Жанр: Фантастика
Маленький, большой или парламент фейри
...а жизнь была куда легче... Оберон плеснул себе
чуть-чуть виски (джин был verboten* [Запрещен (нем.).], но от прежних приключений
осталась неистребимая привычка - скорее слабость, чем зависимость) и обратился к
почте, которую Фред принес из окраинной части города. Фред, старый советчик Оберона,
сделался теперь его партнером, и в качестве такового Оберон представил его своим
работодателям. Кроме того, Фред помогал на ферме и служил Оберону memento mori, или,
по крайней мере, наглядным уроком. Он не мог уже обходиться без Фреда - во всяком
случае, так ему казалось. Оберон надорвал конверт.
"Скажи Фрэнки, если он не образумится, то разорвет СЕРДЦЕ своей матери.
Неужели он сам не видит; как он может быть так СЛЕП. Пусть бы завел себе хорошую
женщину и успокоился". Оберон никак не мог привыкнуть к подвешенному состоянию
из-за страха, что зрители ему не поверят, и оттого чувствовал себя виноватым. Иногда ему
представлялось, что семейство Макрейнольдс - реальные люди, а вот зрители - плод
фантазии, бледная фикция, жаждущая полноценной жизни, которую создал Оберон. Он
швырнул письмо в ящик для дров. Успокоиться, найти себе хорошую женщину. Куда там.
Немало еще крови утечет, пока Фрэнки уймется.
Он приберег на конец письмо из Эджвуда, странствовавшее не одну неделю, -
основательное, длинное письмо от матери - и взялся за него, как белка за крупный орех,
надеясь найти там материал, который можно будет использовать в сериях следующего
месяца.
Что бы такое слямзить
"Ты спрашивал, что случилось с мистером Клаудом, мужем двоюродной бабушки
Клауд, - писала мать. - Да, это поистине печальная история. Произошла она задолго до
моего рождения. Мамди, как будто, помнит ее. Звали его Харви Клауд. Отец его был
Генри Клауд, изобретатель и астроном. Лето Генри обычно проводил здесь, в
хорошеньком домике, где позднее поселились Джуниперы. Кормили его, наверное,
патенты, которых у него было множество. Старик Джон вложил какие-то деньги в его
изобретения - то ли машины, то ли астрономические приборы, не знаю. Одним из этих
изобретений была старая заводная модель планетарной системы, которая стоит под самой
крышей, - ты ее знаешь. Ее изобрел Генри. Я говорю не о таких моделях вообще: их
изобрел некий лорд Оррери, в честь которого они и называются "оррери" (так сказал
Смоки). Но Генри умер, не успев закончить работу (стоившую, как я думаю, кучу денег),
и примерно в то же время Нора, бабушка Клауд, вышла замуж за Харви. Ее муж тоже
работал над моделью. Сын своего отца. Я видела его фотографию, сделанную Обероном:
без пиджака, рубашка с крахмальным воротничком, галстук (догадываюсь, что Харви не
снимал его даже во время работы), вид увлеченный и задумчивый, рядом - механизм
модели, еще не установленный на место. ГРОМАДНЫЙ, сложный, занимает почти всю
фотографию. А во время установки (Джона уже давно не было в живых) произошел
несчастный случай, бедный Харви упал с самой макушки дома и разбился насмерть.
Предполагаю, что тогда все забыли о модели или не хотели о ней думать. Клауд, как я
знаю, никогда о ней не упоминала. Помню, ты часто там прятался. А теперь, знаешь ли,
Смоки торчит там день за днем, хочет посмотреть, нельзя ли запустить модель, изучает
книги по механике и часовому ремеслу - что и как, точно не знаю.
Итак, он просто жил здесь (я имею в виду Харви), с Норой, в ее комнатах, ходил
наверх и работал с моделью, а потом упал с крыши. Вот то, что нам известно.
Софи просит написать, чтобы ты в марте берег горло, остерегался бронхита.
Ребенок, который родится у Люси, будет мальчик.
Зима, похоже, никогда не кончится!
Твоя любящая мама".
