Жанр: Фантастика
Войны вис 3. Белая змея
...чий, - произнес подошедший капитан. - Тот, кто почти умер.
Только это ложь. Взгляни на себя. Какая-то легкая рана, я видел такое раньше - кровь, и
ничего более. Тебя исцелила эта ведьма, да?
- Да, - ответил он и задрожал.
- Что ж, - усмехнулся капитан, - если ты хотел отблагодарить ее, как подобает в
Застис, то проиграл в третий раз.
Они спрашивали, зачем он здесь, но Чакор и сам не знал этого. Дрожа от гнева, он не
мог понять, что это значит. Разносящуюся вокруг похоронную песнь он тоже не разобрал,
как-то пропустив даже ее имя, а может быть, и не желая его узнавать.
Так или иначе, был ли он всего лишь легко ранен или тут крылось нечто иное, но
стражи явно не хотели обидеть его и позволили ему пройти в храм. Корл нашел жреца -
шансарцы держались мужского начала, в отличие от канона Равнин, который был
смешанным, женским и мужским, признавая жриц определенного назначения. Жрец
оказался смуглым полукровкой.
Чакор осведомился о времени погребения. В самом деле, о чем еще он мог спросить?
Он не решался подойти ближе к ее телу, даже если бы ему позволили. Видел ли он ее как
следует живой? Эта белизна, словно не лица, а черепа, и прикосновение руки света...
Во дворе стоял небольшой алтарь, совершенно лишенный каких-либо изображений
- лишь пламя, полыхающее в стеклянной чаше. Оно вздымалось очень ровно и спокойно.
Чакор обошел вокруг него, затем опустился на скамью и провалился в сон, пока некий
шум со стороны солдат не разбудил его. Тогда он поднялся и снова стал бродить.
Когда кто-то вошел во двор у него за спиной, Чакор решил, что жрец пришел
предупредить его о начале шествия или о необходимости уйти и ждать в роще. Он
обернулся, чувствуя, как нарастает в нем раздражение, и увидел меж двух колонн
Лидийца, наблюдающего за ним и спокойного, как пламя на алтаре.
В этот миг каждый из них, казалось, пытался понять, что делает здесь другой. Но ни
один не произнес ни слова и не усомнился в правах второго.
Лидиец кивнул ему, словно человеку, с которым обменялся несколькими
незначащими фразами на каком-то званом ужине. Подойдя к скамье, он плавным
движением опустился на нее и замер, невыразительный и прекрасный, как резная статуя,
присыпанная золотом и зачем-то облаченная в хороший простой плащ.
"Этот человек убил меня. А здесь лежит тело той, что вернула меня к жизни", -
подумал Чакор и громко рассмеялся, что по меркам Корла было неуважением к обряду.
Подумав об этом, он рассмеялся еще сильнее. Затем у него в голове пронеслось: "А
нашему герою тоже нет дела до шалианской богини".
Отсмеявшись, Чакор ушел ждать в циббовую рощу, встав на некотором расстоянии
от солдат.
Статуя Ашары привлекла внимание Регера лишь на несколько мгновений. Он часто
видел изображения богов в городских храмах: Рорн с гривой черных морских волн,
Зардук, в животе которого горел огонь, и Дайгот у входа на стадион - воин с мечом в
руке и победой на челе. Изредка на рынке ему случалось пройти мимо маленьких
изображения Ашары-Анак. Он помнил форму статуи, и здесь была именно она, только
где-то на локоть выше его. Ее белая кожа выглядела ненастоящей. Ее волосы были желтозолотыми,
а глаза - двумя дисками из цитрина. Восемь рук делали ее плечи
неестественно широкими. Ее рыбий хвост происходил из Шансара, но был покрыт узором,
подобным змеиной чешуе, и густо усажен драгоценными камнями. Должно быть, она
стоила несколько мешков монет. На свой лад она была даже красива. Но Регер не мог
признать, что она - само Сущее, как идолы его расы, всегда скопированные с мужчин
или женщин.
Ашара-Анак даже отдаленно не напоминала Аз'тиру.
