Жанр: Фантастика
Гобелены Фьонавара 1. Древо жизни
...нравиться
людям. Мужчины, правда, в итоге начинают меня уважать, порой даже против собственной
воли, потому что кое-каким мастерством я владею... А вот с женщинами я обращаться не умею
совершенно. - Его угольно-черные глаза смотрели прямо на нее. - У меня есть и еще
недостатки: например, меня трудно заставить отказаться от собственных намерений; я также
проявляю крайнее нетерпение, если кто-то суется в мои дела... - Он явно еще не
выговорился. - Ты учти: я тебе это рассказываю не потому, что рассчитываю перемениться, а
просто чтобы ты знала. Мне будут нужны люди, которым я могу доверять, и ты, ясновидящая,
должна быть в их числе. Так что, боюсь, придется тебе принимать меня таким, какой я есть.
Ничего удивительного, что после такой тирады последовало довольно длительное
молчание. Ким наконец-то заметила притаившуюся в уголке Малку и тихонько позвала ее.
Черная кошка тут же прыгнула к ней на постель и свернулась клубочком.
- Я над этим подумаю, - сказала наконец Ким, прерывая затянувшееся молчание. - Но
никаких обещаний дать не могу: я и сама достаточно упряма. Хотела бы заметить только -
причем зная это не понаслышке, - что Лорин, как мне представляется, весьма ценит твоего
брата. И, по-моему, если только я чего-то не упустила, Серебряный Плащ - отнюдь не
женщина. - "Слишком язвительно, пожалуй, - подумала она. - Надо поосторожнее со
словами".
По глазам Айлерона ничего прочесть было невозможно.
- Серебряный Плащ был нашим учителем - моим и Дьярмуда. Когда мы оба были еще
детьми, - сказал он. - И я полагаю, он именно поэтому не оставил еще надежду спасти
"заблудшую овечку". Честно говоря, брат мой действительно умеет расположить к себе; а уж у
своих друзей и последователей и вовсе пользуется самой горячей любовью. Наверное, это
что-нибудь да значит, правда?
- Значит, значит! - мрачным эхом откликнулась она. - А сам ты не находишь в нем
ничего, что стоило бы спасти? - Вот уж действительно ирония судьбы: она сразу невзлюбила
Дьярмуда и вот, поди ж ты, защищает его!
Айлерон в ответ только плечами пожал. Впрочем, довольно выразительно.
- Ну и ладно, - сказала Ким. - Тогда, может, закончишь рассказ о себе самом?
- Да я уже почти все рассказал. Когда прошлой весной дождей выпало значительно
меньше обычного, а в этом году и вовсе не выпало ни капли, я сразу подумал, что это не
случайно. Я хотел умереть ради него. И не быть свидетелем его заката. И не видеть в его глазах
это выражение... Я не мог жить с ним рядом после того, как он перестал доверять мне. И
попросил, чтобы он позволил мне отправиться на Древо Жизни вместо него. И он мне отказал.
Я попросил еще раз, и он снова отказал. Потом в столице стало известно, что в крестьянских
домах все чаще умирают от голода дети, и я попросил его снова - прилюдно, в присутствии
всех придворных. И он снова запретил мне даже помышлять об этом. И тогда я...
- И тогда ты наконец сказал ему все, что думаешь по этому поводу. - Она легко могла
представить себе эту сцену.
- Да. И он отправил меня в ссылку.
- Не слишком далекую, правда, - сухо заметила она.
- А ты бы хотела, чтоб я навсегда оставил свою страну? - рявкнул он неожиданно
властным тоном. Ей это понравилось: значит, судьба страны ему все-таки не безразлична. Даже
более того, если быть справедливой. И она сказала примирительно:
- Твой отец поступил правильно, Айлерон. И ты в первую очередь должен был бы это
понимать. Разве может Верховный правитель позволить, чтобы вместо него умер кто-то
другой?
И сразу же поняла: здесь что-то не так.
- Так ты не знаешь? - Это был даже не вопрос. И его неожиданно дрогнувший голос
встревожил ее больше всего.
