинять ее во всех бедах, даже в
землетрясениях и солнечных пятнах. И, конечно же, ругать КГБ, ФСБ, милицию... Но если их
постоянно топтать, то кто туда пойдет работать из порядочных людей? Пойдут те отморозки,
которым наплевать на ваше отношение. Которые придут завтра и шмякнут вас мордой о стену.
Адвоката восхотелось, гад? Вот тебе адвокат, и сунет ствол пистолета в пасть, ломая зубы.
Сергей поерзал, сказал ворчливо:
- Что-то вы страсти рисуете...
- Жизнь страшнее всех этих страстей. Пришло то время, когда наши органы занимаются
тем делом, которым должны. Милиция ловит хулиганов и ворье, а ФСБ - шпионов... и само
засылает своих за кордоны. В этих условиях надо помогать, а не кривить харю. Я бы, к
примеру, если бы меня вежливо попросили кому-то в Лондоне передать некий пакет... или
даже оставить его у входа в Пентагон, то я бы сделал. Конечно, для этого должен находиться в
Лондоне или в США по своим делам, даже ради страны я так далеко не поеду. Но и это уже
огромный сдвиг, понимаешь?
Сергей смотрел настолько наивными глазами, что я заподозрил гадкие хитрости.
- Нет, если честно.
- Я очень стандартный человек, - признался Конон. - Типовой. Как думаю и поступаю
я, так думает и поступает большинство. Я уже заметил, что когда я бросил Межелайтиса и
начал читать Булгакова, то вся страна это сделала! А когда я в какой-то отпуск решил посетить
некий полузаброшенный Домский собор в Латвии... или в Литве, это неважно, то обнаружил
там такую толпу из России! Оказывается, треть страны ломанулась туда именно в тот год.
Антон подумал, сказал осторожно:
- Но вы, Илья Юрьевич, с поддержкой ФСБ не торопитесь уж, пожалуйста... Разве что
им будет по фигу наша не совсем точно заполненная налоговая декларация.
Конон улыбнулся, развел руками. От главного стола ему призывно махали, а одна
женщина даже вскочила на стол и, сложив ладошки рупором, звонко прокричала его имя.
Сергей посмотрел в спину уходящего Конона, сказал с сожалением:
- Жаль, угроза НКВД над баймером отпала... Жаль, там бы у него выбили признание,
как это он семнадцать-ноль в простой стрелялке, где все видно насквозь...
Гриць сказал победно:
- Да теперь с рокетджампом и я тебя хоть сто к одному умою! Устарел ты, хлопец!
Теперь вовсе не НКВД или КГБ самая страшная угроза. Теперь есть и намного страшнее...
Он принизил голос, опасливо огляделся по сторонам. Сергей вытаращил глаза, тоже
оглянулся. Антон спросил тихо:
- А что это? Колись, не тяни кота за... лапу.
- Не знаешь, да? - спросил Гриць и посмотрел на него, как на уже окомбаченного
таракана. - А наши политики раньше всех заметили!.. Ты не заметил, какую самую-самую
страшную угрозу время от времени они изрекают? А за ними уже начали повторять и
человечишки попроще!
- Какую? - спросил Антон.
Гриць надул щеки, приосанился, барски оглядел незримых телеоператоров и
корреспондентов газет, произнес многозначительно:
- ...Последствия могут быть самыми непредсказуемыми!
Сергей расхохотался первым, Гриць передразнил очень похоже, перед глазами так и
предстали словно воочию два десятка примелькавшихся рож, только Антон, напротив,
удивленно вскинул брови.
- Ну и что?