Она не сообщила ему, когда будут ее похороны, поэтому он прогулялся через весь
город к шалианскому храму и выяснил это там. Затем, поскольку у него еще оставалась
масса времени, он вернулся на стадион, чтобы вычистить и накормить упряжку
хиддраксов и усиленно потренироваться в одиночестве. Его рука работала превосходно.
Рана затянулась и теперь выглядела как десятидневный рубец здорового темного цвета.
Регер не стал показывать ее хирургу со стадиона, который мог понять, что все зажило
слишком быстро. Сегодня утром надежный человек с улицы Мечей без лишних вопросов
снял ему шов.
Похоже, обладания ею хватило, чтобы исцелиться. Хватило ее очарования, ее любви.
Но в отличие от корла, у Регера, похоже, останется шрам. В память о ней.
Увидев Чакора в храмовом дворе, Регер понял, почему тот здесь, но не выразил
удивления неожиданной компанией, как этот мальчишка. Когда корл засмеялся, Регер,
припомнив гонки колесниц, подумал: "Он делает так, когда чувствует уверенность в
сердце сомнения. В чем же он уверен?" Там, на арене, корл видел, как меч превратился в
змею. Забыл ли он это? Или вспомнил? И не над этим ли он смеется?
На верхних улицах говорили, что в заливе горит море. Группы людей отправлялись
взглянуть на это, некоторые - с флягами вина и корзинами еды, собираясь провести ночь
на берегу или на стене. Те, кто возвращался оттуда, выглядели куда менее радостными.
Регер не придал этому особого значения, отметив лишь сияние неба, затмившее даже
Застис, и грозу, не выходящую на берег.
Когда корл ушел, Регер снова встал, подошел к пустому алтарю и уставился в пламя.
Аз'тира, по-видимому, поклонялась змеиной богине. Он дотронулся до поверхности
алтаря.
- Будь для нее тем, в чем она нуждается больше всего, - сказал он в тишине. -
Завтра, госпожа, я принесу тебе кое-что. Не то, что приносят остальные. Я попрошу и
принесу тебе кое-что хорошее.
Он не смог бы сказать это изваянию в храме, пока на миг, отбросив нереальность
образа, не предположил, что Она слышит его.
Когда он повернулся, меж колоннами появился жрец и жестом пригласил его за
собой. Время пришло.
Проходя над городом по вершинам холмов, Могильная улица постепенно пролагала
себе путь сквозь годы. Богатые саардсинцы, застолбившие там места под свои посмертные
обиталища, приказали вымостить ее и содержать в порядке. Повсюду были высажены
тенистые деревья и благоуханные кусты, а меж гробниц, поверхность которых украшали
сцены веселья, стояли статуи, алтари и памятники. Между тем на нижней, юго-западной
стороне разбивали шатры и строили лачуги из скверного кирпича астрологи, чудотворцы,
маги и служители темных культов. Город Смерти разрастался.
Могильная улица начиналась сразу за циббовой рощей. Участники погребальных
церемоний неизменно бывали потрясены, вступив на одну из аллей знати, загадочно
тихих, но отнюдь не темных - множество больших мавзолеев освещали фонари, горящие
в высоких портиках или в какой-нибудь мраморной руке. Сторожа Могильной улицы
честно отрабатывали свое жалованье.
Гроза над морем утихла. Время от времени в просветах между деревьями и камнями
бесшумно сверкали далекие молнии. Город наконец-то погрузился в глубокую тень и
скользил по ее снам в предчувствии рассвета. Застис замерла в небе. Отсветы фонарей
вдоль берега и на пристани обменивались своими обычными знаками. Одно-два одиноких
окна и факелы на крыше храма Зардука сверкали во тьме, словно желтые жемчужины. В
старой столице, Саардосе, каждую ночь загорались огни маяков, предупреждая плывущих
по западному океану, что надо зайти в порт, пока Эарл не поглотил их. Но теперь Эарл
стал легендой - или состоянием души.