- Не знаю чего? Пожалуйста, объясни мне! Ну, пожалуйста!
- Мой отец это как раз и позволил! Там вместо него умирает другой. Слышишь, как
гремит гром? Это твой друг умирает сейчас на Древе Жизни. Пуйл. Две ночи он уже
продержался. Осталась последняя, третья. Если, конечно, он еще жив.
Пуйл? Пол!!!
Ну да. Все правильно, даже чересчур. Она смахивала с ресниц слезинки, но это не
помогало: слезы все капали и капали.
- Я же видела его, - прошептала она. - Я видела во сне Пола и твоего отца! Только вот
услышать, о чем они говорят, не могла, потому что все время звучала эта музыка, и еще...
И вдруг поняла. И все встало на свои места.
- Ах, Пол! - выдохнула она. - Это же был Брамс! Та самая пьеса, которую исполняла
Рэчел! Как это я забыла, не смогла сразу вспомнить?
- А разве ты могла бы тогда что-нибудь изменить? - спросил Айлерон. - Разве имела
бы на это право?
Господи, как это все-таки тяжело! Ким постаралась все свое внимание сконцентрировать
на кошке и некоторое время молчала.
- Ты его ненавидишь? - все же спросила она как-то робко и сама себе удивилась.
Вопрос этот, впрочем, явно застал его врасплох. Айлерон вскочил, замахал руками, потом,
растерянно озираясь, отбежал к окну и стал смотреть вдаль, на озеро. По-прежнему звонили
колокола. Потом послышался очередной раскат грома. До чего же все-таки этот день оказался
насыщенным всяким волшебством и магией! И ведь до вечера было еще далеко! И еще ночь
впереди, третья ночь...
- Я непременно постараюсь перестать его ненавидеть, - промолвил наконец Айлерон
так тихо, что Ким едва расслышала его.
- Да, я очень тебя прошу! - Она чувствовала, что почему-то обязательно нужно
ответить именно так. Даже если это важно только для нее самой - пусть преодоление этой
ненависти хоть немного уменьшит бремя свалившихся на нее горестей и невзгод. Она встала с
постели, обеими руками прижимая к себе кошку.
Он тоже встал и повернулся к ней лицом. За спиной у него разливался какой-то странный
свет.
- Это будет моя война! - твердо сказал Айлерон дан Айлиль. Она кивнула.
- И это ты тоже видела? - Он требовал ответа. И снова она кивнула. Ветер за окном
окончательно улегся; было очень тихо.
- Но ты бы забыл об этой войне, если б оказался на Древе Жизни, - сказала она.
- Не забыл бы. А впрочем, наверное, да, ты права. И это действительно было глупо с
моей стороны. С моей - но не твоего друга, - быстро прибавил он. - Я вчера ночью ходил
туда. Я его видел. Я ничего не мог с собой поделать... Но в нем... в нем что-то другое...
- Горе. Гордость. Даже, пожалуй, гордыня.
- В таком месте и нужно быть гордым.
- Он продержится?
Айлерон медленно, очень медленно покачал головой:
- Не думаю. Вчера ночью он был при смерти. "Пол. Когда же я, - подумала она
вдруг, - в последний раз слышала его смех?"
- Он был очень болен не так давно, - сказала она.
Это прозвучало совершенно не к месту. Да и собственный голос показался ей каким-то
жалким. Айлерон неловко коснулся ее плеча.
- Я никогда не смогу ненавидеть его, Ким. - Впервые он назвал ее по имени. - Просто
не смогу. Это такой мужественный поступок!
- Да, мужества у него хватало, - сказала она. Нет, она ни за что не станет снова плакать!
Она упрямо вздернула подбородок. - Мужества у него было хоть отбавляй! А у нас впереди
война.
- У нас? - переспросил Айлерон, и в его глазах она прочла невысказанную мольбу. Он
ни за что не сказал бы этого вслух!
- Вам ведь понадобится ясновидящая, правда? - продолжала она деловито. - И теперь,
похоже, я лучше других подхожу на эту роль. Другой ведь у вас все равно нет. К тому же у
меня бальрат.
Он шагнул к ней.
