Жанр: Фантастика
Гобелены Фьонавара 1. Древо жизни
...я добра или зла они совершаются, -
находятся так далеко за пределами нормального человеческого поведения, что заставляют нас,
когда мы о них узнаем, перестраивать все свое восприятие действительности, чтобы подыскать
им в этом восприятии соответствующее место.
Именно так поступила и Исанна. Актом великой любви - и любви не только к ней,
Ким! - великой настолько, что разум не вмещал ее сразу, Исанна лишила свою душу всех тех
зацепок, что удерживают память человека во Времени и Пространстве. И ушла - совсем,
навсегда. И не только из жизни, нет, куда дальше. Теперь Ким это понимала - Исанна ушла и
от смерти, и от всего того, что выткал великий Ткач для своих Детей.
И благодаря этому сумела передать Ким все, что имела, все, что могла передать. И теперь
Ким не смела даже сказать, что она не из Фьонавара, ибо в душе ее билось глубинное - на
уровне интуиции - понимание этого мира, более глубокое даже, чем понимание того Мира,
откуда она сюда явилась. И теперь, глядя на цветок баннион, она отлично понимала его суть,
как понимала теперь и суть веллина, и даже кое-что важное знала о той роли, которую играет в
ее судьбе камень бальрат, воплотивший в себе силы дикой магии; и когда-нибудь она
непременно поймет, узнает, кто должен был носить Венец Лизен и пройти по самой темной из
всех возможных троп на свете, как называл эту тропу Радерт. Радерт, которого Исанна потеряла
вновь и теперь уже навсегда, чтобы дать ей, Ким, это бесценное, это тяжкое знание.
Нет, это просто чудовищно! Чудовищно несправедливо! Какое право, господи, какое
право имела Исанна принести такую страшную жертву и взвалить на ее, Ким, плечи этот
немыслимый дар, это невыносимое бремя? Как она смела решать за нее? Без нее?
Ответить, однако, оказалось довольно просто. Стоило лишь чуть-чуть поразмыслить. Нет,
Исанна такого права не имела, и Ким совершенно свободно могла бы сейчас уйти, бросить все,
отказаться ото всех этих жертв и даров. Да, можно вновь совершить Переход, как они и
собирались, и оказаться дома, и выкрасить волосы или же, если захочется, оставить их седыми,
в стиле "новой волны". Пока что ничего еще не переменилось...
Вот только, если быть честной, переменилось абсолютно все. "Как отделить рисунок
танца от его исполнителя?" - примерно такой вопрос вычитала она где-то. А как отделить
того, кто видит сны, от самих этих снов? Она чувствовала, что не находит ответа. Она совсем
запуталась... Хотя ответ был невероятно прост.
Сделать это невозможно.
Через несколько минут она слегка нажала ладонью на потайную плиту под столом -
теперь она знала, как это делается, - и перед ней открылась лестница, ведущая вниз.
Она стала спускаться по стертым каменным ступеням, и ей указывал путь свет Венца
Лизен. И тот кинжал должен был тоже непременно оказаться там - это она знала твердо, как
знала и то, что серебристо-голубое лезвие будет покрыто алой кровью, но тела Исанны
ясновидящей она там не найдет. Ибо Исанна умерла с любовью в сердце, убив себя этим
клинком, и теперь находится за пределами Времени и Пространства, там, куда за ней никто
последовать не может. Она просто исчезла. Навсегда. Окончательно и абсолютно. И все
кончено.
И оставила здесь, в самом первом из миров, Ким, возложив на ее плечи тяжкое бремя
заботы об этом мире.
Ким вытерла лезвие и вложила Локдал в ножны; и при этом раздался снова звук
потревоженной струны арфы. Она убрала кинжал в шкаф и снова поднялась по лесенке наверх
- навстречу тому миру, которому так необходима была сейчас, навстречу всем тем мирам,
которые отныне были связаны с нею, новой ясновидящей Бреннина.
- Господи! - воскликнул Кевин. - Это же Пол!
