Жанр: Фантастика
Баймер
...ут еще и тараней, чешуя летит во все стороны,
лучи заходящего солнца просачиваются сквозь зеленую крышу листьев и звучно шлепаются на
столешницу красными каплями. Я тоже чувствовал приятную забалделость, тело обмякло,
живот выпятился, я сидел как орангутанг, из которого вдобавок вытащили все кости. Но и в
таком орангутаненном, почти омедузенном теле мозг продолжал кое-как работать, боролся с
видениями, как я хватаю Нюрку за толстый зад, и когда я снова встретился взглядом с
Кононом, в его глазах прочел то же самое.
Он тоже не забыл об игре.
Автобус проламывался сквозь ночь, как шахтерский комбайн через угольный пласт. Я
видел впереди только блеск, это мои огненные мысли летят впереди. По сторонам мелькают как
фаерболы фонари,
Затем трехмерный мир открытых пространств, глаза сразу начали хватать готовые куски
для бэкграундов, что-то придется отрендерить, добавить поддержку теней от трех источников
света... как вот от меня побежали тени от фонаря, рекламного щита и отъехавшего автобуса...
Едва слышные звуки музыки из открытого окна на шестом этаже, это же объемный звук,
но с этим проблем не будет, а вот графика, меняющееся освещение, смена погодных условий,
смена действий юнитов на разной местности, в разные времена года...
Дом надвигался, по сторонам расходились темные валы кустарника, подъезд все ближе, я
же от первого лица, но иногда я переключался на вид со стороны и видел восторженного
юношу с бледным лицом и горящим взором. Такой в прошлое время кидал бомбы в царя, а
теперь слепую прет на крыльцо, не видя развалившиеся ступеньки, ибо перед глазами флопсы,
баги, фичи, спрайты, четыре миллиарда гигапикселей в секунду...
Шторы задвинуты плотно, еще и жалюзи опущены, но я вскочил с трясущимся сердцем
почти сразу, едва голова коснулась подушки. Черт, за это время не выспится и цыпленок, но я
чувствовал, как меня трясет от избытка бодрости, во мне сейчас все сто видов пляски святого
Витта, а еще и спорят, какая из них рулез, а какая мастдай!
В прихожей чуть слышно скрипнул паркет, легонько щелкнул замок двери ванной. Это же
надо подняться вровень с отцом, а он у меня жаворонок! Ну, пусть не чистый, а мутированный,
полужаворонок, но в моем случаем вовсе Чернобыль, когда от жаворонка рождаются совы!
Пока отец в булочную и обратно, успею в Интернет, а то старшее поколение бурчит, что в
телефоне какие-то шорохи. В почтовом ящике емэйл от Аверьяна, пара новостей по железу, два
письма с игровых сайтов, но везде одни и те же новости, пара рекламок... надо поставить
защиту от спама, невесть как заблудившееся письмо из Австрии, предложение заработать,
письмо от служителей Истинно Православной и Единственно Вечной...
Через пару минут замигал огонек аськи, по щенячьи пискнуло. Ткнул курсором, там сразу
побежали строки, где каждое слово пересыпано злыми гримасками: "Ты и не ложился? Я всю
ночь пыталась с тобой связаться!"
Я быстро отстучал:
"Хорошее предложение!: - )))"
"Да пошел бы, озабоченный, - пришел быстрый ответ. - У тебя новая версия квик
тайма есть? А то у меня гейма не тянет, апдейта требует!"
"Заходи, - отстучал я. - Да и новости есть...;о))"
"Занята, - прибежали строки, - а по емеле?"
"Мылом долго, - ответил я, - объемы растут. Цивилизация!"
"Тогда приду, - появились строки. - Только ко мне не лезь и не задирайся, я три дня
буду злой и свирепой!"
"Не нравятся критические дни, - отстучал я, - смени пол".