- Я... - Он задохнулся от волнения. - Я... очень рад! - выговорил он с огромным
трудом. Она все-таки не выдержала и рассмеялась.
- Господи! - воскликнула она звонко. - Господи, Айлерон, в жизни не встречала
человека, которому было бы так трудно сказать простое "спасибо"! А что ты говоришь, когда
кто-нибудь за столом передаст тебе соль?
Он открыл было рот, но, так ничего и не сказав, снова его закрыл. Сейчас он казался
совсем мальчишкой.
- Ладно уж, - махнула она рукой, - пожалуйста, можешь не отвечать. Но, знаешь, нам
бы лучше теперь поспешить. По-моему, сегодня вечером тебе обязательно нужно быть в
Парас-Дервале. Или я не права?
Похоже, он заранее оседлал коня и ждал только, когда она это скажет. Пока Айлерон
ходил за жеребцом, Ким быстро осмотрела дом, все убрала и заперла все двери. Она твердо
знала, что Локдал и Венец Лизен безопаснее всего оставить в тайнике под полом. Подобные
решения она теперь принимала как бы инстинктивно.
Потом она вдруг вспомнила Радерта. Не безумием ли было со стороны Исанны
оплакивать человека, который так давно умер? Нет, конечно же, нет, теперь она это поняла, ибо
знала, что мертвые навсегда связаны со своим временем, они просто отправляются в далекое
путешествие, но не исчезают из жизни насовсем. А вот сама Исанна исчезла навсегда, насовсем.
Ким чувствовала, что ей просто необходимо некоторое время побыть одной, да только никакой
возможности сейчас для этого не было, так что даже и мечтать об этом не стоило. Теперь ни у
кого из них нет возможности что-то обдумать спокойно и неторопливо, решила она.
"Взорвавшись, гора Рангат отняла у нас даже эту роскошь".
"У нас"? Она призадумалась. Ну что ж, выходит, она даже в мыслях уже считает себя
одной из них. "Ты вообще-то сознаешь, - спрашивала она себя с замиранием сердца, - что
теперь стала ясновидящей Королевства Бреннин?"
Да, она полностью отдавала себе отчет в том, что с ней происходит. "Пресвятая
Корона, - думала Ким Форд, - что за высокие цели тебе мерещатся! Куда тебя занесло?" Но
тут мысли ее, ясновидящей Бреннина, вновь метнулись к Айлерону, которому она намерена
была помочь занять трон Бреннина, если сумеет, конечно, даже несмотря на то, что настоящим
наследником считался его брат, Дьярмуд. Да, она сделает это, потому что об этом поет ей ее
кровь, потому что так будет справедливо! А именно восстановление справедливости и есть
основная функция ясновидящей - теперь она это знала твердо. Ким совершенно успокоилась и
была готова отправляться в путь, когда Айлерон, опоясанный мечом, вышел из-за дома, ведя
под уздцы вороного жеребца, к седлу которого был приторочен лук. На коня он вскочил с
легкостью и изяществом настоящего принца, и она должна была честно признаться, что ее это
зрелище весьма впечатлило.
У них, правда, возник небольшой спор, потому что она наотрез отказалась оставить Малку
в опустевшем доме, но когда она пригрозила, что пойдет пешком, Айлерон с каменным лицом
протянул ей руку и прямо-таки зашвырнул в седло позади себя. Вместе с кошкой. И она поняла,
насколько он все-таки силен.
Ну а минутой позже Малка расцарапала ему все плечо, потому что ей, видите ли, не
понравилось ехать верхом. И Айлерон, как оказалось, обладает на редкость четкой дикцией -
особенно когда произносит ругательства, и Ким пришлось самым сладким тоном сделать ему
замечание, за что она была вознаграждена молчанием, вполне, впрочем, дружелюбным.
Когда ветер улегся, марево, весь день плывшее над землей, начало понемногу
рассеиваться. Вечер еще не наступил, и солнце, садившееся буквально у них за спиной,
освещало тропинку длинными предзакатными лучами.
И это было одной из причин того, что засада не удалась.