Напряженная, гнетущая тишина была ему ответом. К такому никто из них не был и не мог
быть готов. "Но я-то должен был догадаться! - Эта мысль, точно пойманная птица, билась у
Кевина в мозгу. - Я должен был понять - еще когда он впервые рассказывал мне о Древе
Жизни!" Горечь и бессильный гнев переполняли его душу...
- Это, наверное, тоже было решено во время игры в шахматы? - злобно бросил он
королю.
- Да, - просто ответил Айлиль. - Он пришел играть в та'баэль, а потом сам
предложил... Я бы никогда не попросил его об этом! Мне и в голову никогда такое не
приходило! Не знаю, правда, сможешь ли ты мне поверить...
Но он, конечно же, поверил. Слишком уж все совпадало! И зря он так набросился на
старика. Ведь Пол все равно бы сделал то, что давно уже хотел сделать, а ТАК умереть было
куда лучше, чем "случайно" упасть, спускаясь с отвесного утеса. Если все это, конечно,
соизмеримо. А почему бы и нет? Ему казалось, что соизмеримо вполне. Но все-таки было так
больно... так больно... и еще...
- Нет! - решительно сказал Лорин. - Это необходимо остановить. Мы не имеем права
так поступать! Он ведь даже не из нашего мира. Мы не смеем взваливать на него одного
собственные беды и несчастья. Мальчика нужно немедленно с дерева снять! Тем более что он
гость твоего дома, Айлиль! Гость нашего мира! И о чем ты только думал, когда...
- О нашем мире. О своем доме. О своем народе. Он сам пришел ко мне, Серебряный
Плащ.
- И нужно было ему отказать!
- Лорин, он же предложил это от чистого сердца! - Это сказал Горлас, и голос его
неожиданно дрогнул.
- Так ты тоже был при этом? - рассвирепел маг.
- Да. И это я привязывал его к Древу. Он так храбро прошел мимо нас прямо к нему...
Словно был там совершенно один. Я сам не знаю, как все это получилось, и боюсь сейчас
говорить об этом, как боялся и там, в Священной роще, но клянусь: он предложил себя в жертву
от чистого сердца!
- Нет, - снова сказал Лорин, и лицо его окаменело - с таким трудом он сдерживал
целую бурю чувств, бушевавшую у него в душе. - Нет, он, возможно, просто не в состоянии
был понять, на что решился. О, мой король, его необходимо немедленно оттуда снять! Пока он
не умер.
- Но это же его собственная смерть, Лорин! Он сам выбрал ее и принес нам в дар.
Неужели ты осмелишься отнять у него право на собственную смерть? - Глаза Айлиля казались
очень старыми и очень усталыми.
- Осмелюсь! - отвечал маг. - Я привел его сюда не для того, чтобы он ради нас умер.
Пора вмешаться, решил Кевин.
- Может быть, привели нас сюда и не для этого... - Кевин с трудом шевелил губами,
буквально выталкивая слова изо рта и все время запинаясь. - Но я думаю, что Пол только
поэтому сюда и пришел. - Господи, ведь он теряет их обоих! Сперва Дженнифер. А теперь и
Пола. Казалось, что в груди у него не сердце, а сплошная рана. - И если он отправился к Древу
Жизни, то сделал это сознательно. Потому, что сам так хотел. Что ж, позвольте ему умереть
ради вас, раз он не может жить ради себя самого. Оставь его, Лорин. Отпусти его.
Кевин даже не пытался смахнуть текущие по щекам слезы; ему было все равно, что их
видят все, а Джаэль и вовсе не сводит с него глаз, своих холодных прекрасных глаз...
- Кевин, - тихо промолвил маг, - это очень страшная смерть. Ни один человек не
может выдержать три ночи подряд... Но если он не выдержит, все его страдания будут
напрасными, и смерть эта ничего не даст. Позволь же мне снять его оттуда.
- Не тебе это решать, Серебряный Плащ! - раздался голос Джаэль. - И не ему.
Лорин обернулся; взгляд его сейчас был как кремень.
- Если я решу снять его с дерева, - сказал он, словно вколачивая в нее эти слова, - то
тебе придется убить меня, чтобы этому помешать.