Сергей поморщился, отстранил Гриця, а на Антона указал пальцем:
- Люди, плюйте на него! В наших рядах завелся один... из этих, предсказуемых. Да
пойми ты, червячок, что поведение только вас, червячков, легко предсказать! И вообще можно
предсказывать. Человека предсказать невозможно... если он человек, а не червяк. Вывод:
огромную массу людей старательно пытаются превратить в массу предсказуемых червячков. А
так как с горы всегда легче, чем на гору... ясно? Вот мы с восторгом и песнями в существа с
общечеловеческими ценностями!.. В предсказуемые существа. А человеческая
непредсказуемость... уже неправильное, опасное и даже враждебное. Во завернули, а?
- Это ты завернул, - сказал Антон. Подумал, признал: - Но завернул здорово.
Глава 45
Вероника работала без устали, словно режим усталости был отключен, или она тайком
долбила горячую клавишу эликсира. Я видел только склоненную голову, бегущую змейку
молнии по металлической дуге очков, да слышал очень быстрый перестук клавиш.
Я торопливо прошел мимо, стараясь не побеспокоить ее даже взглядом, чистую мою и
удивительную. Любовь, мелькнуло в черепе, это что-то такое светлое и высокое... Тут же
ироничность человека двадцатого века заставила добавить "примерно как люстра", но душа
моя поморщилась, я не настолько напичкан чужими приколами и шуточками, как весь
окружающий мир... и который меня старается тоже...
Две вещи отличают человека от животного. Во-первых, мы пользуемся столовыми
приборами. Во-вторых, можем контролировать свои сексуальные позывы. Наверное, я
сверхчеловек, потому что при взгляде на Веронику у меня поет и пляшет сердце, учащается
дыхание, в груди щем, томление, в зобу спирает горло, но ни малейших сексуальных позывов.
Да, потом как-то да, но это попутно, когда наши сердца уже сливаются воедино, когда одна
душа на двоих... и вообще это совсем крохотный пустяк на фоне того астрономического, что
происходит с нами!
Она села в машину, я взглядом попросил пристегнуться, рука привычно переключила
сцепление, бордюр слева побежал, побежал, помчался, вскоре слился в сплошную линию.
Вероника смотрела прямо перед собой, лицо ее оставалось бледным, солнечный загар ее
кожи не коснулся вовсе. На стеклах очков прыгали мелкие искорки.
- Только не начинай снова, - попросила она тихо.
- О чем ты? - спросил я.
Я смотрел тоже прямо перед собой, но теперь видел ее отчетливо не просто боковым
зрением, а видел... как видел на этом сидении и тогда, когда она уже поднималась в свою
квартиру, когда сидела на своем месте в приемной, когда в выходные дни оставалась дома.
- О Кононе, - ответила она негромко. Я уловил в ее тихом голосе глубоко запрятанную
боль. - Похоже, я влюбилась в тебя, Андрий... Дуреха несдержанная! Но я не оставлю Конона,
понимаешь?.. Нет, не понимаешь.
- Почему, - сказал я горько, - понимаю.
- Дурак, наверняка подумал про деньги?.. Я люблю его сильно и... по-настоящему. Я не
знаю, что такое это настоящее, сравнивать не с чем, но я его люблю. Я о нем думаю, я о нем
забочусь. Он... он лучше тебя!.. Понимаешь разницу: влюбиться и полюбить?.. Так вот его я
люблю. И я лучше умру, чем ему сделаю больно.
Я прошептал:
- Вероника... Поверь, я все понимаю. Я плакал сегодня ночью, потому что вижу: труднее
всего тебе. Но что нам делать?
От широкого, как Черное море, шоссе бесшумно начал отслаиваться серый побег
асфальтовой дороги поскромнее, всего на четыре полосы. Машина заучено и заранее
перебралась поближе, пошла по накатанной уже ее колесами дорожке к романтичному
Царицыно.
По сторонам часто мелькали высокие дощатые заборы с надписями "Строительство ведет
СМУ такое-то...". Дважды моя серебряночка жалобно проползала по сужению шоссе, что-то
копают, прокладывают. Я привычно поворчал, все ворчим, потом подумал: а вдруг тянут
оптоволокно? Ведь всегда после таких вот неудобств что-то улучшается! Город становится
краше, это не замечают только зеленые и русская интеллигенция...