Ладно. Новые темные или, по меньшей мере, странные уголки семейной жизни, о
которых он ничего не знал. Оберон вспомнил, как однажды сказал Сильвии, что в его
семье никогда не происходило ничего страшного. Это было, конечно, задолго до того, как
он узнал о настоящей и фальшивой Лайлак, а вот теперь этот бедняга Харви Клауд,
молодой супруг, сверзившийся с крыши в самый миг своего величайшего триумфа.
Оберон мог это впихнуть. Он начал думать, что нет материала, который он не сумел
бы впихнуть в сценарий. У него был дар впихивать - подлинный дар. Все так говорили.
Но тем временем действие переместилось обратно в Город. Это была нетрудная
часть, отдых от других, более сложных сцен; в Городе все было просто: хищничество,
охота, бегство, торжество и поражение; слабаков побоку, выживает сильный. Пробежав
глазами длинный ряд старых книг Дока, заменивших на полке безличные книжки
Джорджа в бумажных обложках, Оберон выбрал из них одну. Он послал за ними в
Эджвуд, когда сделался писателем, и они оправдали ожидания, оказавшись очень
полезны. Он взял в руки одну из тех, что повествовали о приключениях Серого Волка, и,
прихлебывая виски, начал ее листать в поисках материала, который можно было бы
слямзить.
Регуляторы хода
Луна была из серебра. Солнце - из золота, как минимум из накладного. Меркурий
- зеркальный шар; зеркало, конечно, ртутное (ртуть - это Меркурий). Сатурн был так
тяжел, что явно состоял из свинца. Смоки помнил кое-что из "Архитектуры", где
различные металлы сопоставлялись с планетами, но это были другие планеты,
фантастические объекты магии и астрологии. "Оррери" же, с медной отделкой, в дубовом
корпусе, принадлежал к тем научным инструментам, изготовленным на рубеже веков,
которые отличались сугубой вещественностью, инженерной рациональностью;
патентованная Вселенная, составленная из стержней и шаров, зубчатых передач и пружин
с гальваническим покрытием.
Тогда почему же Смоки не удавалось в ней разобраться?
Он снова всмотрелся в механизм, что-то вроде отсоединенного регулятора хода
часов, который собирался разобрать на части. Если разобрать прежде, чем поймешь
принцип действия, не исключено, что не сумеешь собрать снова. Внизу, в холле, на полу и
столах стояло несколько таких механизмов, все были вычищены и окутаны
промасленными тряпками и тайной; этот регулятор был последний. Не в первый раз у
Смоки мелькнуло подозрение, что не стоило за это дело и браться. Он перевел взгляд на
схематический чертеж в энциклопедии по механике, такой же пыльной и порыжевшей,
как ржавая модель.
"Пусть Е - четырехлопастное анкерное колесо, зубья которого, вращаясь,
нажимают на изогнутую собачку GFL в точке G. Слишком сильному отклонению собачки
препятствует палец Н. Очень чувствительная пружина К возвращает собачку на прежнее
место". Бог мой, ну и холод. Очень чувствительная пружина - это она? Почему она
здесь, как будто, присоединена наоборот? "Собачка В зацепляет рычаг FL, освобождая
анкерное колесо, зуб которого, М...". О боже. Добравшись до второй половины алфавита,
Смоки почувствовал себя беспомощным, словно запутался в сетях. Он взялся за
плоскогубцы, но тут же положил их обратно.
Изобретательность инженеров устрашала. Смоки понял наконец основной принцип
работы часов, от которого отталкивались все эти технические хитрости: двигатель -
падающий груз или заведенная пружина - не отдает всю свою энергию разом, потому
что ему препятствует регулятор хода, который высвобождает ее шаг за шагом, отчего
стрелки часов или планеты в модели движутся равномерно, пока энергия не будет
исчерпана. Тогда вы снова заводите часы. Все фолиоты, оси, собачки, балансы и ходовые
цилиндры - это всего лишь приспособления для поддержания равномерного хода.