Но аська уже отрубилась. Это значит, что минут через десять в прихожей прозвучит
требовательная трель. И с какой бы скоростью я ни метнулся к двери, Нинель все равно
язвительно спросит: спустил ли я воду в унитазе, и почему так долго сидел, не веревку ли вчера
проглотил, на которой хотел повеситься? Дело в том, что ей ни в какие дни не надо краситься,
штукатуриться и даже дезодорантиться. Я сам удивился бы, увидь ее накрашенной. Если ей и
краситься, то не подчеркнуть свою яркость, а приглушить, чтобы не пугать тех, кто привык к
простушкам.
Пока Нинель заталкивает в сумку ушастика, без него не выходит даже в булочную, я
дозвонился до Аверьяна. Аверьян еще в постели, но когда я намекнул на сенсационные новости
насчет игры, тут же зашебуршился, прохрипел спросонья: "Бегу!", в трубке запикало.
Нинель пришла позже Аверьяна, злая, как кобра. Оказывается, по дороге забежала в
гастроном, у меня вечно кончается печенье и всякие вкусности к кофе, взяла ветчины для
бутербродов, а там у кассы, представляешь, очередь, как в Англии в бензиновый кризис!
- Ребята, - сказал я торжественно, - вы только сядьте... Я вам рассказывал краем уха,
но щас попадаете!
- Твоя фирма, - предположила Нинель, - не развалилась!
Аверьян поддакнул:
- А тебе еще и жалованье накинули!
- Круче, - ответил я. - Сели? Теперь держись крепче. Щас родео...
И рассказал. Про Конона смолчал, да и не спрашивали, но про то, что мне дан карт-бланш
набрать команду...
Нинель смотрела заворожено, как маленькая девочка на Деда Мороза с большим мешком
за спиной. Аверьян сопел, щупал нижнюю челюсть, глаза то собирались в кучку, то
расходились в стороны так, что мог читать обложки книг на противоположных стенах. Ушастик
недоумевающе мигал зеленым глазом, кричал о своей готовности вместе с любимой хозяйкай
разделать нас с Аверьяном, надрать нам задницы, размазать по стенам, оба моих компа тоже
смотрели всеми индикаторами и, приставив большие виртуальные пальцы к виртуальным
вискам RAMа, махали остальными...
Впервые мы не резались ни в "Хмельницкого", ни в "Аттилу", а вместо этого лазили по
игровым сайтам, жадно считывали новости, а потом попросту копировали на хард, после
прочтем, жадно интересовались анонсами и планами разработчиков.
К отцу явился неизменный Валериан Васильевич, с ним еще двое таких же до жути
интеллигентных, мы слышали, как побренькал их там-там, потом все выбрались на кухню. Нам
тоже приспичило кофе, но мне не хотелось общаться с кроманьонцами, сейчас я на взводе,
что-нибудь да брякну. Через полчаса, когда Нинель уже зевала во весь хорошенький ротик,
двое вежливо попрощались и ушли, но так долго стояли в прихожей, что извылся даже
флегматичный Аверьян.
Дверь, наконец, хлопнула, я метнулся поскорее на кухню, только в последний момент
напустил на себя нужное выражение и вальяжно прошествовал к плите, запоздало поздоровался
с Валерианом Васильевичем,
У нас головы были настолько забиты игрой, возможностью создавать самим, творить, что
не огрызались даже на обычные поучения, что у нынешней молодежи отсутствует культура, а
только харды на уме, а настоящая культура - это сексуальные свободы, битлы, бритоголовые в
желтых одеждах на Тверской, режиссер Крутицкий-Тругебецкий с его постановкой "Войны и
мира", где главные герои в его трактовке - поручик Ржевский и Наташа Ростова...
Нинель делала бутерброды, я молол, засыпал, следил, как поверх коричневой мути
появляется медленно застывающая масса, становится толще, твердеет, потом ее медленно
приподнимает, коричневую кору вспучивают потоки магмы, и вот победные разломы, оттуда
вырываются кипящие потоки...
А Валериан Васильевич, уже с чашкой кофе, приготовленной отцом, вкусно
разглагольствует о прошлых духовных ценностях. Которые, если мне не изменяет память,
совсем недавно были с точки зрения его собственного отца новомодным дерьмом, а истинными
ценностями были Веласкезы, а из танцев - пристойные вальсы.
