Жанр: Фантастика
Шаман всея Руси 1. Ветер с итиля
...ится... Гроза будет сурьезная, ишь, как парит. Дай-то
Род, до полудня погода еще может и постоит, а опосля ливень ей-ей вдарит - сам видишь,
ласточки ужо вдоль земли стелются, мошкара чуть живая...
- Разберусь, - процедил сквозь зубы Алатор. И вновь принялся ходить вокруг Степана,
пряча ножик. А Степан - вокруг него.
Над ними в вышине кружил ворон. Прямо как в той песне. Степан заметил его, когда
подходил к Родовой Избе. Еще тогда подумал, что над его головушкой вьется проклятый. Ох,
чует сердце, дождется ворон добычи. Полакомится свежими потрошками. Его сегодня день!
Когда противник, хоть и опасный, долго ничего не предпринимает, тянет время,
волей-неволей теряешь концентрацию. Монотонность действует гипнотически. И вот ты словно
в каком-то полусне-полубреду видишь своего врага. И уже непонятно, кто ведет, а кто ведом. А
враг только того и ждет, чтобы взгляд твой затуманился. И лишь заметит это, жди беды!
Алатор сделал резкий выпад. Степан едва успел отклониться. Клинок прошел в опасной
близости от лица. Алатор тоже чуть отскочил и рубанул хлестко, наотмашь.
Степан перенес вес, корпус его сместился чуть влево. Схватил запястье Алатора,
попытался вывернуть руку. В принципе, прием мог и получиться. Окажись Степан чуть
быстрее и удачливее, прошел бы на локоть, загнал его себе под мышку и навалился всем телом.
Эх, пересчитал бы зубами камушки противник... Но тот оказался быстрее. Едва Белбородко
сжал его запястье, как нож извернулся. Степан резко отдернул руку. Хотел сухожилия
подрезать, подлец!
Алатор взревел и прыгнул на Степана, метя ножом в ямку над ключицей. Как парировать
короткий клинок своим, как перенаправить, как защитить при этом руку (гарды-то нет), Степан
знал лишь теоретически. То есть не знал. Единственное, что он успел, - поставить блок,
причем рукой, в которой держал нож, и ошпаренно отскочить. Нож вылетел, звякнул о камень.
О том, чтобы поднять, не могло быть и речи. Нож Алатора мелькал со скоростью вертолетной
лопасти.
Что-то было во всем этом неправильное. Хотя, когда тебя собираются зарезать, это всегда
неправильно! Что-то в своем поведении Степан никак не мог принять. Но что? Вроде бы он не
катался по земле, не просил пощады. Вел себя вполне благородно, отмахивался, как мог.
Почему же тогда он чувствует себя таким идиотом?
Да потому, что идиот и есть! Только идиот будет играть в благородство в подобной
ситуации. "Тебя сейчас зарежут, как барана, а ты себе какие-то правила выдумал, - получив
очередной порез, подумал Степан, - еще парочка таких вот атак, и эти правила выбьют на
твоей могильной плите".
Первое, что ты должен сделать - конечно, если хочешь остаться в живых, - отбросить
все стереотипы и условности. Драка - всегда подлость. Или ты, или тебя, по-другому быть не
может. Если уж влез в дерьмо, то вонять все равно будешь, как ни одеколонься! И не забывай,
что труп всегда хуже дерьма пахнет.
Вести себя следует так, чтобы нападающему стало ясно: перед ним законченный псих,
связавшись с которым он совершил роковую ошибку. Нестандартно надо себя вести. Чтобы у
дылды этого мозги перекосило!
Можно кататься по земле, лаять, швырять камни или что попадется под руку, кусаться,
обливаться слюной, урчать и закатывать глаза, отрывать у нападающего уши, выдирать ноздри,
пальцами метить в глаза, плеваться, сыпать угрозами религиозного или мистического толка,
строить глумливые рожи... При подобной тактике даже самый отмороженный подонок
почувствует себя довольно кисло. Ибо всякое удовольствие от процесса избиения получать
перестанет! Напротив, почувствует брезгливость и отвращение, как к какой-нибудь
раздавленной жабе.
Алатор же не был отмороженным подонком. А был он наемником. Со своими понятиями
о чести, читай - условностями.
Улучив небольшую паузу между атаками, Степан дико захохотал, запрыгал на одной ноге,
сорвал с другой кед и запустил им в противника.
- У-у... с-су-у-укин сын, киш-ш-шки выжму, ж-желваки калом выж-жгу. Мо-ж-жно!
Алатор от неожиданности остановился:
- Чего, чего?!