Трудность, чертовская трудность с эджвудской моделью заключалась в том, что Смоки
никак не мог найти источник движущей силы, которая заставляла вращаться колеса.
Вернее, он нашел источник - большой круглый корпус, темный и толстостенный, как
старинный сейф, изучил его, но так и не понял, как он может привести что-нибудь в
движение. Казалось, ему самому требовалась энергия извне.
Этому занятию не предвиделось конца. Смоки присел на корточки и обхватил
колени. Его глаза находились теперь на уровне плоскости эклиптики; на Солнце он
смотрел, как наблюдатель с Сатурна. Конца не предвидится. Эта мысль возбудила в нем
одновременно и щекотку обиды, и глубокое чистое наслаждение, какого он прежде не
испытывал, разве что слабое подобие в детстве, когда получил в подарок учебник латыни.
Оценив бездонность этого языка, Смоки понял, что задача его изучения заполнит,
возможно, всю его жизнь, все пустые уголки его безличности. Это воспринималось как
посягательство, но одновременно внушало спокойную уверенность. Он бросил латынь на
середине, слизав, как мороженое, ее волшебство, но теперь, в летах, он вновь столкнулся с
той же задачей, и, как тогда, она заключалась в языке.
Винты, шары, стержни и пружины представляли собой не картину, а синтаксис.
"Оррери" не являлся наглядной или пространственной моделью Солнечной системы: в
противном случае, красивую, в зеленой и голубой эмали, Землю пришлось бы сделать
крошечной, а все устройство - увеличить как минимум в десять раз. Нет, здесь, как при
помощи флексий и предикатов в языке, были смоделированы взаимосвязи; при условных
размерах связи были воспроизведены скрупулезно. Поскольку данный язык являлся
числом, здесь он был сцеплен так же, как в небесах, в точности так же.
Не будучи большим математиком, а равно и механиком, Смоки разобрался в этом
далеко не сразу, но теперь он овладел словарем и начатками грамматики.
Когда-нибудь - возможно, нескоро, - надеялся он, ему сделаются понятны эти
гигантские, составленные из меди и стекла фразы, и, в отличие от высказываний Цезаря и
Цицерона, по большей части глупых, пустых и нисколько не таинственных, их смысл
окажется достойным столь головоломного шифра и ожидания Смоки, отчаянно
нуждавшегося в чем-то подобном.
На лестнице послышались быстрые шаги, и в комнату просунул голову Бад, внук
Смоки.
- Дед, - произнес он, окидывая взглядом таинственное зрелище, - бабушка
прислала тебе сэндвич.
- О, отлично, входи.
Бад медленно вошел с сэндвичем и кружкой чая, не отводя глаз от механизма,
который дал бы сто очков вперед любой процессии Санта Клауса в рождественской
витрине.
- Починил? - спросил он.
- Нет. - Смоки жевал.
- А когда починишь? - Бад тронул пальцем одну из сфер и отдернул руку, когда
она, под действием тяжелого противовеса, легко и плавно двинулась с места.
- К скончанию веков справлюсь.
Бад почтительно вскинул на него глаза, а потом рассмеялся:
- Да ну тебя.
- Ладно, не знаю. Мне пока непонятно, что заставляет ее вращаться.
- Вот эта штука. - Бад указал на черный корпус, похожий на сейф.
- Хорошо. - Смоки, с чашкой в руке, подошел к корпусу. - Вопрос в том, что
заставляет вращаться эту штуку.
Поддев рычажок, который плотно прижимал снабженную прокладкой дверцу
(защита от пыли? чего бы ради?), он открыл корпус. Внутри, чистое, смазанное и готовое
к работе, если бы то было возможно (но то было невозможно), виднелось невообразимое
сердце механизма Харви Клауда - невообразимое сердце самого Эджвуда, как иногда
думалось Смоки.
- Колесо, - выдохнул Бад. - Кривое колесо. Ого.
- Мне кажется, оно должно вращаться от электричества. Под полом, если
поднимешь эту дверцу, ты увидишь большой старинный электромотор. Но только...
- Что?
- Он работает наоборот. И это не по ошибке.