На них напали у того поворота тропы, с которого они с Мэттом впервые увидели озеро.
Не успели еще цверги броситься на них, как Айлерон, каким-то шестым чувством почуяв
опасность, погнал жеребца галопом.
На этот раз дротики в ход пускать было запрещено. Им велели взять седую девицу живой,
а охранял ее только один слуга. Сделать это ничего не стоило - их ведь было пятнадцать.
Но осталось двенадцать после того, как Айлерон, пустив коня галопом, выхватил меч и,
точно косой, снес головы сразу троим цвергам. Ким, сидевшая сзади, явно мешала ему, и
Айлерон ловко выпрыгнул из седла на землю, точно рассчитанным движением убив при этом
очередного цверга.
- Гони! - крикнул он Ким.
И конь, повинуясь приказу хозяина, сам перешел на рысь, а затем помчался галопом.
"Нет, так не пойдет!" - подумала Ким, прижимая к себе перепуганную кошку, что было сил
вцепилась в поводья и остановила жеребца.
И, обернувшись, стала следить за схваткой. Сердце у нее билось где-то в горле, но страха
она не чувствовала.
И на закате того дня Кимберли Форд стала свидетельницей первого сражения Айлерона
дан Айлиля с темными силами, и увидела, сколь великолепен, сколь поразительно прекрасен и
силен этот воин, как замечательно владеет он мечом. Зрелище этой битвы на пустынной тропе
было настолько захватывающим, что у Ким просто сердце разрывалось от восторга. Это было
похоже на божественный танец, на какой-то дивный спектакль... Похоже, думала Ким,
некоторые люди действительно появляются на свет только для того, чтобы стать великими
воинами!
Ибо с ужасом и восторгом видела она, что с самого начала силы неравны - их было
пятнадцать, острозубых, вооруженных мечами и дротиками, готовых разорвать своего
противника в ближнем бою на куски, а он был один против пятнадцати, и длинный меч так и
сверкал в его руке, - и все же она твердо знала, была убеждена: победит именно он! И победит
без особых усилий!
Это заняло не слишком много времени. В живых не осталось ни одного цверга. Айлерон,
лишь чуть-чуть запыхавшись, вытер свой меч, сунул его в ножны и твердым шагом направился
к ней по тропе. Низкое солнце светило прямо ему в спину. Теперь вокруг опять стало очень
тихо. И она заметила, как печальны его темные глаза.
- Я же велел тебе ехать дальше, - сказал он с упреком.
- Я знаю. Но я, к сожалению, не всегда поступаю так, как мне ВЕЛЯТ. По-моему, я тебя
предупреждала.
Он молчал, глядя на нее снизу вверх.
- "Кое-каким мастерством я владею!" - передразнила она его, в точности повторив
интонацию, с какой он тогда сказал это.
И вдруг с радостью и удивлением заметила, что он покраснел от смущения.
- Мне только одно непонятно, - сказала Ким Форд, - почему это отняло у тебя так
много времени?
И она впервые услышала, как он смеется.
Они добрались до Парас-Дерваля, когда уже сгустились сумерки. При въезде в город
Айлерон накинул на голову капюшон плаща, чтобы скрыть свое лицо. Стараясь не попадаться
никому на глаза, они очень быстро добрались до жилища Лорина. Маг оказался дома, там же
были Мэтт и Кевин Лэйн.
Ким и Айлерон точно и быстро передали магу имевшиеся у них сведения; времени было
мало. О Поле все говорили только шепотом, слушая усиливавшийся рокот грома на западе.
А потом Ким и Айлерону стало ясно: в Парас-Дервале произошло и еще одно важное и
страшное событие - им рассказали о Дженнифер.
И новая ясновидящая Бреннина, несмотря на жавшуюся к ней перепуганную кошку и
понимание того, что в ней, Ким, нуждается целое королевство, плакала, узнав об этом горе, как
малое дитя, полностью забыв обо всех своих великих обязанностях.