- Осторожнее, маг, - предупредил его Горлас вкрадчивым тоном. - Это уже
попахивает предательством. Ведь наш Верховный правитель уже сказал свое слово. Неужели
ты хочешь пойти против его воли?
"Похоже, никто из них так и не понимает, что, собственно, произошло", - думал Кевин.
- Никто тут никаких решений не принимал, кроме самого Пола, - сказал он, чувствуя
себя обессилевшим. Однако ни малейшего удивления он не испытывал: ему действительно
следовало бы знать, что так все и будет. - Знаешь, Лорин, по-моему, если кто-то во всем этом
хоть что-нибудь смыслит, так это он. Скажи, а если он все-таки продержится три ночи подряд,
дождь пойдет?
- Возможно. - Это сказал король. - Нам дикая магия не подвластна и нам ее не понять.
- Кровавая магия! - горько воскликнул Лорин.
- Дикое божество, - покачал головой Тейрнон. - И кровь, возможно, тоже прольется.
- Да только ему все равно не продержаться! - сказал Дьярмуд совершенно трезвым
голосом и посмотрел Кевину прямо в глаза. - Ты же сам говорил, что он был болен.
Кевин рассмеялся - пронзительно и хрипло - и воскликнул с каким-то свирепым
весельем, от которого ему стало еще больнее:
- Вот уж что его никогда не останавливало! Он ведь у нас упрямый сукин сын! Упрямый
и мужественный!
Любовь, которой проникнуты были эти грубоватые слова, почувствовал, казалось, каждый
присутствующий в зале; и к этому чувству даже Джаэль отнеслась с должным уважением, хотя
в целом смотрела на происходящее совершенно иначе, чем Лорин Серебряный Плащ, который
после слов Кевина без сил рухнул в кресло и некоторое время молчал.
- Что ж, прекрасно, - вымолвил он наконец. - Ах, Кевин! Ведь отныне и до тех пор,
пока существует на свете Бреннин, о нем будут слагать песни! Чем бы ни кончился его подвиг!
- Песни! - презрительно и устало отозвался Кевин. - От этих песен у вас в голове
сплошная каша. - Слишком много сил требовалось ему, чтобы хоть немного заглушить
терзавшую его боль, и он позволил ей захлестнуть его с головой. "Порой просто НИЧЕГО
нельзя сделать" - так говорил его отец. "Ах, абба!" - думал он, утопая в пучине
невыносимой душевной муки и чувствуя себя удивительно одиноким и далеким от дома.
- Мы соберемся завтра, - сказал, снова поднимаясь, Айлиль, Верховный правитель
Бреннина. Он казался невероятно худым и высоким. - Завтра, как только взойдет солнце, я
жду вас в этом зале. Посмотрим, что принесет нам грядущая ночь.
По сути дела, это был приказ расходиться. И они удалились, оставив короля одного. Но
Айлиль по-прежнему сидел за столом, мысленно перебирая долгие годы своей жизни и
испытывая бесконечное презрение к самому себе. И перед глазами его неотступно стоял образ
того чужеземца, что принес себя в жертву на Древе Жизни вместо него, короля Бреннина, и во
имя великого Бога Морнира.
Выйдя из зала, они оказались на центральном дворе замка - Дьярмуд, Лорин, Мэтт и
Кевин Лэйн. Все они молчали, и на лицах у них было одно и то же выражение, и Кевин был
очень благодарен своим новым друзьям за то, что они рядом.
Стояла чудовищная жара; ветер со странным горьковатым запахом обжигал, точнее,
сжигал кожу; солнце в небе светило сквозь тошнотворного цвета тусклую пелену. В воздухе
буквально висело напряжение; атмосферное электричество покалывало кожу точно
иголочками, а потом вдруг к этому странному предгрозовому ощущению прибавилось и еще
кое-что.
- Стойте! - крикнул Мэтт Сорин, чей народ жил глубоко под землей, у самых корней
древних гор, и хорошо знал, что может проистекать оттуда, из-под земли. - Стойте!
Начинается что-то страшное!