Мелькнула мысль, что когда-то и вальсы запрещали, как непристойные, танцевали тогда
на расстоянии друг от друга, без касания, всякие там падеграсы да мазурки...
- ...все новое, - проник в сознание свысокауказывающий голос, - как общеизвестно,
лишь хорошо забытое старое...
Нинель смотрела насмешливо, но благовоспитанно молчала. Аверьян остался в комнате,
ждет кофе и бутерброды. Я покрепче стиснул челюсти. Пальцы мои все быстрее двигали
ложечкой, коричневая масса быстро растворяется в горячей воде. Пока только эти совместные
кофепития связывают мой мир и уходящий мир, с которым спорить бесполезно, надо только
выждать, когда он склеит ласты. Хорошо бы что-то придумать вместо кофе, тогда бы я не
слышал этого многозначительного бреда...
Не знаю, что задело мое нутро, возможно, это "общеизвестно", но из меня каркнуло
помимо моей гомосапиенсовой воли:
- Точно?
Валериан Васильевич вскинул красивые брови.
- О забытом? Абсолютно.
Он произнес это "абсолютно" настолько непререкаемо, что во мне поднялась горячая
волна... и откатилась, внезапно оставив холодный пустой берег. А в самом деле, чего я завелся?
Разве это единственная глупость, которую бездумно тиражируют не только идиоты, у которых
слюни до полу, но и всякие бездумники, интеллект которых в этот момент на точке замерзания?
Валериан Васильевич как-то не так расценил мое молчание, но я уже сосредоточенно
разливал кофе по чашкам, ароматная коричневая струя льется красиво, бодрящий запах уже
просочился в кровь, проник в мозг, наполнил, все тело оживает, а глаза неотрывно следят за
поднимающейся шапкой из светло-коричневых пузырьков.
Отец подбадривающе сказал Валериану Васильевичу:
- Ты прав, все возвращается на круги своя. Ничего нет нового под луной. И все новое,
конечно же, лишь хорошо забытое старое.
Я взял свою чашку, поклонился:
- Извините, мне надо сделать кое-какую работу на завтра. Уверен, что вы отыщете
аналогию анекдотам про поручика Ржевского среди древнеегипетского юмора. Но как насчет
самого простого: падает компьютер с десятого этажа и думает, вот бы сейчас зависнуть...
У двери я оглянулся с нехорошей злорадностью, Нинель ткнула мне в спину тарелкой с
горкой бутербродов. Сам понимаю, что нехорошо, я же сильнее, умнее, а они всего лишь двое
кроманьонцев, два хороших добрых кроманьонца, что хотят мне добра. И отлично
образованных для своего кроманьонского века. Вот только очень агрессивно хотят мне добра. В
своем понимании добра.
- Зависнуть? - переспросил отец с недоумением. - На чем зависнуть? На бельевой
веревке, протянутой этажом ниже?.. Так все ж понятно, только не очень ваш юмор тонок и
изящен...
Я ощутил стыд, будто ударил ребенка, выдавил виноватую улыбку и поспешно попятился
из кухни.
Глава 23
Прошла неделя. Все дни я горел, как Тристан, который вломился к магам, адептам
фаерболизма. Все во мне дергалось в канкане святого Витте, мысли носились как спугнутые
тараканы после удара кувалдой по миске.
Я продолжал приезжать рано утром и уезжал поздно вечером, хотя необходимости уже не
было. Все работает, Конон сам иногда заглядывал в операторскую, переключал с экрана на
экран, рассматривал свой особняк издали со всех ракурсов, подходы к нему. Камеры еще и
внутри особняка, перекрывая входы-выходы, по одной в каждой важной комнате, а в этой,
операторской, даже две неотрывно наблюдают за каждым нашим движением.
Знаю, моего отца такая тотальная слежка привела бы в ужас. Он взорвался бы от
благородного негодования, как термояд, но я, человек не современный, а ультрасовременный,
уже понимаю, что подобная тотальная слежка - благо. Мне уже сейчас плевать, что кто-то
подсмотрит, как я ковыряюсь в носу, тужусь на толчке или ставлю на четыре точки архимеда
только что встреченную девчонку, имя не спросил, да и ей мое тоже знать - только память
засорять лишними файлами. Полный контроль неизбежен, его надо принять как должное, но
зато абсолютное большинство преступлений можно будет пресечь в зародыше. И когда все
могут видеть у всех все, то уже никому не придет в голову со злорадством показывать соседу
фотку его голой жены или дочери.