Дважды в течение дня ему казалось: все, конец. Боль стала почти непереносимой. Он
сильно страдал от солнечных ожогов и был страшно обезвожен, иссушен, как та земля,
спасение которой, как ему думалось раньше - насколько раньше? - и было, собственно,
целью его страданий. Ядром, смыслом всего этого. Порой ему казалось, что все можно свести к
таким вот простым основополагающим соответствиям. Но потом мысли вновь начинали
путаться, соскальзывать куда-то, и ясность мышления исчезала.
Он был, возможно, единственным человеком во Фьонаваре, который не видел, как гора
послала в небо свое огненное предупреждение. Он и солнце-то уже воспринимал как нечто
страшное, обжигающее. Тот адский хохот он, разумеется, слышал, но зашел по своему
теперешнему пути слишком далеко и решил, что хохот этот доносится откуда-то еще,
возможно, из ада его собственной души, которая тоже непрестанно страдала от боли. Ни в чем
ему не было пощады.
На сей раз его вернул к действительности звон колоколов. Какое-то время он отчетливо
понимал, что колокола действительно звонят, только не знал, по какой причине. Глаза страшно
болели; веки распухли, обожженные солнцем, а в организме, казалось, не осталось ни капли
влаги. Сегодня, казалось ему, даже солнце какого-то другого цвета. Казалось? Или так было на
самом деле? Он ничего не мог сказать наверняка. Глаза у него были в таком состоянии, что
доверять собственному зрению он не решался.
Но вот в том, что в Парас-Дервале звонили колокола, он был уверен. А потом... потом,
прислушавшись, он услыхал странный звук - точно тронули струны арфы, - и это почему-то
было очень плохо, очень, это были звуки из его собственного мира, который должен был
находиться за наглухо закрытыми и запертыми дверями. И эти звуки он слышал отнюдь не в
отдалении, а совсем рядом. Вот колокола - да, колокола звонили где-то далеко, но и
колокольный звон уже начинал звучать глуше, он слышал его с трудом, он снова уходил из
реального мира, и не за что было ухватиться, чтобы удержаться - ни ветки, ни руки... Он был
привязан к дереву и весь высох, обессилел на этой жаре и безудержно соскальзывал,
соскальзывал в черную пропасть... А потом двери, ведущие в тот, внутренний его мир,
содрогнулись, упали прочные замки, и двери сами собой открылись, и перед ним возникла его
комната... Ах, Пресвятая Богородица, что же это!.. И нечем было снова запереть те двери - все
замки, все запоры исчезли... И он скользил вниз, вниз, ниже дна морского...
Они лежали в постели. Это была ночь накануне той его поездки. Ну разумеется! О чем же
еще он мог вспомнить! И эти звуки арфы, конечно же, были оттуда.
Его комната; весенняя ночь; погода почти летняя; окно открыто; занавески колышутся на
ветру; ее волосы, разметавшись, укрывают их обоих; одеяла и простыни откинуты, чтобы он
мог видеть ее при свете свечи. Это она принесла ему в подарок ту свечу. Так что даже сам этот
свет принадлежал ей.
- А ты знаешь, - сказала Рэчел, - ты ведь тоже, в общем-то, музыкант.
- Да, неплохо было бы им стать, - услышал он собственный ответ. - Только ты же
сама знаешь: я и петь-то не умею.
- Ничего подобного! - уверенно возразила она, ласково перебирая волосы у него на
груди. - Ты самый настоящий музыкант! Ты арфист, Пол. У тебя руки арфиста.
- Ну и где же, в таком случае, моя арфа? - Господи, до чего он был прямолинеен и туп!
И Рэчел ответила:
- Да вот она! Это же я, разве ты не понял? А мое сердце - ее струны.
Ну что тут скажешь? Оставалось только улыбнуться. Он и улыбнулся. Слегка.
- Знаешь, - продолжала она, - когда я через месяц буду играть Брамса, это будет для
тебя.
- Нет. Сыграй его для себя самой. Пусть это будет только для тебя самой.
Она улыбнулась. Он не мог видеть ее улыбки, но теперь уже хорошо чувствовал, когда
Рэчел улыбалась.