В ночи витало какое-то особенное безмолвие. У подножия холма залаяли несколько
собак, отовсюду донеслись отклики. Но в тишине их голоса звучали нелепо, и собачий хор
быстро умолк, задушенный ночью.
Шалианские жрецы несли факелы и негромко звонили в колокольчики. В самой их
гуще двигались носилки с телом, завернутым в ткань. Факелы чуть дымили. Ветер утих.
Солдаты наместника, чувствующие себя лишними и обиженные, но готовые ко всему,
тащились следом, поскольку по этому пути не позволялось ехать верхом. Они не
скрывали недовольства тем, что кто-то явился на эти похороны, и в особенности тем, что
один из этих людей - Лидиец. Но несмотря на это он и корл молча шли сзади, плечом к
плечу.
Погребения людей зрелищ располагались на самом верхнем конце улицы. Они
занимали свой особый квартал в этом городе смерти - расписные гробницы-дворцы
знаменитых куртизанок с вырезанными на дверях розами, павильоны победителей,
украшенные колесами колесниц и расколотыми щитами. Факелы выхватывали из тени
деревьев многообещающие эпитафии: "Ты жив, а я умер, но моя жизнь была лучше
твоей", "Я поцеловал солнце. Этого достаточно". Или, не менее сладостно, золотыми
буквами на табличке у ног бронзовой танцовщицы, среди опавших листьев: "Меня
любили".
На гробнице Пандав, стоящей далеко вверх по склону среди цветущего алоэ, не было
надписей. Купол из черного камня вызывал в памяти у любого, кто его видел, город-улей
на утесе, Ханассор.
Дверь склепа, массивный камень, двигающийся по желобам, была открыта. Жрецы с
носилками, факелами и колокольчиками вошли внутрь.
Тишина легла на улицу мертвых, словно одеяло. На мили вокруг не слышалось ни
звука.
- Что-то не так, ваша честь, - внезапно подал голос один из солдат.
- Да, позади кто-то есть, - добавил другой. - И, судя по шуму, поднимается к
нам.
Они прислушались. Там, в ночи, в некотором отдалении, по Могильной улице
галопом скакали хиддраксы или даже лошади. И доносился еще какой-то звук, словно они
тащили за собой нечто тяжелое и грохочущее.
- Смею думать, это за две или три мили отсюда, - заметил капитан.
Его отряд застыл с руками на рукояти мечей, прикидывая, какова возможность
пустить их в ход. Это была их работа, которую они хорошо знали. И тут стук копыт и
грохот пропали так же внезапно, как и начались. Вся упряжка как будто провалилась в
никуда. Один из солдат помянул богов.
- Призраки, что ли? - он посмотрел на Лидийца, который много раз приносил ему
выигрыш в ставках.
Все замерли в ожидании - десять солдат, капитан, принц Корла и герой стадионов
Саардсинмеи, в то время как от гробницы струился неясный свет и доносились отрывки
чуждых молитв.
Затем неистовые всадники снова явились на Могильную улицу. Стук копыт
приближался к ним. Через пару мгновений все осознали, что не так в происходящем -
топот и грохот колесниц доносятся у них из-под ног, из недр земли.
И тогда земля дернулась.
Чувствуя себя подавленным, Катемвал был рад возможности посидеть за вином со
старыми друзьями. Как и он, они сами добились всего от жизни благодаря удаче и
мастерству, торговле и приключениям, в которых прошла их молодость. Вместе с
саардсинским торговцем зерном Катемвал однажды охотился на волков. А путешествуя с
добытчиком мехов из Кандиса, стал свидетелем двух законных, но от того не менее диких
поединков между пятью братьями, делившими добро погибшего отца. Лишь один из
братьев посмел пойти на убийство - этот заговорщик не умел проигрывать.
Вспоминая об этом и об иных делах прежних дней, приятели прогуливались, отослав
носилки, по пути заглянув в пару приличных таверн, чтобы поужинать и выпить.
Несомненно, ближе к утру Звезда и искры воспоминаний о молодости приведут их в
публичный дом, где они и закончат эту ночь.