Да, мир станет благополучнее, даже скучнее, ибо трудно будет прелюбодействовать,
ходить налево, блудить. Либо это прелюбодейство станет узаконенным - не рубить же головы
всем подряд! - но и тогда мир станет скучным, потеряв прелесть нарушения запретов.
Впрочем, что загадывать далеко, человек найдет, что нарушать. А пока что я
продемонстрировал Конону работу телекамер, сходил в Интернет, пошарил на предмет
полезных утилит, за ночь их высыпается в Сеть десятки тысяч, только вылавливай
необходимые, в самом деле, выловил парочку и тут же апгрейдил следящую систему, а для
ночного сканирования скачал патчик и тут же поставил заплатку.
Конон снова исчез на пару дней, вернулся похудевший, усталый, сильно загорелый,
словно с утра до вечера был на той же охоте в поле, заглянул к нам в операторскую, посмотрел,
как я демонстрирую работу пропатченных программ, кивнул, сказал:
- Нет, на кухню не переключай.
- Правильно, - сказал Сергей глубокомысленно, - приличные люди не говорят о
кухне. Но правда, что там делает Нюрка...
- Вот это как раз и не надо, - сказал Конон строго. - Ладно, Андрий, пойдем, у меня к
тебе разговор. Кстати, у тебя права есть?
Я поспешил за ним следом петушком-петушком, как и должен за большим начальником
мелкий служащий, отрапортовал бодро:
- Только гражданские!
Он так изумился, что даже оглянулся:
- А что это?
- Ну, право на труд, свободу религии... Говорят, есть право не отвечать на вопросы, но
что-то не верю...
- Правильно делаешь, - одобрил он. - Попробуй мне не ответить! Нет, я про
автомобильные права.
- У меня только те, которые все имеют!
- Бедные права, - проворчал он, - кто их только не имеет. Автомобильных, значитца,
нет...
- Откуда? У меня сроду даже велосипеда не было.
- Да теперь в школах выдают. Да не велосипеды... Ладно, гражданские свои засунь себе
в... чтоб их имели лучше, а вот на вождение тачки надо получить. С этим тоже нетрудно, у
меня схвачено, сделают раньше, чем научишься ездить. А водить машину научит Сергей.
- Да надо ли, - слабо возразил я, но очень слабо. Против машины возражать как-то
трудно. - Я не хочу, чтобы это ложилось каким-то финансовым бременем на игру...
Он отмахнулся:
- Никто покупать тебе машину и не собирается! Размечтался. Старенькую возьмешь. И
офис снимать для тебя не собираюсь. Просто выделим комнатку в одном из... моих помещений.
Просто ты теперь глава одного из подразделений. Хоть хилого и вообще экспериментального,
но все же должон отличаться от рядовых, кто на метро да на трамвайчике!
Мы подходили к его кабинету, я как-то невольно выпрямил спину. Со стороны
полупрозрачной и ставшей нематериальной фигуры Конона все еще идет звук на уровне первых
саундбластеров, но я уже ничего не слышал, ибо вот-вот девушка в очках с розовыми стеклами
вскинет... нет, просто поднимет голову, глаза ее строгие, лицо чистое и безукоризненное, как у
снежной королевы. Ее взгляд сразу же отыщет меня... ну, пусть не сразу, но все же посмотрит,
я оживу, оживу...
Дверь даже не отворилась, а как бы исчезла, как в дьябле, или я просто ни хрена не
замечаю, комната залита ярким солнечным светом, что меня не удивило: ангелы сами излучают
свет. Вероника вскинула голову, глаза ее, против ожидания, сразу поймали меня в прицел, но
тут же я рухнул в бездонную пропасть, где мрак, тьма, холод и вечная сырость - Вероника
перевела взгляд на Конона, голос ее прозвучал не столько нейтрально, а чересчур заботливо,
гораздо заботливее, чем должна говорить секретарша, пусть даже личная, персональная,
бытовая:
- Илья Юрьевич, вам звонил Колесников. Просил перезвонить, когда освободитесь.