Степан не удостоил ответом. Бросился к луже, зачерпнул вторым кедом дурной водицы
вместе с грязью и плеснул в лицо противнику. Алатор на мгновение ослеп. Принялся тереть
глаза. Вот дурень, нет бы сначала отскочить подальше.
Не дожидаясь, пока он исправит ошибку, Степан метнулся под ноги и ударил снизу... И
тут же боковым перекатом ушел назад, принял боевую стойку.
Алатор охнул и, схватившись одной рукой за чресла, другую, с ножом, выставил перед
собой. Медленно двинулся вперед на негнущихся ногах. В глазах смешивались боль с
удивлением и, пожалуй, со страхом. Окажись он на месте Степана, не пожалел бы, закончил
схватку разом. Отобрал бы нож, да и перерезал горло. Неужто чужак не смекнул, что может это
сделать? Вряд ли. Значит, хочет измучить, унизить неприятеля. Не так-то он прост. Да и пес его
знает, насчет Перуна...
Белбородко и на сей раз не стал геройствовать. Разорвал дистанцию, благо сделать это
было сейчас несложно, и схватил каменюку. Взвесил на руке, как давеча Алатор - биту
кистеня, подбросил несколько раз и... метнул. Эх, в голову не попал, жаль. Но и так неплохо.
Алатор хакнул и согнулся. Согнешся тут, когда булыжник в ребра влетает. Прохрипел:
- Пес...
Степан не возражал. Пес так пес. Зато живой, который, согласно в здешних местах
неизвестному Экклезиасту, существенно лучше мертвого льва.
Белбородко вновь нашел под ногами и бросил камень. Алатор попытался отбить его
ножом. Как же! Нож-то - не меч и не секира, им камни отбивать несподручно. На сей раз
"снаряд" угодил в солнечное сплетение. Алатор явно растерялся. Стоял и хватал ртом воздух.
Степану его даже жаль стало. Ладно, хватит с тебя, решил он. Подпрыгнул и нанес в голову
классический "маваси-гери", сиречь боковой поверхностью стопы. Алатор печально взглянул
на Степана, дескать, что ж ты, гад, творишь, закатил глаза и рухнул. Нокаут. Нет, зашевелился.
Пытается подняться. Значит, нокдаун!
Мужики ревели, как зенитовские болельщики. Добей его, добей! И откуда такая
кровожадность? Белбородко выбил ногой нож, который Алатор все еще держал, и навис над
побежденным. Это он так думал, что над побежденным!
Алатор вдруг повалился вперед мешком, словно теряя сознание. Но сознание не потерял, а
вместо этого рванул Степана под колени и опрокинул на землю. Хорошо, что тот успел
прижать подбородок, не то бы точно размозжил затылок. Одним невероятным прыжком Алатор
оказался у него на груди. Железные пальцы сомкнулись на горле. Впрочем, не такие и
железные... Степан накрыл Алаторовы ладони своими и, зацепив мизинцы, рванул назад, на
излом. Алатор взвыл и отпустил. Замахнулся для удара, довольно сильно раскрывшись. "Как
же, размечтался, - подумал Степан. - А этого не хочешь?" Степан обозначил атаку в кадык
тыльной стороной кисти. Именно обозначил, потому что из того положения, в котором он
находился, нанести сокрушительный удар было невозможно, и он решил понапрасну не злить
Алатора, а лишь вынудить его защищаться. Алатор инстинктивно закрылся. Прекрасно. Степан
прихватил руку и потянул вбок и чуть вниз, как бы продолжая защитное движение врага,
настолько вписался в движение, что тот сперва даже не понял, что произошло. А когда понял,
было уже поздно. Второй рукой Степан поймал неприятельский локоть, вонзил большой палец
в болевую точку и вывернул руку, одновременно поворачиваясь всем телом.
Алатор слетел с него. Попытался встать. Что ж, и это неплохо. Степан отпустил локоть и
позволил противнику податься вперед. Уступил дорогу и со всей силы впечатал кулак в
челюсть недруга.
Удар оказалось столь мощным, что Алатор только беспомощно взмахнул руками и рухнул
на землю.
"На сей раз, кажется, нокаут... - заключил он. - Нет, опять поднимается, вот ведь
кость..."
Впрочем, "поднимается" слишком сильно сказано. Скорее, пытается подняться. Как
работяга после "шахтерского запоя". Сперва Алатор встал на четвереньки и исподлобья
посмотрел окрест. Взгляд его блуждал, ни на чем не способный остановиться. На лице то и дело
мелькала злобная и одновременно довольно глупая усмешка. Дескать, нас бьют, а мы крепчаем.