В самом начале своей прогулки друзья тоже прошлись до гавани, чтобы взглянуть на
океан. Множество народу поступило так же, а кое-кто даже устроил пикник на берегу.
Однако большая часть собравшихся выглядела отнюдь не радостно. Наделенные
мудростью путешественников, повидавших много чудес, и размягченные вином, приятели
решили, что пылающий океан любопытен, но не представляет угрозы. Они успокаивали
растерянных людей - это какая-то причуда воздушных потоков, из-за которой передний
край грозы спустился непривычно низко. О да... Над поверхностью моря все еще качался
один из огненных шаров. Хотя среди них были моряки, которые клялись, что эта штука -
порождение демонов, многие склонны были считать его всего лишь редкой
разновидностью молнии. Придя к такому выводу, друзья двинулись дальше по нелегкой
тропе удовольствий.
Незадолго до утра, ощутив, что жар молодости иссяк, а самочувствие ухудшается,
Катемвал нанял мальчика с факелом и направился домой.
Со стороны моря к небесам все еще поднимались внушающие страх потоки света,
ясно различимые между по-южному высоких крыш и стен садов.
Может быть, боги тоже решили немного развлечься - на свой лад. Они живут вечно
и, наверное, скучают. Людей же избавляют от скуки мысли о краткости своего бытия.
Катемвалу должно было исполниться семьдесят шесть, а Висам случалось прожить и
подольше. Его отец умер ста пятнадцати лет от роду, но к тому времени его совсем
замучили болезни. "Что ж, дорогой, еще несколько таких ночей, и ты рискуешь не
встретить семьдесят шестой день рождения", - подумал Катемвал, следуя за ярким
светлячком факела.
Но он сам не верил в это. Сон и кружка молока с пряностями приведут его в
порядок. Тем более что рана Регера каким-то образом зажила, а ведьма мертва - он был
уверен в этом, как если бы сам видел ее мертвой.
Они дошли до лестницы, ведущей к улице Драгоценных Камней, мальчик с факелом
прыгал впереди, когда с берега неожиданно донесся ужасающий грохот. Он расколол
ночь, заставляя глохнуть уши.
- Что там такое в порту? - воскликнул Катемвал. - Перевернулся один из
кораблей с маслом?
Испуганный мальчик, уронив факел на ступени, обернулся в сторону моря, сейчас
скрытого от них домами. Катемвал тоже обернулся. Позади в окнах домов заплясал свет.
"Нет, не пойду смотреть на это. Мне нужно в постель..." - пронеслось в мозгу у
Катемвала.
Затем он упал.
Он не мог объяснить, почему это случилось. Ударившись о ступени, он ушибся
головой и тупо подумал: "Больно, как ни крути, где же справедливость?" Но затем
камень, на котором он лежал, пронизал его тело ритмичной дрожью, и Катемвал снова
упал. Новый удар ошеломил его, и мир смешался, став безумной и загадочной вселенной,
где стены подпрыгивают до неба, а потом накатил ужасающий сумасшедший звук,
смешанный со звоном колоколов и криками ужаса, стирая, раскалывая и дробя в осколки
все на своем пути...
Поскольку кран до сих пор не починили, колонна-дерево все еще возвышалась на
сцене. Она стала осью вечернего разлада в театре, вместе с леопардами, которые во время
выступления в танце Ясмат нервничали и не слушались. Сама Пандав невозмутимо
отработала обычную программу - тело подчинялось ей, словно черная веревка. Когда
закончилась репетиция, ночь уже почти уступила место дню. Однако актер, бывший
любовником Пандав, уговорил ее снова уединиться в барабане колонны.
- Ты никогда не издаешь никаких звуков, только вздыхаешь, - недовольно
заметил он, когда все закончилось. - Неужели тебе не нравится то, что я делаю?
Будучи вежлива в близости, Пандав задумалась над ответом, который мог бы
смягчить его павлинью душу. Но тут необходимость в ответе отпала сама собой.
- Соски смерти, какая-то свинья крутит нас этим разломанным краном! - завопил
павлин, разрываясь между гневом и страхом. - Кто-то пытается убить меня... этот Эпос,
который хочет занять мое место! Эпос! Чтоб ты провалился в Эарл, грязный пес!