И как раз в эту минуту далеко от столицы, на северо-западе, в ужасе вскочила на ноги Ким
Форд - в висках у нее стучало так, что она почти ничего не видела, и ей казалось, что на нее
надвигается нечто огромное, страшное, вызванное магическим заклятием того злого колдуна...
И надвигалось оно с севера, прямо из-за домика Исанны, с той его стороны, где сейчас возился
Тирт...
- Господи! - шептала Ким. - Что же это? - С трудом превозмогая сжимавшую виски
боль, она взглянула на свой браслет с камнем-веллином и поняла, что веллин не способен
противостоять тому ужасному и неотвратимому, что наползало сейчас на этот мир, что давно
зрело и готовилось в темном подземелье, а теперь было УЖЕ ЗДЕСЬ, СОВСЕМ РЯДОМ! Она
вскрикнула, почти уничтоженная волной этого всепоглощающего ужаса...
И тут взорвалась сама крыша мира.
Далеко на севере, среди вечных льдов на целых десять миль вздымалась в небо вершина
горы Рангат, хозяйки Фьонавара, в течение тысячи лет служившей тюрьмой для одного из
Богов.
И вот теперь она перестала быть тюрьмой. Огромный столб кроваво-красного огня
вырвался из ее недр и взлетел в небеса с таким грохотом, что слышно было даже в Катале. А
видно этот огненный столб было по всей земле. Потом верхушка столба изогнулась и
превратилась в огненную руку с пятью когтистыми пальцами! О да, пальцы эти были
вооружены когтями и тянулись, извиваясь на ветру, к югу, словно желая дотянуться разом до
всех и каждого непременно уничтожить, разорвать в клочки.
И еще над Фьонаваром разнесся ужасный клич, дикий вопль, яростный вызов - это
провозглашал собственную долгожданную свободу тот, кто мечтал превратить обитателей
Фьонавара в своих рабов. Отныне и навсегда. Ибо если эти жалкие людишки испугались
цвергов и дрогнули перед магом-предателем, не говоря уж о могущественном Галадане, то что
же им еще остается теперь, когда ЕГО огненные пальцы рвут небеса над их миром?
Пусть знают: Ракот Могрим разорвал свои путы и теперь свободен! И может заставить
даже великую Рангат склонить голову в страхе перед его местью!
И народы Фьонавара услышали принесенный северным ветром торжествующий хохот
первого и некогда поверженного ими Бога, и хохот этот раздался над их землей подобно ударам
грозного молота, несущего пожары, войну и смерть.
Огненный столб над вершиной Рангат поразил короля, как удар, нанесенный в самое
сердце. Айлиль отшатнулся от окна и упал в кресло; лицо его посерело, пальцы непроизвольно
сжимались и разжимались, он задыхался.
- Господин мой, что тобой? - Тарн, юный паж, ворвался в зал Совета и упал перед
королем на колени; в глазах его плескался ужас. - Господин мой!!!
Но говорить Айлиль не мог. Да он ничего и не слышал, кроме этого чудовищного хохота,
принесенного в Бреннин северным ветром, и перед глазами его по-прежнему стояло страшное
видение: огненные пальцы, извивающиеся в небесах и стремящиеся сжать Фьонавар в кулак,
раздавить, уничтожить всех его обитателей разом; и еще виделось ему то громадное,
кроваво-красное облако над вершиной Рангат, облако смерти, несущее не дождь, не спасение, а
разрушение и гибель.
Потом, на какое-то время оставшись один - Тарн, должно быть, побежал звать на
помощь, - Айлиль с огромным трудом поднялся на ноги, втягивая воздух в легкие короткими
всхлипами, и заставил себя пройти несколько десятков шагов до своих покоев. Останавливаясь
на каждом шагу, он добрался до маленькой дверцы в дальнем углу спальни, отпер ее...
Миновал знакомый коридор и в самом его конце остановился перед дверью с глазком
посредине. И все время ему казалось, что рядом стоит какая-то девушка с седыми волосами, что
было совсем уж неестественно у столь юной особы, и добрыми глазами, совсем такими, какие
были у его Маррьен незадолго до смерти, когда ему удалось-таки в конце концов завоевать ее
любовь. Да... Терпению, прежде всего терпению учила его власть! Он и тому чужеземцу об
этом говорил. После их первой партии в та'баэль. Где же он теперь, этот чужеземец? Ведь ему
нужно еще кое-что сказать этому Полу, Пуйлу, кое-что очень важное...