Он поморщился, кивнул:
- Хорошо. Я возьму в кабинете. Ко мне пока никого не пускайте. А ты, Андрий, посиди
пока здесь.
Мановением длани отправил меня куда-то в угол. Вероника смотрела без любопытства. Я
тоже изо всех сил старался смотреть на нее, как на секретаршу, что знает три команды:
"стоять", "лежать" и "факс". Основное назначение всех секретарш - создавать шефу условия
для работы. Это значит, что если устал, должна подать кофе даже без его напоминания. Если у
него гормоны начинают мешать работе мозга, тут же должна привести в гормональное
равновесие. Более того, точно так же, как хороший секретарь подает заработавшемуся шефу
кофе и бутерброд, доверяя своему чутью и опыту, так и за гормональным она должна следить
тоже без напоминаний. Ее хозяин должен быть информирован, накормлен, бодр, помнить обо
всех встречах, а при взгляде на входящую в кабинет женщину не должен представлять, как он
ее поставит, перевернет...
Судя по ее идеальной фигуре, она вполне может обеспечить Конону гормональное
равновесие, а если судить по умному строгому лицу, она в состоянии отбирать для нанимателя
интересующую его почту, а остальной рекламный мусор выбрасывать в корзину.
Она внимательно посмотрела мне в глаза:
- Вам что-то нужно?
- Да нет, - пробормотал я. - Я просто... жду. Мне Илья Юрьевич велел подождать
здесь.
Она милостиво наклонила голову. У нее это получилось по-королевски, красиво, с
достоинством. Ее серые глаза выглядели строгими, понимающими, только губы показались мне
чересчур полными, даже толстыми. Таких в старину звали вафельницами.
- Ждите, - разрешила она. - Если это надолго, то я могу сделать кофе. Если, конечно,
вы уже допущены до такого ритуала.
Я не сразу понял, что она шутит, лицо ее оставалось аристократически строгим. Ответить
не успел, да и не нашелся сразу, я из тех умников, кто долго шарит в карманах, перебирая сто
тысяч слов, ведь за словом в карман не лезут только убогие, у которых наготове десяток фраз
Эллика-людоеда, а я самый крутой остроумец уже на лестнице, а то и на улице, за два квартала
от того места, где надо мной насмеялись...
Открылась дверь, вошел человек, в котором я сразу признал бухгалтера. Он даже больше
походил на деревенского счетовода, а еще такими изображали в старых фильмах мелких
партийных работников: плотненький, в свободном белом костюме, круглое розовое лицо,
белый картуз пятидесятых годов, под рукой раздутый объемистый портфель, уже потерявший
цвет и форму.
- Здравствуй, Вероника, - сказал он скрипучим, как ножом по стеклу, голосом. - Как
ты загорела... Даже жаль!
- Почему? - удивилась она.
- Ну, такая аристократка, а почернела, как простая крестьянка.
Он начал выкладывать на соседний стол пухлые папки, книги, растрепанные брошюры,
целый набор ручек, хотя в нагрудном кармане торчат колпачки паркеровских штучек. Я с
любопытством ждал, когда же появятся легендарные счеты, это такой калькулятор в
деревянной рамке, где по проволочкам бегают крашеные деревянные колесики. Не сами
бегают, конечно, их надо пальцами туды-сюды.
Наконец он обратил взор на меня. Изучал несколько мгновений, я молча выдерживал его
взгляд. Сейчас меня почему-то больше интересовало, как меня видит эта почерневшая
аристократка.
Человек, похожий на бухгалтера, представился:
- Николай Николаевич Хренсман. Как говорится, нет такого слова в русском языке,
которое не могло бы стать фамилией еврея! Я тот, кто постоянно ворует деньги хозяина и
постоянно переводит на свои заграничные счета. Документацию запутал, налоги не плачу, но и
хозяину тоже шиш. Словом, вот такое я говно. Илья Юрьевич велел мне взять и вас под свой
контроль. Я имею в виду всю финансовую часть, что касается задуманной им... фу, некой игры.