Бад, морща лоб, оглядел сооружение.
- Ну, может быть, это вращается от того, а вот то от этого, а от того вращается вот
это.
- Недурственная теория, круг замкнулся. Все вращается от всего. Вроде как
каждый стирает белье другого.
- А если эта машина крутилась очень быстро? Такая была гладкая.
Да, тяжеловесное устройство, рассчитанное на быстрый плавный ход. Смоки изучал
его, путаясь в парадоксах. Если эта деталь - как, очевидно, задумано - вращает вот ту,
та, что вполне вероятно, обеспечивает ход вот этой, а от этих двух движение передается
той и той... Смоки почти что видел работу связей и рычагов, видел фразы, читаемые как в
ту, так и в другую сторону, и на мгновение поверил в вероятность этого - если бы мир не
был таким, каков он есть, а совсем иным...
- А если ход замедлится, - продолжал Бад, - ты можешь подняться сюда и
подтолкнуть.
Смоки рассмеялся.
- Что, если мы поручим это тебе? - спросил он.
- Нет уж, тебе.
Толчок, думал Смоки, постоянно повторяемый легкий толчок непонятно откуда, но,
так или иначе, не от него. Такой силы у Смоки не было и в помине, ему пришлось бы Както
просить всю вселенную на мгновение отвлечься от своих нескончаемых трудов и
тронуть эти колеса и шестерни своим исполинским пальцем. А на подобную милость ни
сам он, ни Харви Клауд, ни даже Эджвуд рассчитывать не могли.
- Ну ладно, - проговорил Смоки. - За работу. - Он легко подтолкнул
свинцовую сферу Сатурна, и она с тиктаканьем крутанулась на несколько градусов, а за
ней ожили другие части механизма, колесики, шестерни, стержни, сферы.
Караваны
- Но, возможно, - говорила Ариэл Хоксквилл, - никакой войны нет.
- Что вы имеете в виду? - спросил император Фридрих Барбаросса после
растерянного молчания.
- Что мы считаем, будто идет война, а на самом деле это вовсе не война. Быть
может, никакой войны все же нет и даже не было.
- Не говорите глупостей, - фыркнул Президент. - Конечно, война идет. И мы
побеждаем.
Император утопал в широком кресле, уперев подбородок в грудь. Хоксквилл сидела
у рояля, занимавшего почти весь дальний конец комнаты. По ее заказу инструмент
усовершенствовали, введя четверти тона, и теперь она любила исполнять на нем
заунывные старинные гимны, гармонизированные по ее собственной системе.
Переделанное фортепьяно вносило в них странный, не лишенный приятности диссонанс.
Тирану от этих мелодий становилось грустно. За окном падал снег.
- Я не хочу сказать, что у вас нет врагов, - продолжала Хоксквилл. - Они,
конечно, есть. Я говорила о другой, долгой войне: Великой войне. Возможно, это все же
не война.
Члены "Клуба охотников и рыболовов с Шумного моста", даже и выставленные на
всеобщее обозрение (ни один газетный номер не обходился без их перекошенных, хмурых
физиономий и темных пальто), так просто не сдались, что Хоксквилл ничуть не удивило.
Их ресурсы были велики; но все же (они не послушались предупреждений Хоксквилл) их
роль в этой истории подошла к концу. Сопротивление только оттягивало неизбежный
финал. Временами взрывались, как бомбы, деньги, завалявшиеся по углам, и судьба вдруг
поворачивалась к членам Клуба лицом, но передышка бывала слишком кратковременной,
чтобы собраться с силами. Петти, Смилодон и Рут, чудовищно разжившиеся на гонорарах,
отказали Клубу в дальнейших услугах (при загадочных обстоятельствах и под градом
упреков), и вскоре на свет выплыло множество бумаг, от которых не удалось
откреститься. Любой телезритель мог видеть, как бывшие невозмутимые обладатели
власти проливают слезы досады и отчаяния в руках судебных исполнителей и
полицейских в штатском, которые тянут их в кутузку. Финал этой истории не получил
широкой огласки, так как наиболее сенсационные разоблачения пришлись на ту зиму,
когда единая энергосеть, которая на протяжении семи с половиной десятков славных лет
безотказно украшала всю страну огнями, как рождественскую елку, тут и там была грубо
перерезана: где самим Айгенбликом, который не пожелал сдать ее врагу, где его врагами,
не пожелавшими сдать ее Тирану.