Начинаются жаркие дни, поливочные машины попадаются часто, то и дело уборочные
машины, ремонтные рабочие, им успеть бы поскорее выкопать яму, добраться до поврежденной
трубы, отремонтировать и снова закопать, заасфальтировать, чтобы и следа не осталось.
Попадались и просто засыпающие выбоины в асфальте, трещины,
Все для меня, человека, в то время как равнодушной природе до меня, такого
замечательного нет дела. Ей все равно, если меня собьет машина или прибьет подгнившим
деревом. Зато вроде бы бесчеловечный, равнодушный, обезличивающий, гнетущий и т.д. и пр.
город сразу среагирует: приедут машины, начнут спасать, тащить, что-то делать...
Потому я и люблю город, потому что он - для меня. Как вот ноутбук, автомобиль,
стереосистема, кондишен...
Вероника поглядывала в окно, но замечает, как я понял по движению ее глаз,
по-прежнему только зеленую травку, деревья, облака, уродливые камни, а когда шоссе пошло
вверх, и оттуда увидели блеснувший вдали золотой купол церкви, Вероника встрепенулась и
впилась в него взглядом.
Как же, подумал я с нежностью, это ж девятнадцатый или какой-нибудь еще там прошлый
век. Тем эта церковь и примечательна. Не тем, что хороша, а что старая.
Говорят, что, несмотря на то, что уже несколько миллионов лет женщина живет рядом с
человеком, в ее поведении и образе жизни остается еще много загадочного и непонятного. К
примеру, Вероника восторгается этим Царицыным который раз, хотя для меня смотреть одно и
то же, что смеяться над старым анекдотом.
Машина нырнула под тяжеловесный каменный мост, красный, яркий, непривычный. На
зеленом просторе: ровная подстриженная трава и неухоженные хулиганские деревья - мост
смотрится празднично, а я меня в груди, несмотря на горечь, все равно светло и сладкий щем...
Невеселое лицо Вероники постепенно озарялось внутренним светом.
- Как здесь... - сказала она. Запнулась, подбирая слова, пояснила беспомощно: -
Когда я здесь, с меня как будто сваливается весь груз забот!
Знаю, подумал я. Не дурак, потому и стараюсь тебя затащить сюда. Капля твоей радости
- для меня море счастья,
Мы вышли, серебряночка пискнула, сообщая, что сигнализация включена, никаким гадам
не даст вломиться, а если и вломятся, то не в жисть не заведут мотор, так что гуляй, обо мне не
беспокойся.
Трава здесь густая, нестриженая. Царицыно запущено, старые здания постепенно
разрушаются, а тропинка, по которой мы двинулись вглубь усадьбы, едва угадывалась в буйной
траве. Царицыно превращается в ацтекский город, поглощаемый сельвой, и, похоже, пройдут
века, прежде чем его заново отыщет какой-нибудь Маугли...
Я увидел в зелени блеснувший осколок стекла, шагнул. Вероника остановилась, смотрела
с недоумением. А я поднял, это донышко от разбитой бутылки, убивал бы этих гадов, пришлось
отнести в сторону от тропки, там перевернул острием вниз и старательно втоптал, вбил
каблуком в землю.
- Что случилось? - спросила Вероника.
- Да что делать, мусорного ящика нет... А какая-нибудь собака порежет лапы.
Она сказала удивленно:
- Но у тебя же нет собаки!
- Нет, - ответил я. - Все некогда завести...
- Да просто выйти на Птичий рынок!
- Да нет, я ж до поздней ночи на работе. А с псинкой надо гулять... Не знаю, как отец
насчет таких гуляний.