Барабан раскачивался туда-сюда. Любовников швыряло то в руки друг другу, то на
мягкую внутреннюю обивку. В конце концов колонна завертелась. Сквозь тошноту двое
почувствовали, что их пристанище опрокидывается. Как и в других случаях, он шумел
куда больше, чем она. Падение было сильным, но не смертельным - их защитил барабан,
смягчивший удар. Теперь они катились. Актер кричал и размахивал руками.
- Уймись, безмозглый, - резко приказала Пандав. - Если ударишь меня еще раз, я
выцарапаю тебе глаза.
- Ты, закорианская свинья, не смей прикасаться когтями к моему лицу!..
В этот миг, содрогнувшись, колонна со скрежетом остановилась.
Все это длилось меньше минуты. Задыхаясь, актер, жалкий в своей ярости, возился
поверх Пандав, пытаясь повернуть петли барабана. После некоторых усилий он достиг
успеха и вывалился в темноту театра. Что-то хрустнуло под его коленом. С удивлением он
понял, что это обломок лампы, упавшей с потолка. Возможно, колонна задела ее, крутясь
в воздухе.
Только тогда до него дошло, что воздух наполнен колючей пылью. Он закашлялся,
одновременно ругаясь, что это причинит ущерб его голосу. Кашляя, он совершил еще
одно открытие: в городе, за пределами театра, звучала причудливая музыка, слагающаяся
из голоса труб и дикой причитающей песни десяти тысяч глоток. Непроизвольно он
бросил взгляд наверх и сквозь облака охры увидел, как в крыше что-то сверкнуло и
вспыхнуло. Это была молния, ибо крыша превратилась в небо...
- О, Пандав! - воскликнул он с трагической интонацией, в кои-то веки вызванной
неподдельным чувством. В ответ раздался рычащий гром, пронизавший недра земли и
небесные выси. Мир снова начал содрогаться. Актер рухнул, ударившись лицом.
Пандав в свою очередь вслушивалась в музыку Саардсинмеи. Магия этих звуков
заворожила ее до спазмов в животе. Пока она лежала, замерев, земля затряслась, и гром
ударил во второй раз. Теперь ноги ее спутника в отчаянии судорожно били в распахнутую
створку колонны. Зрительские ряды сорвались со своих мест и медленно поплыли вниз к
сцене.
В маленьком закутке Велвы в таверне на Пятимильной улице хватало места только
для постели, небольшого шкафчика и бронзового зеркала на стене. Для землетрясения
места уже не оставалось.
Большая часть таверны обвалилась, стены рухнули на улицы и в окружающие
дворы. Но одноэтажное крыло, отведенное рабам и девушкам-разносчицам, словно
забилось в складку вставшей дыбом земли, и многие в нем пережили оба толчка. Однако
внутри царила неразбериха, полная вгоняющих в напряжение плачущих звуков, которые,
казалось, зависли в городском воздухе вместе с пылью.
Велва не спала. События прошлого утра и быстро разлетевшиеся слухи об этом
происшествии вогнали ее в подобие оцепенения. Она выполняла свою работу обычным
порядком, но едва закончились ее вечерние обязанности, девушка пошла в свой закуток и
легла на постель, полностью одетая, прямая как шест, с руками, сложенными на груди -
поза умершего при погребении.
Ее не тревожили ни угрызения совести, ни страх быть обвиненной. Она чувствовала,
что стала всего лишь инструментом чужой сильной воли. Может быть, именно ощущение
пребывания внутри эпической картины убийства и было тем, что скрутило ее сейчас. Она
не задумывалась о естественном воздаянии за содеянное. Когда земля наклонилась,
выкинув ее из постели и одновременно из апатии, она лишь испугалась, не более.
Первый толчок потряс мир - и прошел. Минуло тридцать секунд, наполненных
треском и падением, людскими воплями боли и страха. Второй толчок был гораздо слабее,
но, ударив по ослабленным первым толчком городским строениям и разрушив их,
показался куда сильнее. И тоже прошел.