Война - битва Народа со Зверем, захватившим власть и растоптавшим демократию,
битва императора-президента от имени народа с Корпорациями - происходила в
действительности. Лилась реальная кровь. Трещины, пробежавшие по обществу в
трудные времена, были очень глубоки. Но:
- Если, - говорила Хоксквилл, - если те, кто, как нам казалось, воюет с людьми,
пришли в Новый Свет приблизительно в то же время, что и европейцы, то есть их приход
совпал с первыми предсказаниями о вашей новой империи, если стремились они к тем же
свободе, простору и размаху, тогда они, подобно людям, должны были в конце концов
разочароваться...
- Да, - кивнул Барбаросса.
- Девственные леса, их прибежище, постепенно вырубались, на берегах рек и озер
вырастали города, в недра проникали горнодобытчики, а о принятом издревле у
европейцев почтении к лесным и горным духам никто не вспоминал...
- Да.
- Если они действительно так дальновидны, как можно подумать, они должны
были знать об этом заранее, давным-давно.
- Да.
- Еще до начала переселения. Собственно, еще при первом правлении вашего
величества. Зная обо всем, они готовились: упросили того, кто хранит годы, погрузить вас
в долгий сон; отточили оружие; они ждали...
- Да, да. А теперь наконец, значительно уменьшившись в числе, после векового
терпеливого смирения, наносят удар! Покинули свои старые твердыни! Ограбленный
дракон встрепенулся и восстал ото сна! - Айгенблик вскочил на ноги, роняя с колен
компьютерные распечатки, стратегические заметки, схемы, цифры.
- А с вами заключена сделка, - продолжала Хоксквилл. - Помогите им в их
начинаниях, отвлеките внимание народа, займите его мелкими стычками (как в вашей
старой империи - они рассчитывают, что это вам по плечу), а когда возродятся
потихоньку на прежних местах леса и болота, остановится транспорт, когда они решат,
что их потери в достаточной мере скомпенсированы, тогда вы и ваша империя сможете
обрести покой.
- Навеки, - взволнованно вставил Айгенблик. - Таково было обещание.
- Отлично. - Хоксквилл задумалась. - Отлично. - Ее унизанные кольцами
пальцы пробежались по клавишам, извлекая из них что-то вроде "Иерусалима". - Но
только в этом нет ни слова правды.
- Что?
- Ни слова правды; это ложь, вранье, не имеющее ничего общего с
действительностью.
- Что...
- Во-первых, это слишком незатейливо. - Задев резко звучащую струну,
Хоксквилл поморщилась и попробовала зайти с другого конца. - Нет, думаю,
происходит нечто совершенно, иное, какое-то движение, общий сдвиг, никем не
вызванный, никем... - Ей вспомнился купол Вокзала, перевернутый Зодиак, и как она
винила в этом императора, который стоял сейчас перед ней. Ну и глупость! И все же... -
Что-то вроде перетасовывания двух колод вместе, - добавила она.
- Кстати о картах.
- Или одной урезанной колоды, - продолжала Хоксквилл, игнорируя собеседника.
- Знаете, как иногда маленькие дети, пытаясь тасовать колоду, переворачивают часть
карт наоборот? А потом тасуют все вместе, часть карт вверх рубашкой, часть - лицом.
- Мне нужны мои карты.
- У меня их нет.
- Вам известно, где они находятся.
- Да. И если бы вам следовало их иметь, они бы у вас были.
- Мне нужен их совет! Нужен!