Мне показалось, что в ее глазах недоумение и какой-то вопрос, но потом зашел разговор о
ее квартире, и она оживилась, с восторгом начала рассказывать, как недавно купила первую в
своей жизни стиральную машину, как загрузила белье и сидела больше часа на табуреточке,
смотрела в иллюминатор. Господи, сама стирает! Какая умненькая! Ты ей только скажи, что
кладешь: шелк, ситец или детали от автомобильного мотора, а она сама подогреет воду до
нужной температуры, сама тщательно и бережно вымоет, вычистит.
Расхохоталась, когда рассказывала, как ежедневно ругается с осой, что постоянно летает в
форточку и ворует сладкое. Да не просто ворует, а еще и сердито так на нее жужжит, чтобы не
трогала ее варенье! Мол, она первая нашла.
Я жадно смотрел на ее прекрасное бледное лицо. На щеках проступил слабый румянец,
глаза блестят, полные губы полураскрыты, за ними часто поблескивают ровные белые, как
жемчужины, зубы...
Неожиданно для меня из моей груди вырвался хриплый вопль:
- Вероника!.. Если женщина красива, умна и образованна, то это уже патология и не для
нормальных мужчин. Но я сам ненормальный!.. И мне эти нынешние нормы по фигу. Я люблю
тебя, Вероника! Хоть ты красивая и даже умная...
Она покачала головой, слабо улыбнулась. Краски покинули ее лицо, а глаза стали
печальными.
- Не надо, Андрий, - попросила она тихо. - Не надо об этом...
- Но что нам делать?
- Ничего.
- Ничего?
- Да, - прошептала она. - Может быть, это сумасшествие вскоре нас покинет. Не
сегодня, но... со временем. Остынем, образумимся.
Я сказал горько:
- Образумимся? Станем, как все? "Как лучше"?
Она не ответила, пошла медленно к этим древним руинам из красного кирпича. Говорят,
вместо цемента использовали творог и куриные яйца. Желтки. Тоже повод для восторгов, хотя
для меня лишь признак отсталости технологии...
Я тащился сзади, старался настроить себя на иронический тон, но Вероника идет впереди,
как ангел, указывающий дорогу из царства тьмы, и я никак не мог заставить душу морщить нос,
кривиться, поплевывать в стороны с высоты человека грядущего века.
Совсем редко я замечал вдали таких же туристов, что рассматривали эти нагромождения
камней, фотографировали.
Все эти люди, мелькнула острая мысль - гусеницы. Которые так и не становятся
бабочками. А вот мы, баймеры, наконец-то дозрели до той кондиции, когда свершается
качественный переход. Мы - уже настоящие люди! Имаго. А те, которые не принимают
баймоиндустрии это еще долюди, дочеловеки, субимаго, гусеницы.
Мои губы сами по себе изгибались в насмешливой улыбке. Дворцы, герцоги, графья... Да
любой король отдал бы год жизни за денек в моей двухкомнатной типовухе на моем гребаном
семнадцатом этаже под самой крышей!.. Ни одному королю никакая власть и никакие маги не
сумеют подать в разгар зимы на стол яблок или груш, уж молчу про такие нежные вещи, как
клубника или черешня! Я мне стоит лишь протянуть руку к холодильнику.
Я могу протянуть руку... а то даже не протягивать, а лишь щелкну пультиком, и телевизор
включится. Ни один король не в состоянии посмотреть на свое королевство с высоты птичьего
полета, повидать разные страны света, а мне достаточно лишь попереключать каналы. А такую
курицу, как я жарю в микроволновке, ни один повар не приготовит на их грубых жаровнях!
А что, если сейчас незримо для нас появился бы египтянин, который тесал эти блоки? Вот
смотрит на двух придурков и не может понят: сумасшедшие или просто идиоты? Человек, у
которого на плече в сумке третий пень со ста двадцатью метрами, пишущий дэвэдэ...
восторгается обтесанным камнем?
- А правда, - спросила она внезапно, - что Билл Гейтс - самый известный человек на
Земле?