- Вот упрямец! - Она легонько коснулась губами его груди. - Тогда раздели этот
подарок со мной. Пусть Брамс будет для нас обоих. А если я вторую часть сыграю только для
тебя? Этот подарок ты примешь? Ну пожалуйста! Позволь мне подарить эту часть тебе! Потому
что в ней я хочу сказать, как сильно люблю тебя.
- О господи, - только и сумел он сказать в ответ.
Руки арфиста... Сердце - как струны арфы...
О господи!..
Что на сей раз вернуло его к реальной действительности, он не знал. Хотя солнце зашло.
Спускались сумерки. Залетали огненные мухи. Наступала третья ночь. Последняя. "На три ночи
и навсегда" - так сказал тогда король.
И король был теперь мертв.
Как, откуда он это узнал? Ему стало страшно. Где-то в глубине души, в самом
сокровенном уголке того, во что она, душа его, измученного болью, обожженного солнцем,
превратилась, оставалось еще, оказывается, что-то живое, способное испытывать страх.
Как он узнал, что Айлиль умер? Очень просто: ему сказало об этом Древо Жизни, ибо оно
знало все. И уж тем более знало, когда умирал кто-то из Верховных правителей Бреннина. Оно
и росло здесь для того, чтобы в нужный час призвать их обратно, в плодородные глубины
времени, которые крепко сжимало своими корнями. Все короли Бреннина, от Йорвета до
Айлиля, были Детьми Морнира, и Древо сразу узнавало, что пробил их последний час. А теперь
и он, Пол, об этом узнал - от Древа Жизни. И понимал, как это произошло. "А теперь я
ОТДАЮ тебя Морниру" - вот в чем второй смысл этих священных слов. Его ОТДАЛИ. Он
постепенно становился частью дерева - корнем, веткой... И его обнаженная кожа, казалось,
уже начинала сливаться с грубой корой. И он чувствовал себя абсолютно нагим и абсолютно
беззащитным - во всех возможных смыслах, - ибо обступавшая его со всех сторон тьма как
бы проникала в него, снова отпирая ту заветную дверцу... И был он сейчас настолько открыт,
что ветер продувал его насквозь, и свет проходил сквозь него, не отбрасывая тени.
Снова - как во младенчестве. Только два цвета - белый и черный. Свет и тень.
Простота, ясность.
Когда же все пошло наперекосяк?
Он смог припомнить (то была еще одна запертая дверца), что играл на улице в бейсбол и
продолжал играть, даже когда стало совсем темно и зажглись уличные фонари, и бита
проносилась неуловимой кометой - сразу из света во тьму, - но он все же умудрялся ее
отбивать. Он помнил запах скошенной травы и цветов, растущих в палисадниках, новую
кожаную бейсбольную перчатку, летние сумерки, сменившиеся летней ночью... И все
остальное. Но когда же все это повернулось не туда? Почему должно было повернуться? С чего
начался этот непрерывный процесс разъединений, несвершений, разорванных отношений -
всего того, что дождем вдруг посыпалось на него? Дождем невидимых острых стрел, от
которых убежать невозможно...
А потом любовь, любовь - самая глубокая пропасть в последовательности дней его
жизни.
Потому что, похоже, за той дверцей, что вела в детство, обнаружилась другая, та самая, на
которую он даже взглянуть не решался. Нет, даже и в детстве теперь не было ему больше покоя
- во всяком случае, сегодня ночью он его там обрести не смог. Сегодня ночью ему нигде не
будет покоя! И уж точно не обретет он его на Древе Жизни, обнаженный, открытый - не
обретет до самого конца.
И тогда он наконец понял: перед Богом и нужно предстать нагим, совершенно нагим и
открытым. И Древо постепенно обнажало его сущность, снимало слой за слоем, стремясь
показать все то, от чего он прятался, на что боялся смотреть. И не от этого ли - интересно,
куда подевалась его знаменитая былая ирония? - он пытался скрыться во Фьонаваре? От этой
музыки. От ее имени. От слез. От того дождя. И от того мокрого шоссе.