- Обладатели этих карт подготовили почву для всего этого, для вашей победы,
настоящей или будущей, и справились с этим не хуже, а то и лучше вас. Задолго до
вашего появления они были для этой армии пятой колонной. - Она взяла кисло-сладкий,
терпкий, как лимонад, аккорд. - Интересно, не досадуют ли они, не чувствуют ли себя
предателями собственного рода и племени. Знают ли они вообще, что оказались на
стороне, враждебной людям.
- Понять не могу, почему вы сначала утверждали, что войны нет, а потом говорите
такие вещи.
- Идет не война, а подобие войны. Подобие бури, быть может; да, что-то вроде
приближающегося атмосферного фронта, границы тепла и холода, туч и голубого неба,
весны и зимы. Или столкновение: mysterium coniunctionis* [Таинство воссоединения
(лат.).], но чего с чем? Или, - внезапно пришло на ум Хоксквилл, - два каравана,
которые из двух разных отдаленных мест отправляются в другие отдаленные места,
встретятся в одних воротах и, проталкиваясь через них, ненадолго сольются воедино, а
затем, на дальнем конце, вновь разойдутся, обменявшись какими-нибудь мелочами:
украденной седельной сумкой, случайным поцелуем...
- О чем это вы? - спросил Барбаросса.
Хоксквилл повернула стул, чтобы смотреть собеседнику в лицо.
- Вопрос в том, в какое вы вступили королевство.
- Мое собственное.
- Да. Китайцы, знаете ли, верят, что в каждом из нас, глубоко-глубоко, запрятан
крохотный, размером с подушечку большого пальца, сад бессмертных, долина, где все мы
вечные монархи.
Внезапно разозлившись, Барбаросса повернулся к ней:
- А теперь послушайте...
- Знаю, - Хоксквилл улыбнулась, - будет стыд-позор, если вы кончите
правителем не обожающей вас Республики, а совершенно иного места.
- Нет.
- Совсем крохотного.
- Мне нужны эти карты.
- Они не мои, чтобы их дарить.
- Достаньте их для меня.
- Не собираюсь.
- А как вам понравится, если я заставлю вас выдать секрет? Вы ведь знаете, у меня
есть власть. Власть.
- Вы мне угрожаете?
- Я... я могу распорядиться, чтобы вас убили. Тайно. Никто не узнает.
- Нет, - невозмутимо возразила Хоксквилл. - Убить меня вы не сможете. Не
получится.
Тиран засмеялся, в глазах его мелькнул зловещий огонек.
- Вы так считаете? Не получится?
- Не считаю, а знаю. По странной причине, о которой вам не догадаться. Я спрятала
свою душу.
- Что?
- Спрятала свою душу. Старая хитрость, которой владеет всякая деревенская
ведьма. И очень полезная, ведь никогда не знаешь, не обратят ли на тебя свой гнев те,
кому ты служишь.
- Спрятали? Где? Как?
- Спрятала. Где-то. В месте, о котором, конечно, не собираюсь вам рассказывать.
Но пока вы не знаете, где она, посягать на мою жизнь бесполезно.
- Пытка. - Глаза тирана сузились. - Пытка.
- Да. - Хоксквилл поднялась со стула. Довольно. - Да, пытка может сработать.
Ну, я прощаюсь. У меня еще масса дел.
У дверей она обернулась и увидела, что он стоит в той же грозной позе, не сводя с
нее невидящих глаз. Слышал ли он, понял ли, что она пыталась ему сказать? Хоксквилл
пришла на ум некая мысль, странная и пугающая, и несколько мгновений она мерила
Айгенблика таким же взглядом, словно оба пытались припомнить, не сводила ли их
судьба когда-либо прежде. Затем, встревоженная, она бросила: "Спокойной ночи, ваше
величество" и удалилась.