- Нет, - ответил я почти автоматически, - самый знаменитый человек - его мать, её
вспоминают чаще.
- А что такое процессор Intel Pentium с технологией МММ?
Я грустно улыбнулся, Вероника пытается перевести разговор на что-нибудь нейтральное
или даже близкое мне, но только бы дальше от опасного края пропасти, когда волшебное
безумие охватывает нас, накрывает с головами, как ревущей океанской волной...
- Это не та технология, - ответил я серьезно, - что пирамиды... Просто... совпадение
букв. Это ведь идет из страны, где ничего не знают о нас, наших исканиях, мучениях,
строительствах, находках и потерях... Что делать, в мире нашлась всего лишь
одна-единственная страна, где жители, предоставленные сами себе, не скованные никакими
нравственными путами, сказали ясно и честно... да-да, честно, что не хотят строить
величественные пирамиды, на которые потом будут с восторгом смотреть десять тысяч лет
восхищенные потомки!.. Они сказали, что сами хотят жить в свое удовольствие. А свои
удовольствия эти простые люди понимали в меру своего убогого развития. Потому вместо
пирамид и прочих чудес света, они возделывали свои огороды. Вместо духовных исканий
предпочли гораздо более простые, но понятные им плотские утехи и сделали их доступными,
сняв все ограничения, как церковные, так и светские. Эти люди создали компы, которые у нас
на столах, написали большинство программ, которые мы... гм... лямзим. Я признаю мощь и
высокую мудрость Корана, понимаю высшую справедливость ваххабитов, талибов,
фундаменталистов... но я слишком врос в западную цивилизацию, чтобы обойтись без ее
гаденьких, но таких сладких ценностей. Потому я, человек Интернета, все-таки иду от
цивилизации Запада...
Она переспросила с интересом:
- От? Что так?
- Это значит, - ответил я, - сегодня я весь... почти весь в западе, как мука в патоке.
Можно остаться и глотать, глотать, глотать эту приторную сладость, что лезет уже в уши.
Ее голос был саркастическим:
- Но ты, конечно же, не останешься?
- Я родился в этом мире, - повторил я. - Даже сейчас все еще в нем... Но это не
значит, что я от него ликую. И что я в нем останусь.
- Ого! А что сделаешь? Уйдешь в другой мир?
- Изменю этот, - ответил я.
Она смотрела с улыбой. Только ребенок может такое брякнуть. Но что мне делать, если в
этом мире для нас нет места вдвоем?
Я снова ощутил, что в какие бы высокие дебри ни старался влезть, все равно все дороги
мира ведут к Веронике, и над чем бы ни ломал мозги, даже сквозь нашу байму просвечивает ее
едва уловимый, почти призрачный облик, затем очень медленно наливается красками, плотью,
и вот уже я ни о чем другом не думаю, сердце колотится, как будто я пробежал сто километров,
в ушах шум, голоса, а душа задыхается от нежности, сладкой боли и неясного томления... хотя
вроде бы, что тут еще неясного!.. а в глазах щипает, вот-вот брызнут слезы... Это у меня-то,
который не плакал даже после того, как тупой конь на практике в селе лягнул в помидоры
обеими копытами.
Мы бродили по Царицыно, стараясь не соприкасаться даже руками. Иногда приходилось
подниматься на руины, сокращая путь, Вероника делала вид, что не замечает моей протянутой
руки.
Но силовое поле вокруг нас насыщалось энергией звездных систем помимо нашей воли. Я
уже видел искорки на энергетической пленке, она все ближе, и мы друг к другу все ближе,
голоса наши звучат все глуше, мы стараемся смотреть в разные стороны, торопливо говорим
всякие глупости, банальности, голоса наши дрожат, срываются, мы уже сами не понимаем
своих слов, потому что в ушах нарастает победный рев Зова Космоса...