Перед глазами все опять заволокло туманом; он снова падал куда-то; огненные мухи,
мелькавшие среди деревьев, превратились в огни приближающихся автомобилей, что было
совсем нелепо. А потом вдруг перестало казаться таким уж нелепым, ибо он снова был за рулем
своей машины и гнал по шоссе на восток сквозь пелену дождя.
И всю ту ночь, когда она умерла, шел дождь. "Я не хочу, не хочу туда! - думал он,
тщетно пытаясь хоть за что-нибудь уцепиться мысленно и не находя ничего, ни единой
зацепки, и всей своей душой отчаянно сопротивляясь, отталкивая от себя эти видения. -
Пожалуйста, позволь мне просто умереть, позволь мне стать для них дождем!"
Но нет. Теперь он был его Стрелой. Стрелой Морнира на Древе Морнира. И Морнир
должен был взять его себе совершенно нагим или отказаться от него.
Вот в чем дело, догадался он. Он же может просто умереть. Выбор все еще за ним, он сам
может отпустить свою душу. Ему решать.
Так на третью ночь Пол Шафер подошел к последнему испытанию, тому самому, которое
человеку обычно оказывается не по силам: к обнажению собственной души перед Богом. И
даже короли Бреннина или те, кто приходил к Древу Жизни от их имени, обнаруживали вдруг,
что мужества, которого им хватило, чтобы прийти сюда, для ЭТОГО недостаточно, что даже
любовь к родине, ради которой они принесли себя в жертву, не способна прибавить им сил,
чтобы пройти последнее испытание. Ибо, оказавшись на Древе Жизни, человек должен был
оставаться нагим и открытым перед всеми - перед живыми и мертвыми, перед самим собой. И
нагим, с обнаженной душой отправлялся он к Морниру. Или же тот отказывался от жертвы. Вот
что было самым тяжелым - слишком тяжелым! - испытанием. И человеку было не просто
тяжело, но и казалось в высшей степени несправедливым после всех перенесенных мук
спускаться в самые темные закоулки своей души и открывать нараспашку самые потайные ее
дверцы, показывая все свои постыдные слабости, всю свою невероятную уязвимость.
И люди не выдерживали этого и отпускали свою душу на волю - храбрые воинственные
короли, великие мудрецы, галантные кавалеры, - не решаясь до такой степени обнажить ее. И
умирали слишком быстро, чтобы Морнир смог принять их жертву.
Но в эту ночь - из гордости, из чистого упрямства, а больше всего из-за того серого пса
- Пол Шафер нашел в себе достаточно сил и мужества и не отвернулся от вопрошающих глаз
Морнира. И полетел куда-то вниз... Став Стрелой этого Бога. Став таким обнаженным и
открытым, что ветер продувал его насквозь и свет проходил сквозь него, не отбрасывая тени.
И открыл ту последнюю дверцу.
- Еще и Дворжак! - услыхал он. То был его собственный голос и его собственный
смех. - Ничего себе - симфония Дворжака! Да ты у нас настоящая звезда, Кинкейд!
Она тоже засмеялась, хотя и немного нервно.
- Правда, выступать придется на площади Онтарио, под открытым небом. И на стадионе,
прямо у меня за спиной, состоится бейсбольный матч. Никто же ничего не услышит!
- Ничего, Уолли услышит. Уолли и так уже влюблен в тебя по уши.
- Это он тебе сказал? С каких это пор вы с Уолтером Лэнгсайдом стали такими близкими
друзьями?
- Со дня вашего сольного концерта, мадам. После того, как он написал ту рецензию.
Теперь Уолли - самый главный человек для меня.
На том концерте Рэчел была просто ослепительна. Она тогда завоевала все сердца на свете
своей игрой. В том числе и представителей трех ведущих газет - собственно, еще до концерта
о ней кое-что стало известно, иначе туда не набежало бы столько репортеров. Такое на
выпускном концерте бывает раз в столетие. И Уолтер Лэнгсайд из "Глобуса" написал потом,
что "вторая часть была исполнена настолько блестяще, что лучше, кажется, просто
невозможно!"
Да, Рэчел тогда завоевала всех слушателей и разом обскакала всех виолончелистов,
когда-либо выходи
...Закладка в соц.сетях