Сердце мое радостно прыгнуло. Кровь бросилась к щекам, я уловил ее жар, а я не так
загорел, как эта аристократка, на мне все как на дрозофиле, и от этой мысли мне стало еще
жарче, а уши вспыхнули как бенгальские огоньки.
Я развел руками.
- Но, если учесть, что я в бухгалтерии полный ноль... и не собираюсь учиться, то будем
как-то уживаться. Я подпишу все бумаги, кроме смертного приговора.
Хренсман удивился:
- Вы против смертных приговоров?
- Применительно к себе, - объяснил я. - А всяких там негров, евреев, коммунистов и
цыган - всегда пожалуйста! А теперь еще и лиц кавказской национальности. И юсовцев, само
собой.
Он кивнул:
- Тогда сработаемся. Я не коммунист и не еврей, что странно, теперь все евреи, и не
лицо... Вроде бы даже не совсем негр, хотя пашу все-таки как бушмен на плантации.
В приемную вошел Сергей, по-свойски кивнул секретарше, бухгалтер не оглянулся,
Сергей сказал насмешливо:
- Да негры теперь не очень-то пашут! Им интереснее получить пособие по безработице,
его хватает, а в остальное время нюхать коку и репить.
- А я старый негр, - пояснил бухгалтер. - Который еще на плантации. Под кнутом
плантатора... гм... из обкома партии. Ну, словом, раз уж вы, Андрий, теперь элпээрик, то на все
покупки берите чеки, их сдавайте мне. У нас все-таки... или все еще - плановое хозяйство.
Сергей спросил тупо:
- Что такое элпээрик?
- ЛПР - лицо, принимающее решения, - расшифровал Хренсман. - Так говорили в
далекие 90-е... Еще в прошлом, двадцатом веке. Ах, он все еще не закончился? Все равно это
было в прошлом двадцатом, а не в этом двадцатом! Берите все чеки, все накладные, а на что не
сможете, или вам просто не дадут, у нас еще та экономика, то просто записывайте... Даже если
заправили полный бак, а чек на бензоколонке не дали, вы уж, пожалуйста, эти расходы
запишите, чтобы я не подумал, будто на пропой вот этому мордовороту с расплюснутым носом.
Он вам, наверное, рассказывал, что профессиональным боксером выступал и потому него такой
нос? Враки! Он подрабатывал мытьем окон в публичном доме.
Сергей хрюкнул недовольно.
- Понабирали тут Хренсманов, Ваксбергов да Айсбергов, чтобы честные русские
титаники тонули!.. Ладно-ладно, я тебе это припомню, чубайсник. Андрий, давай-ка собирайся.
Сегодня не я в твоем распоряжении, а ты в моем. Уж я тобой нараспоряжусь... Я тебе
припомню мои безответные овечьи слезы, когда ты меня семнадцать раз...
Он любовно подул на огромный кулак, оценивающе уставился в мою челюсть. Бухгалтер
спросил Веронику:
- К Илье Юрьевичу можно?
- Подождите, - сказала она. - У него важный разговор по телефону.
Он присел у стола и смиренно просматривал свои бумаги, а я вышел за Сергеем. Молча,
поглядывая на меня исподлобья, вывел меня во двор.
- Жди здесь, - велел он.
Я ждал, рассматривал хорошо отрендеренный двор, в голове все крутилось насчет игры,
бухгалтера, набора команды, но поверх всего всплывало строгое аристократические лицо, и
весь мир терял краски, растушевывался, оставалось только это лицо, я начинал его менять,
раздвигать губы в приветливой улыбке...
...сзади бибинуло, я подпрыгнул. В полуметре от моего зада остановилась сверкающая
машина. Иномарка. Сквозь яркие, как бегающее пламя, блики на лобовом стекле рассмотрел
Сергея, он махал мне рукой.
Я подошел слева, попытался открыть, не смог, тогда он наклонился и сам толкнул дверцу.
Я сел рядом.