Потом мы долго держали друг друга в руках. У Вероники на ресницах дрожали слезы.
Сквозь листву пробился луч, прозрачные капельки вспыхнули как жемчужинки, осветили ее
похудевшее лицо.
Царицыно размером с иное европейское государство, мы забрались в такие дебри, что я
уже забеспокоился, найдем ли дорогу обратно сами, или же придется расспрашивать таких же
лохов...
Вероника поглядывала на небо чаще, чем я, сказала пораженно:
- Смотри, какая там туча!
Западная часть неба была угольно-черной. В недрах этого Кузбасса вспыхивали слабые
огоньки, словно на заре электрофикации. Угольный массив разрастался, словно все больше
разведывали недра, а бледные молнии начали обретать нехорошую красноватость.
Грянул гром. Сразу громкий, грохочущий, без всяких предупреждений дальним
ворчанием: мол, иду, разбегайтесь, куры. Вероника взвизгнула, присела от страха, тут же
засмеялась еще звонче, ухватила меня за руку и потащила.
- Не туда! - крикнул я. - Вот дорожка!
- Я знаю прямее, - прокричала она.
Над головой раскололось небо, глыбы с грохотом рушились на землю. Молнии засверкали
разом, я видел, как по дальним деревьям прошел ветер... нет, уже не ветер, это обрушился
ливень. Верхушки нагнулись разом, словно зеленая трава.
Вероника дернула меня в сторону. Там простирал ветви могучий дуб. Я сразу убедился,
что это дуб, под ногами захрустели желуди. Мы успели добежать в самый миг, когда ливень
обрушился сразу со всей мощью.
Мне казалось, что нас накрыло исполинским стеклянным стаканом. Там, по ту сторону
прозрачных стен серая грохочущая стена ливня, дождь как из водопада, а мы здесь под ветвями
дуба, крыша в несколько слоев, но потом холодная капля упала за шиворот, я отодвинулся,
другая упала на плечо, затем еще и еще, уже чаще...
- Бр-р-р-р, - сказала Вероника.
Я обнял ее сзади, вжал в себя, такого же озябшего, обхватил, холод между нами начал
испаряться. Ее плечи зябко передернулись, потом она прижалась ко мне и затихла.
И снова мы в своем сладком безумном мире... И снова раскаленные докрасна галактики
сшибаются с другими звездными скоплениями, вспыхивают сверхновые, а потом накалилась и
взорвалась вся вселенная.
Мы крепко держали друг друга, став одним целым, как гинандроморф. А в том мире, в
который мы вернулись, быстро светлеет, словно мы вместе с дубом выезжаем из туннеля. Стена
кипящей воды, что рушится с неба, быстро уходит. Всю землю захватили невесть откуда
взявшиеся мутные лужи с коричнево-серой водой, на волнах колыхается сор, старые листья,
щепки, даже окурки и бумажки от мороженого.
Глаза Вероники блестели. Волосы намокли, прилипли, тоже блестели. Блузка стала совсем
прозрачной, а озябшая небольшая грудь торчала вызывающе и жалобно разом.
- Давно не было такого дождя!
- Давно, - поспешно согласился я.
- Здорово!
- Здорово, - согласился я, но как-то без особого энтузиазма. Вероника посмотрела
подозрительно.
- Тебе не понравился дождь?
- Как же, как же, - сказал я, - очень понравился. Урожай будет... Да и вообще,
ядреный дождь.
- Ядреный, - согласился она. - Как хорошо... У природы нет плохой погоды.
Я сделал первый шаг, едва удержался на ногах. Подошвы скользят по размокшей глине, а
я не умелец на роликах. Сцепил зубы и начал продвижение. При каждом шаге к подошвам
липнет по новому пуду грязи. Она поднимается победно по краям, уже охватила каждую туфлю
со всех сторон повыше подошвы, поднимается до уровня шнурков...