Вот он медленно, шатко поднялся, промычал что-то ругательное и вразвалочку, как медведь,
потревоженный среди зимы, пошел на Степана.
- Может, хватит с тебя? Лучше бы полежал.
Но Алатор не слышал. Спотыкаясь и чуть не падая, он широко размахивал руками,
видимо, метя в ухо.
- Угомонись, оковалок! - подныривая под пародию на хук слева, проговорил Степан. -
Ты не в той форме, чтобы продолжать.
Промахнувшись, Алатор потерял равновесие и чуть не грянулся оземь. В последний
момент выставил руку. Поднялся. И вновь попер на Степана.
"Представление несколько затянулось, - подумал Белбородко. - Пора опускать
занавес".
Он поймал очередную "корягу" и швырнул нападавшего через бедро. Но не отпустил, а
упал сверху. Алаторовым ребрам пришлось несладко. Если бы его противник не был столь
упрям, Степан на том бы и закончил. Но этот даже с переломанными ногами поползет в атаку.
Подобру-поздорову не успокоится. Если не сможет ударить, то постарается вцепиться зубами
или плюнуть ядовитой слюной. При других обстоятельствах Степана бы восхитило мужество
врага, но сейчас было не до восхищения... А посему он взял шею Алатора в "замок". Кадык
Алатора утонул в горле. Несильно, иначе бы отправился боец к праотцам, а лишь настолько,
чтобы отключился. На сей раз по-настоящему!
Мужики заулюлюкали - понравилось! Особенно буйствовал рыжий, тот, который
препирался с Алатором.
- Нож, держи нож, - вопил он, протягивая орудие убийства, - выпусти кишки! А то
давай я сам, только кивни...
Нет, вот чего Степан точно делать не станет, так это выпускать кишки, чай, не мясник!
Хотя Алатор бы наверняка его прикончил.
- Уйди!
Мужик обиделся:
- Ить, смотри, кабы не пожалеть потом...
Степан поднялся. Крикун, почуяв недоброе, подался назад. Мужики загоготали.
- Смотри, Байкак, не обделайся, - крикнул кто-то.
- Да ни, Ваула, ему можно. От него и так, что от козла... Никто и не заметит...
Тем временем в круг вошел ведун. Мертвенно-бледный, со вдруг ввалившимися щеками,
он гневно взглянул на мужиков и прошипел:
- Что, сучья порода, крови моей захотели? Будет вам кровь, вдоволь налакаетесь.
Мужики разом смолкли.
- Ить, то ж Перун. Не гневись, батька! - послышался хриплый голос. - Кузнец же,
батька... Он сказал...
Ведун вперился в людина:
- Перу-ун, говоришь?! Не желает Перун моей крови, потому помиловал Алатора
Перунов посланец, верно?
- Верно, - проворчал Белбородко.
- А ты, Байкак, помалкивай, не то и тебя, и жинку твою, и выродков твоих, и скотину
твою немочь неминучая поразит. Все как мухи перемрете.
Мужики понурились.
- Напьетесь, нахлебаетесь кровушки моей, - повторил ведун, - потому - вы упырей
хуже... Не желаю вас боле охранять. Пущай, вона, хоть Угрим за вас перед богами
заступается... А я не желаю, потому - обидели вы меня... И перед князем куябским пущай
Угрим заступается. А не хотите Угрима, пусть тогда другой кто. Выбирайте себе нового
старейшину.
Трясущейсся рукой он разорвал на груди рубаху, подобрал с земли нож и прочертил
кровавый круг на груди, разделил его, проведя несколько прямых линий. Получился почти
такой же знак, что и на земле. Потом принялся сечь ножом предплечье, оглашая пространство
проклятьями.
"Азея старейшиной! - вскоре послышались голоса. - Азея старейшиной!"
Ведун остановился. Руку он исполосовал изрядно, однако раны были поверхностными,
неопасными.
- Угрима призовите, - глухо проговорил он, - пущай кузнец вас нечисти продаст. Чтоб
шкуры с вас живых посдирали. Чтоб вам лихолетья до самой смерти. Чтоб осиновый кол в
могилы. Не заступник я вам. Зверь лесной заступник! - Провел ножом над бровями, по щекам.
Лицо Азея обрамил кровавый треугольник.
Мужики упали на колени: "Не губи, батька, век служить тебе станем..." Лишь Угрим
остался стоять, с ненавистью смотря на старика.