И тут он все вспомнил. И, приоткрыв глазок, заглянул в комнату, где находился
Сторожевой Камень, и увидел, что там темно. Огонь, священный огонь нааль погас! И на
резном постаменте, украшенном изображениями Конари, нет ничего! А на полу, расколовшись
вдребезги, как и сердце самого Айлиля, лежит Камень Гинсерата.
Король почувствовал, что падает. Но почему-то падал он очень долго. И та девушка все
время была рядом; и глаза ее были удивительно печальны. Ему даже захотелось немного ее
утешить. Айлерон, думал он. Нет, Дьярмуд. Ах, Айлерон! Где-то очень далеко раздался раскат
грома. Бог приближался. Да, конечно, он приближался, но они-то!.. Какими глупцами оказались
они все - ведь это был совсем не тот Бог! Как же все это смешно, как смешно...
И с этой мыслью он умер.
Так накануне великой войны ушел из жизни Айлиль дан Арт, Верховный правитель
Бреннина, и бразды правления перешли к его сыну. То были темные времена, и страх заполонил
все вокруг. Недаром Исанна-ясновидящая назвала Айлиля добрым и справедливым королем.
Но он на высоте этого звания удержаться не смог.
Дженнифер видела, что они летят прямо к горе, когда птица вдруг взмыла ввысь.
Хриплый торжествующий крик вырвался из горла черного лебедя при виде огромного
столба пламени, взметнувшегося в небеса, который превратился затем в огромную огненную
руку с когтистыми пальцами, и пальцы эти, извиваясь, точно дым на ветру, потянулись к югу.
Только, в отличие от дыма, огненная рука и не думала расплываться, развеиваться, а висела над
Бреннином, будто стараясь что-то схватить.
И в небесах со всех сторон доносились до Дженнифер громовые раскаты сатанинского
хохота. "А тот человек под горой мертв?" - спросил Пол Шафер - давно, еще до того, как
они совершили Переход. Нет, он не был мертв, и под горой он теперь тоже больше уже не был.
И хотя она не совсем понимала, как это возможно, но знала откуда-то, что он и не человек
вовсе. Разве мог бы человек создать и выпустить в небеса эту огненную руку? Разве мог бы
человек смеяться так, чтобы его безумный хохот разносился по всему свету?
Черный лебедь теперь летел еще быстрее. Целый день и целую ночь без отдыха Авайя
несла Дженнифер на север, равномерно вздымая и опуская черные огромные крылья, и с земли
она казалась такой изысканно-изящной и прекрасной, но на самом деле была окутана облаком
чудовищного смрада даже здесь, в холодной и чистой небесной вышине. Кончались уже вторые
сутки их непрерывного полета, близилась ночь, и они все-таки опустились на берег какого-то
северного озера, на широкий, поросший травой луг, который увидели с высоты.
Там их уже поджидали цверги, которых на сей раз было очень много, и какие-то огромные
свирепые существа, вооруженные, помимо собственных страшных клыков, еще и мечами.
Дженнифер грубо стащили со спины лебедя и швырнули на землю. Они даже связывать ее не
стали - она все равно не могла пошевелить ни рукой, ни ногой: конечности так затекли во
время полета, что их то и дело сводило судорогой.
Через некоторое время цверги принесли ей поесть: обглоданные кости какого-то степного
грызуна с полусырыми остатками мяса. Когда она молча покачала головой, отказываясь от
подобного угощения, они засмеялись.
Потом они все-таки ее связали, а заодно разорвали на ней одежду. Некоторые начали было
щипать ее и лапать, но их вожак быстро положил этому конец. Впрочем, она на это почти не
прореагировала. Где-то в самой глубине души, там, куда теперь спрятана была вся ее прежняя
жизнь, теплилось понимание того, что она просто в шоке и это в данный момент для нее
истинное благо.