Балка оторвалась от потолка и упала на постель. Не будь Велва выброшена оттуда,
ее раздавило бы в лепешку. Но сейчас воображение девушки молчало, оберегая ее
душевный покой.
Мальчик сбежал. Ничего удивительного, но он не ожидал такого от Регера. Нет,
разве этот мальчик - Регер? Регер - мужчина, а Катемвал сейчас лежит на мостовой
улицы Драгоценных Камней и размышляет над случившимся. Потом, раскрыв глаза шире,
он увидел, что мальчик, который не был Регером, не бросил его. Поток камней,
рухнувших на ступени с ближайшего дома, убил его на месте. На миг Катемвала затопила
острая печаль. Затем краем ускользающего сознания он осознал, что такое же горе
переполняет все вокруг.
Катемвал кое-как привстал на коленях и обернул край плаща вокруг нижней части
лица, защищаясь от пыли, которой переполнили воздух разбитые камень и штукатурка. С
каким-то безразличным приятием он обнаружил, что теперь может видеть море с улицы
Драгоценных Камней, ибо разрушены все стены и дома между ним и гаванью.
Занимался рассвет, беззаботно окрашивая восток. Он пронизал жарким светом
крутящиеся столбы пыли, которые скрывали и искажали расстояния. Тут и там, словно
лампы под водой, разгорались огни, мягко меняя цвета от тусклого через розовый к чисто
белому. Казалось, весь город кричит, как один человек.
Катемвал ощутил гнев. Он взглянул на небо, бледную пародию на морскую гладь. У
него есть что сказать против богов! Но земля снова встряхнулась. Громыхающий раскат
явился издалека и обрушился на него. И как побитая собака, он склонился перед палкой.
Затем перед ним вырос бог, подобный сверкающей алой башне. Или солнце
поднялось не в свой срок, словно выброшенное из-за южного моря за восемь миль отсюда,
и окрасило небо кровью.
На этот раз блистающее море отступило на целых две мили, бежало от Саардсинмеи,
словно испугавшись земной дрожи. Отступив, вода оставила волнистую грязь, сияющий
песок, усыпанный трепещущими морскими жителями, и грязные сети водорослей.
Из кораблей, стоящих в гавани, разломанных и побитых сотрясшимся мирозданием,
уцелели только некоторые, да и те теперь оказались на земле - бесполезные, похожие на
огромные игрушки.
Среди выживших после землетрясения лишь немногие обратили внимание на
бегство моря.
Это ждало под океаном долгое время, может быть, тысячи лет. Раз или два,
играючи, оно поворачивалось во сне, и тогда берега Элисаара содрогались. Но никакой
сон не вечен. Почувствовав оживление наверху, оно пробудилось и поднялось из тьмы в
день.
Оно явилось с треском, подобным гласу рока, и те, кто мог, застыли в ужасе перед
этим видением: бриллиантово-белый зев в черноте, похожей на головку молота, а дальше
- красный, красный цвет Нового Элисаара, цвет роз, огня и крови, разрывающий небеса
и низвергающийся вниз водопадом.
Земля сжалась, пытаясь убежать от этого. Небо отшатнулось. Исчез любой намек на
рассвет.
Теперь черное и красное смешались, и, поднимаясь, породили извивающихся
серебряных змей, которые обвились вокруг грозовых туч, сжимая их, словно в попытке
задушить и не выпустить.
Подводный вулкан - брат или дитя бесчисленных огненных гор, расположенных
вдали от берегов на юго-востоке и наделивших те океаны славой преддверия преисподней
- в безумии ответил пламенем на пламя небес, так что вода, попадая в огонь, закипала и
испарялась. Пар и магма, жидкий камень, соль и кипящий дым ударили в воздух на
четверть мили. Вулкан насиловал небо. Вода вспенилась, пойманная в ловушку между
движущейся землей и огнем. Море пришло в себя и, отторгая фаллос Эарла, бросилось
назад к земле.