- Пущай назавтра все соберутся, - сказал ведун, - тогда и скажу, чего решил. - Он
развернулся и поковылял к Родовой Избе.
Вдруг раздался истошный крик. Раскидав мужиков, на ристалище вылетел ражий детина с
пастушеским кнутом в руке. Губа у него была разбита, из носа текла кровь, а в спутавшихся
волосах сидели репеины.
- Скотину угнали, - зашелся он, - тама, на выпасе.
Ведун оглянулся и бросил со злой усмешкой:
- Будете знать, сучьи дети! Все-е зимой передохнете!
- Ватага, татей десять... - ополоумев, кричал парень. - Подпаска насмерть прибили, а
я стрекача задал... Здоровые... И морды какие-то ненашенские, ох и злые...
- Айда, - загудели мужики, - поучим татей... Не могли они далеко уйти.
Тут же кто-то в ведре-долбленке, изготовленном из пня, приволок воды, плеснул на
Алатора. Тот зашевелился, кое-как встал на ноги.
- Хорош лежать, надевай брони. Скотину угнали.
Похоже, подобное в здешних местах не было редкостью, как не редкость кража со
взломом в веке двадцатом. Для того Алатора и наняли, чтобы уберечь добро от лихих людей.
Для того и тын выстроили вокруг веси. Да только тыном все не огородишь...
Вой поднял куртку с нашитыми пластинами, надел. Застегнул пояс с железными бляхами,
к которому были прилажены ножны с мечом.
- Больно много чести, так пойду, - сказал мрачно.
- А ежели лук у кого? - возроптал кряжистый, невысокий мужик, похожий на Григория
Распутина. - Чего ж получится, зря платили тебе?.. С дохлого-то какой спрос?
Дело близилось к полудню, и солнышко уже жарило вовсю. Алатор взглянул на
раскаленный его диск и подумал, что в бронях взопреет. Не хотелось ему влезать в железную
шкуру, да и смысла не было. Одно дело сеча, другое - разбойничий излов. А разбойники-то
кто? Почитай, те же мужики, разорившиеся или родом своим проклятые. Какие у них луки?
Они кроме рогатины да топора иного оружия и не видывали. Да они тетивы не натянут, если
даже и раздобудут лук. Пусти его одного в самую их гущу, так из гущи только кровавые
ошметки полетят!
Но спорить было бесполезно. Все равно на своем настоят. Как-никак, за эти брони и взяли
его на службу. Да еще за умение биться на двух мечах, по варяжскому канону. Сельчане
относились к Алатору с уважением, ничего не скажешь: кормили, поили, с девками сводили.
Ох, хороши у них девки, особенно Параскева, ядреная, кровь с молоком... Но за то требовали,
чтобы дрался. И оставался в живых, потому что мертвый никому не нужен! Сами же к
военному искусству относились с прохладцей. Сколько глотку ни драл, все без толку. То
сенокос, то сев, то жатва, то праздник урожая... Авось пронесет... Только и смог Алатор, что с
десяток людинов набрать для ночных дозоров.
- Чего молчишь? - пробасил мужик. - За бронями-то посылать?
Алатор кивнул.
Вскоре отряд человек в двадцать во главе с Алатором вышел из селения. И лишь только за
ними закрылись ворота, как ворон, круживший в небе, камнем полетел вниз, пронзенный
стрелой.
Но этого никто не видел, потому что в небо никто не смотрел.
Глава 10,
в которой рассказывается о побитом стаде
Они двинулись вдоль поросшего соснами песчаного яра, возвышавшегося над селением. В
другой стороне ширился Днепр. На воды его, сверкавшие под солнцем, было радостно и больно
смотреть. Вдали, на том берегу, темнели леса. Казалось, река, словно кривой хазарский клинок,
рассекла землю, и она распалась на две половины. Одну вдруг оживил какой-то колдун, а
вторая так и осталась лежать мертвой. Берег от селения до самого русла покрывали уже
сожженные солнцем травы. Лишь в пойме, куда направлялся отряд, лежали заливные щедрые
луга, напоенные днепровской водой. И на лугах этих пасся скот... Вернее, еще недавно пасся...
Алатор единственный из отряда ехал верхом. Конь под ним был какой-то непонятной
масти, с огромным тяжелым крупом и широченными боками. Битюг битюгом! Удила то и дело
врезались коняге в нижнюю губу, и он, недовольно всхрапывая, таращился на седока. Алатор
ехал во всей амуниции и оттого тяжко страдал. Металл раскалился на солнце. Из-под
остроконечного шлема, одетого по краю чеканкой-оберегом против стрелы и меча, на лоб
стекали струйки пота, бармица царапала распаренную шею. Поверх кольчужной рубахи,
струящейся почти до самых колен, был надет пластинчатый панцирь. И если бы под панцирь
этот затолкать парочку куропаток, то запеклись бы не хуже, чем на углях.