Утром они снова посадили ее на спину лебедя и, разумеется, на этот раз привязали.
Теперь Авайя летела на северо-запад, никуда не сворачивая, и постепенно дымившаяся
вершина горы начала уплывать в сторону, а к концу третьего дня их путешествия, уже на
закате, они оказались в стране вечных снегов и льдов. Здесь царил жестокий холод, и
Дженнифер наконец увидела сам Старкадх, подобно гигантскому зиккурату возвышавшийся
над заснеженными вершинами, и начала кое-что понимать.
И во второй раз Кимберли пришла в себя, обнаружив, что лежит в своей постели в домике
Исанны. Вот только самой Исанны там не было. А рядом с Ким сидел Тирт и смотрел на нее
своими темными, глубоко посаженными глазами.
Она вспомнила, что с ней произошло, когда почувствовала боль в запястье и, поднеся
руку к глазам, увидела черный рубец там, где в ее плоть впился браслет с веллином. И.
вспомнив все, она только головой покачала.
- Если бы не веллин, я бы, наверное, умерла, - сказала она и показала Тирту рубец на
запястье.
Он не ответил, однако она чувствовала, как напряжено все его мускулистое тело.
Особенно когда она заговорила. Она огляделась; судя по теням за окном, было уже далеко за
полдень.
- Второй раз уже тебе пришлось тащить меня сюда, - сказала она сочувственно.
- Это не должно тебя беспокоить, госпожа, - тихим хрипловатым голосом ответил он,
как всегда застенчиво потупясь.
- Вообще-то без конца падать в обморок мне совершенно несвойственно...
- Да мне бы это и в голову никогда не пришло! - Он снова опустил глаза.
- Так что там на самом деле случилось с вашей горой? - спросила Ким, почти не желая
услышать правду.
- Все уже кончилось, - сказал он. - Как раз перед тем, как ты очнулась. - Она
кивнула. Так и должно было быть.
- Ты что же, весь день возле меня просидел?
Он с виноватым видом посмотрел на нее:
- Ну, не весь день... Прошу прощения, госпожа, но животные перепугались, и мне
пришлось...
Она подавила желание улыбнуться. Господи, при чем тут какие-то животные!
- У меня там чайник кипит, - снова заговорил Тирт. - Если хочешь, я могу
приготовить тебе питье.
- Да, пожалуйста.
Она смотрела, как он, прихрамывая, пошел к очагу. Движения его были аккуратны,
экономичны. Он приготовил ей какой-то травяной отвар и поставил котелок на столик возле
кровати.
И она решила: пора.
- Тебе больше не нужно притворяться. И хромать тоже не нужно, - сказала она.
Надо отдать ему должное: он отлично владел собой. Лишь в темных глазах на мгновение
промелькнула искра сомнения; но руки его, когда он наливал ей питье, ничуть не дрожали.
Потом он снова сел возле ее постели и некоторое время молча смотрел на нее.
- Это она тебе сказала? - наконец спросил он, и Ким впервые услышала его настоящий
голос.
- Нет. Она-то как раз мне солгала. А потом призналась, что не может раскрыть эту тайну,
ибо она ей не принадлежит. - Ким поколебалась, но все же сказала: - Я узнала это от
Эйлатина. Там, у озера.
- Я видел. И восхищался тобой.
Ким почувствовала, как на лбу опять появляется знакомая вертикальная морщинка.
- Ты знаешь, что Исанны больше нет? - Она старалась говорить как можно спокойнее.
Он кивнул.
- Это-то я знаю. Вот только не понимаю, что с ней произошло... И твои волосы...
- Она хранила у себя в тайнике Локдал! - с вызовом начала Ким. Ей почти хотелось
причинить ему боль. - И она решила... сама им воспользоваться.
Он вздрогнул, и ей стало стыдно за свое тайное желание. Она обратила внимание, каким
детским жестом он невольно прижал пальцы к губам. Смешно! Такой взрослый мужчина!
- Нет, не может быть! - выдохнул он. - Ах, Исанна! - В голосе его звучала искренняя
боль.