Шестнадцатилетняя Тарла, в разорванной одежде, с лицом, испачканным свежей
грязью, трогательно сидела на окне в комнате, у которой, по сути, уже не осталось стен.
Она была одна среди мертвых женщин, лежащих вокруг нее в подушках и обломках, и
сквозь расстилающийся перед ней хаос, некогда бывший десятью оживленными
проездами, рынком и спускающимися террасами, уводящими в пустоту, видела бога
Рорна, выходящего из моря. Или думала, что видит.
Вздымающаяся огненная туча с ее молниями, подобными белым змеям, не имела для
Тарлы никакого смысла, как и землетрясение. Это был ночной кошмар, из которого никак
не получалось вынырнуть. Лишь час назад она боролась с надеждой на то, что семя
странника-корла заронило зародыш в ее чрево... Теперь эти мысли ушли. Она вцепилась в
оконную раму и зарыдала, а красное небо неистовствовало и трескалось.
И тогда из глубин вышел Рорн.
Он не имел той формы, которую приписывали ему мифы - нет, он был просто
водой. Взбираясь сам на себя, он заливал небо, пока оно не исчезло. Он заслонил собой
даже огненные горы и отсвет их пламени. Мир стал черным. Но сама вода накалилась и
блестела, как рулон шелка, натянутого на крышу мироздания.
От удивления девушка даже перестала плакать. Ее плач уже ничего не значил.
Мгновение назад океан расстилался блестящей скатертью, далекий, невероятный, но
реальный - и вот ты видишь его курчавую белопенную голову, покрытую морщинами,
бурун высотой в двести футов...
Он выглядел почти ласковым, таким плавным было его продвижение. Так же
ласково и нежно он накатился на гранитное ограждение порта, последние
пятидесятифутовые камни, что еще стояли на месте. Огромной чашечкой ладони, поматерински
надежной и искусной, он сгреб галеры и торговые суда, башенки и сам
базальтовый слой...
Тарла успела увидеть, как все это, целиком или по частям, смешалось в небе. Иглы
свежих морских брызг царапнули ей лицо. Когда она вздохнула, готовясь закричать,
дыхание Рорна наполнило ее рот и забило легкие. Бесчисленные тонны воды, поднятые
невероятной приливной волной, прошлись по берегу, словно щетка, сметая город, улицы и
ее незначительный протест, заставляя умолкнуть все на своем пути.
Когда земля дрогнула, люди повалились на землю, словно под действием
магического заклинания в какой-нибудь театральной комедии. Когда земля дрогнула во
второй раз, они упали снова. Повсюду валялись вырванные с корнем деревья, их листья и
цветы, повергнутые в пыль, впечатляли. От гробниц отлетали камни, а в пятидесяти шагах
раскололась на куски статуя с лампой в руке, и огонь лампы поджег кусты.
Однако городу пришлось куда хуже. Пыль и дым смешались в воздухе, заволакивая
все вокруг, мешая видеть и увеличивая хаос. Звуки, наоборот, стали слышнее во много
раз. Гремело и грохотало, звенели колокольчики и раздавался низкий рев, который не
собирался кончаться - казалось, он ходит по кругу в пустой скорлупе земли.
Затем в море у линии горизонта плеснуло красным, словно прорвался гноем
взрезанный нарыв.
Мир полыхнул багрянцем, затем снова погрузился в черноту ночи, и даже те, кто
уже начал пробираться сквозь завалы разрушенного города - замерли.
За все это время никто не произнес ни одной связной фразы. Они встречали
происходящее богохульствами, проклятиями, мольбами и бессловесными восклицаниями,
а иные и просто молчанием. Шалианские жрецы, отбежавшие от гробницы в страхе, что та
обрушится на их головы, вели себя ничуть не лучше, чем непросвещенные солдаты,
проклятый корл, поклоняющийся мертвому камню, и Лидиец, который сражался за жизнь,
как всегда, молча.
Черная гробница Пандав устояла, выдержав оба толчка. Дрожь, расходящаяся из
адской пасти океана, здесь несколько стихла. Судьба дала им
...Закладка в соц.сетях