- Это твоя машина, - сказал он. - Знакомься! Оппель-вектра. Ей уже девять лет, но
состояние хорошее, еще послужит. Здесь нет наворотов, вроде автоматической коробки передач
или сервоусилителя руля, но тебе это ни к чему, надо свои мускулы развивать, а то у тебя как у
червяка... Вот смотри пока за мной, а когда доберемся до площадки, там уже я с тебя глаз не
спущу.
Я думал, он говорит о какой-то особой площадке, где учат начинающих, эдаком
заасфальтированном полигоне с высокими заборами из толстых шин, но он проехал совсем
недалеко, остановил на крохотной поляне, где со всех сторон высились угрожающе толстые,
как спецназовцы в бронекостюмах, раскоряченные деревья.
- Вот, - сказал он бодро, - наш полигон. Не ехать же, в самом деле, в город? Как
думаешь, а?
- Да-да, конечно, - сказал я уныло. - А ты уверен, что в этой клетке можно вообще
развернуться?
Он захохотал:
- Да это же пампасы!.. Бескрайняя саванна!.. Простор, куда ни глянь... Ладно, вот
смотри, я сделаю круг, а потом поменяемся местами.
Я знаю, что я двужильный, когда дело касается компа, но чтоб двенадцать часов крутить
руль, жать на педали, переключать сцепление, и все это на нервах... но я крутил, переключал,
тормозил, разворачивался, учился давать задний ход.
На второй день обучения Сергей приглядывался ко мне со странным вниманием. Сказал,
наконец:
- Ладно, вижу, что знаешь, где у машины заднее лобовое стекло. Давай выезжай во-о-он
туда!
- Ты что? - испугался я. - Там же дорога!
- Ничего, - ответил он хладнокровно. - Дуй, я тебе говорю.
Я кое-как вырулил, дорога вообще-то пустынная, здесь за городом не то движение, что на
Тверской, но все же я трясся всякий раз, когда показывалась встречная машина, а дорога
казалась невероятно узкой, и вот-вот столкнемся лоб в лоб...
- Прибавь скорость, - наконец велел Сергей. - Давай-давай, не робей... Обделаешься
легким испугом, если здесь. Вон там выезд на Окружную. Там вообще не страшно, скорости
дай боже! Если что, то сразу, мучиться не будешь...
На Окружной, в самом деле, проще, ибо дорога бархатная, не пугает тряска, а руль не
стремится вырваться из рук. Да и светофоров нет, а встречный поток где-то другом мире, а
здесь то и дело мимо проскакивают как пули блестящие машины. Впечатление такое, что мы
стоим на месте, хотя на спидометре уже за восемьдесят.
Сергей следил внимательно не столько за моими руками, как за моим лицом.
- Неплохо, - определил он. - А теперь вон там будет спуск...
- Ты чего? - испугался я. - Это же Волоколамка!
- А ты думаешь прожить, не побывав в Москве?
Я снизил скорость, машина с преувеличенной охотой свернула. Дальше трасса не такая
оживленная, но зато сузилась, а вдали мерцает красный свет. К счастью, пока я добирался до
перекрестка, красный сменился зеленым, не пришлось выказывать искусство плавного
торможения. Со вторым повезло меньше, но я довольно сносно затормозил, а на следующей
улочке не пропустил нахала, который решил, что ученик уступит дорогу в любом случае, даже
если главная улица у меня.
Сергей наблюдал одобрительно, хоть на этот раз заметно нервничал. Я видел, как его руки
дергались, готовые перехватить руль. Поинтересовался:
- Откуда знаешь? Этому я еще не учил.
- Всю ночь ездил, - ответил я измученно.
- Ух ты! Маладец. На чьей машине?
Я удивился, с некоторым оскорбленным достоинством позволил себе дернуть плечом:
- На своей, ессно.
Теперь удивился Сергей:
- У тебя своя?
- Сорок две штуки, - ответил я равнодушно.
Он не поверил, поинтересовался:
- Больше, чем у Брежнева? А что за марки?
- Да все из верхних строк топ-листа. От "ягуара" до "пиццикато".
- Где ж они у тебя стоят?
- В
...Закладка в соц.сетях