- Так ты понимаешь, ЧТО она сделала? - Вопрос этот таил ловушку, но ей уже не
хотелось его мучить. Слишком больно и тяжело было обоим.
- Да, я знаю, на что способен этот кинжал. Я не знал только, что она хранила его здесь.
Она, должно быть, очень любила тебя.
- Не только меня. Всех нас. - Ким опять запнулась. - А меня она видела во сне еще
двадцать пять лет назад. До того, как я родилась... - Но легче от этих слов ей не стало. Да и
чем можно было облегчить эту боль?
Глаза его широко раскрылись от удивления:
- Этого я не знал!
- А откуда ты мог это знать? - Он, похоже, воспринимал свои просчеты как нечто в
высшей степени оскорбительное для себя. Однако ей было необходимо сказать ему и еще
кое-что. И она вспомнила вдруг, что произносить вслух его имя здесь запрещено. - Сегодня в
полдень умер твой отец, Айлерон.
Он промолчал. Они некоторое время посидели в тишине, и старший сын Айлиля первым
нарушил молчание:
- Я знаю, - сказал он. - Послушай сама.
И она услышала: казалось, все колокола в Парас-Дервале звонят разом. То был
похоронный звон в честь умершего короля.
- Мне очень жаль! - сказала она искренне.
Губы его дрогнули, он отвернулся и стал смотреть в окно. "Ах ты, ублюдок
бессердечный! - сердито думала Ким. - Он знает, видите ли!" Надо было посильнее ему
врезать! Она уже собиралась "добавить", но тут Айлерон вдруг совсем повернулся к ней
спиной, и она успела заметить, что по щекам его текут слезы.
Она даже вздрогнула от неожиданности и, разумеется, сразу же приступила к
самобичеванию. Господи, да разве так можно с человеком! Похоже, мысли этого Айлерона
действительно трудно прочесть, но как она-то могла НАСТОЛЬКО в нем ошибаться? Ну и
заносит же ее! Типичная Ким Форд, даже смешно. С удовольствием посмеялась бы, да только
вот здешние жители ее не поймут - они ведь столько надежд собираются на нее возложить,
особенно теперь. А зря. Ей ведь подобная роль совсем не подходит. Она чересчур импульсивна,
крайне недисциплинированна и недостаточно скромна - в общем, самая заурядная особа,
которая кончает интернатуру в Торонто. Ну и что, черт побери, ей теперь со всем этим делать?
Пока что, во всяком случае, она явно ничего сделать не могла. А потому лежала очень
тихо, почти не шевелясь, и через некоторое время Айлерон сам повернулся к ней, поднял свое
загорелое бородатое лицо и сказал:
- После того как умерла моя мать, он очень сильно переменился и больше уж никогда не
был прежним. Он как-то... зачах, что ли. Поверишь ли, он ведь когда-то был поистине великим
правителем!
Тут она все-таки могла ему чем-то помочь.
- А я это видела - тогда, у озера. Мне Эйлатин показал. Я знаю, Айлерон, что твой отец
был великим человеком.
- Я старался присматривать за ним, пока хватало сил и терпения. - Теперь он уже
полностью владел собой. - Но потом терпение мое лопнуло. Во дворце так и кишели
различные группировки и фракции, и всем страшно хотелось, чтобы отец отошел от дел и
уступил трон мне. Двоих мерзавцев, которые говорили об этом в моем присутствии, я попросту
убил, но отец все равно стал подозрительным. Стал всего опасаться. И мне больше не удавалось
поговорить с ним по душам.
- А Дьярмуду?
Этот вопрос, казалось, искренне удивил его.
- Дьярмуду? Моему брату? Но он же был страшно занят: пил или развлекался с
женщинами в Южной твердыне. А в оставшееся время играл роль хранителя.
- По-моему, он способен не только пить и развлекаться с женщинами, - мягко заметила
Ким.
- На женский взгляд - возможно.
Она даже глазами захлопала:
- А вот это уже оскорбление!
Он немного подумал и сказал:
- Да, наверное. Прости. - И снова удивил ее: - Знаешь, я не очень-то умею
...Закладка в соц.сетях