Новообретенная земля
Позднее тем же вечером в Столице был показан по телевидению эпизод смерти
миссис Макрейнольдс из "Мира Где-то Еще". Время показа в разных местах было
неодинаковое; кое-где эту - прежде дневную - драму передвинули за полночь. Но она
была передана: через эфир или по кабелю, а там, где это было невозможно, где вырезались
реплики или запрещалась трансляция, сериал протаскивали на мелкие местные станции
или копировали и везли через всю страну на подпольные передатчики, слабый сигнал
которых достигал отдаленных заснеженных городков. Ночной прохожий, следовавший в
этот час по единственной городской улице, наблюдал голубоватое свечение в окнах всех
до единой гостиных. Заглядывая в них последовательно, он увидел бы в одном, как
миссис Макрейнольдс несут в кровать, во втором - как собираются ее дети, в третьем -
как она произносит прощальные слова, а в крайнем, на самой границе безмолвной прерии,
как она умирает.
Император-президент в Столице тоже смотрел, нежно-карие глаза под орлиными
бровями туманились. Никогда не тоскуйте, тоска губительна. Его стало окутывать облако
- облако жалости к себе, и, как бывает с облаками, оно обрело форму: сделалось
похожим на Ариэл Хоксквилл, с ликом равнодушно-насмешливым и твердым.
"Почему я?" - думал он, поднимая руки, словно чтобы продемонстрировать
кандалы. За что на его долю выпала такая чудовищная сделка? Он был человеком
серьезным и работящим, написал пару язвительных писем Папе, удачно устроил
семейную жизнь детей. Добавить почти нечего. Почему не его внук Фридрих II, с его
качествами предводителя? Ну почему не он? В конце концов, о нем тоже ходили рассказы,
будто он не умер, а только заснул и когда-нибудь пробудится, дабы вести свой народ.
Но это была всего лишь легенда. Терпеть здесь муки - как иногда казалось, просто
невыносимые - досталось ему, Фридриху Барбароссе.
Король в волшебной стране: судьба Артура. Возможно ли такое? Царство не больше
подушечки пальца, а земное королевство - всего лишь ветер, дуновение,
сопровождавшее переход отсюда туда, от сна к сну.
Нет! Айгенблик выпрямился. Если пока войны не было или она была ненастоящей,
то теперь все переменится. Он будет сражаться, заставит их исполнить все, вплоть до
малейшего, обещания, данные ему в незапамятные времена. Он спал восемь веков: воевал
со снами, бывал ими осажден, отвоевывал Святую землю снов, носил короны снов. За
восемь сотен лет он изголодался по реальности, миру, который ощущаешь, а не только
угадываешь за расплывающимися царствами снов. Хоксквилл, возможно, права: они
никогда не думали дать ему этот мир. Вполне вероятно (ну да, теперь у него открывались
глаза), она с самого начала заодно с ними хотела не допустить его до реального мира. При
мысли о том, что прежде он ей доверял, даже опирался на нее, Айгенблик рассмеялся
жутким смехом. Все, с этим покончено. Теперь он будет сражаться. Он добудет у нее эти
карты, чего бы это ни стоило, пусть она даже применит против него все свое страшное
могущество. Одинокий и, возможно, бессильный, он будет сражаться за свою
новообретенную землю, обширную, темную, засыпанную снегом.
"Только надейтесь, - говорила умирающая миссис Макрейнольдс, - надейтесь и
наберитесь терпения". Одинокий пешеход (беженец? торговец? полицейский соглядатай?)
миновал последний дом предместья и ступил на пустое шоссе. В оставшихся позади
домах один за другим гасли голубые глазки экранов; начался информационный выпуск,
но настоящих новостей больше не было. Жильцы отправились спать; ночь была долгой;
им снилась чужая жизнь, которая могла бы наполнить их собственные жизни, семья где-то
еще и дом, способный снова сделать темную землю миром.
В Столице по-прежнему сыпал снег. Он подбеливал ночь, затуманивая отдаленные
памятники, видные из окон президентского дома, скапливаясь у ног героев и заваливая
входы в подземные гаражи. Где-то часто и беспомощно сигналила застрявшая в сугробе
машина.
Барбаросса плакал.
Еще немного, и конец
- Что ты имеешь в виду, говоря "еще немного, и конец"? - спросил Смоки.
- По-моему, еще немного, и наступит конец, - отвечала Элис. - Пока что не
конец, но еще немного - и будет.
Супруги рано отправились в постель - они часто так пост
...Закладка в соц.сетях