Хуже того, грязь налипает вместе с травинками, щепочками. Те скрепляют эту массу,
вокруг моих туфель теперь нечто похожее на лыжи первобытных охотников: в диаметре по
метру, ноги приходится держать на таком расстоянии одна от другой, будто у меня в заднице
фурункул с кулак Тайсона.
Мы тащились все тяжелее и тяжелее. Белые туфельки Вероники скрылись под налипшими
со всех сторон жирными комьями.
Асфальтовая дорожка всего в сотне шагов от дуба, но я так измучится, что в самом деле
начал считать шаги, когда же доберусь до этого проклятого удушающего город асфальта,
мерзкого и гадкого, что так обезличивает нас, мешает жить, отгораживает от природы...
которая вот сейчас цепляется за ноги и умоляет не покидать ее.
Когда оставалось всего пять шагов, Вероника поскользнулась, я не успел удержать ее, она
с размаха села на мокрую грязную землю. Я почти упал, но удержался, лишь коснувшись земли
ладонью. Налипло сразу столько, что пока я сдирал другой рукой, измазался весь. Вероника
уже не верещала, а только смотрела большими удивленными глазами.
До асфальта, наконец, остался один шаг. Я сделал этот большой, как китайский скачок в
коммунизм, шаг. Другая нога поехала по грязи. В паху кольнуло, я едва не разодрался в
шпагате, но правая нога уже зацепилась за асфальт. С неимоверным усилием, как выползающий
на берег после кораблекрушения моряк, я перенес на нее вес всего тела. От подошвы тут же
начали отваливаться, как обожравшиеся пиявки, огромные ломти грязи. Я подтянул другую
ногу, потопал, сбивая грязь, долго елозил по асфальту подошвами. За мной на мокром
покрытии тянулся настолько неопрятный желтый след, что я ощутил себя виноватым перед
городом.
И все же я выворачивал ноги так и этак, соскребая остатки грязи. Вероника грациозно
присела и счищала глину щепочкой. Туфельки стали грязно-желтыми до самого верха, на
правой ноге испачкано до самой лодыжки.
Ушедший дождь выбил всю пыль и грязь из асфальта, он заблестел, как составленный из
миллиардов черных агатов. Я топал, и топал, и топал. До чего же приятно чувствовать эту
надежную твердь! Ту самую, которая душит эту природную природу... вот она оставила
грязные следы, ту самую, что обезличивает, расчеловечивает, лишает, давит, душит и все такое!
Серебряночка после дождя блестела, вся перламутровая, яркая, свежая, сегодня обойдусь
без мойки.
Я вытащил брелок, серебряночка приветливо мигнула фарами, веселым щелчком
освободила от запоров двери.
Вероника засмеялась:
- А машина тебя любит!
- Это не машина, - сказал я. - Это тоже... существо.
Я открыл дверь Веронике, она села, но ноги не убрала вовнутрь, долго скребла и чистила
туфли. Я посмотрел на кроссовки, мне тоже с такими ногами просто стыдно переться в
изумительно чистый совершенный мир высоких технологий.
Окна оставил открытым, и, не успели выехать из Царицыно, в этом комфорте, тепле, уюте
- все высохло. Вероника щебетала, как на природе красиво, здорово, и какой чудесный
волшебный изумительный и живительный дождь. Я наслаждался уютом совершенной машины.
И даже поддакивал, что у природы нет плохой погоды, что все прекрасно, что воздух, что
зелень полезна для глаз, что все посвежело и обновилось.
Когда снова выметнулись на МКАД и понеслись, набирая скорость, небо потемнело,
прогрохотал гром. То ли туча вернулась, то ли пришла другая, а то и мы сами догнали ту,
первую.
По крыше заколотили крупные капли, словно по туго натянутой палатке побежали тысячи
рассерженных жуков. Струйки по стеклу помчались прозрачные, но все равно стекло стало
мутным, и весь мир
...Закладка в соц.сетях