Увеличивали страдание Алатора довольно увесистый деревянный щит, обтянутый кожей,
с круглым железным умбоном посередине, и копье с широким плоским наконечником, которым
гораздо бескольчужных татей дырявить. Увеличивали потому, что занимали руки, не давая
возможности поскрести хоть через доспех зудевшее тело.
К седлу был прицеплен берестяной колчан со стрелами и узорчатое кожаное налучье с
луком. Стрел было штук двадцать, а то и боле. Парочка хвостовиков окрашены синим - это
бронебойные, с тонкими четырехгранными жалами, остальные - черноперые -
обыкновенные, против бездоспешного воина или зверя, с широкими плоскими наконечниками,
заканчивающимися шипами, чтобы из раны можно было выдрать только с мясом.
За спиной у Алатора располагались крест-накрест два меча. Тяжелые, с длинными
обоюдоострыми клинками, в руках опытного воя они были страшным оружием.
Мужики были вооружены кто чем: рогатинами, топорами, вилами, даже кольями. Парочка
отроков, вероятно из тех, что по ночам стояли в дозоре у частокола, были одеты в грубые
простеганные куртки со стальными пластинами. Остальные защитных доспехов вовсе не имели.
Замыкал отряд Угрим. На плечо его был закинут тяжелый кузнечный молот на длинной
рукояти, а вокруг пояса в несколько колец намотана массивная железная цепь. Кузнец все под
ноги себе смотрел, будто боялся споткнуться. А когда вдруг поднимал взгляд, то можно было
видеть, что лицо его угрюмо и зло: губы плотно сжаты, брови нахмурены, по скулам гуляют
желваки.
Степан и Гридя шли сразу за Алатором. Степан был взят по приказу ведуна - нехай
Перун поможет в сече. (И по такому случаю одет в национальные одежды - порты и длинную
косоворотку с вышивками, опоясанную пеньковой веревкой.) А Гридя оказался в отряде по той
простой причине, что, будучи спасенным Степаном, по местным обычаям поступал в полное
его распоряжение, а то и превращался в собственность. А уж о том, как он был спасен, Гридя
растрезвонил всем...
Выпас находился стрелищах в тридцати. Отряд покрыл расстояние примерно за час и
вышел на заливной луг. Пастбище лежало почти вровень с днепровскими водами.
Поразительно, как травы, поднявшиеся здесь, отличались от тех, что росли близ веси. Сочные,
рослые; их пощадило солнце, и они вытянулись и налились силой. А виной всему ветер,
выгоняющий воду из днепровских берегов.
Пастбище раскинулось в обе стороны широко, но темная петля леса, словно аркан
степняка, стягивала его, не давая разгуляться травяной вольнице.
Алатор встал на стременах и, козырьком приставив ладонь, посмотрел против солнца. Ни
стада, ни татей.
Вдали собирались тучи. Ничего удивительно - парит, дышать нечем. Будет гроза.
- Где подпаска пришибли?
- Тама, - показал парень, принесший тревожную весть, - ближе к лесу.
- Веди, - сказал Алатор.
Парень взял конягу под уздцы, и отряд направился туда, где еще совсем недавно, мирно
пощипывая травку, паслись обленившиеся, разомлевшие от сытости и солнца пеструхи.
Пастушок лежал раскинув руки и смотрел в небо мертвыми глазами. А по небу плыли
облака, носились какие-то пичуги, гонимые летним зноем. Большие ошалевшие от жары
стрекозы трещали крыльями. Стрекотал кузнечик. Природе не было никакого дела до этой
смерти. Бог дал, бог взял.
А он лежал в луже крови, разваленный страшным ударом почти надвое. Клинок прошел
от ключицы к бедру, выпустив наружу все внутренности. Степан зажал нос и отвернулся. Ветер
дул как раз в его сторону...
Алатор спрыгнул с коня и деловито подошел к трупу. Взглянул на срез раны, походил
вокруг, высматривая следы.
- Так, говоришь, морды ненашенские?
- Ить, - заволновался парень, - кто ж их знает, я ведь не разглядывал.
Алатор покачал головой:
- Сдается мне, непростая это ватага... Для того чтобы человека развалить, сноровка
нужна. - Взглянул на парня: - Сгоняй к лесу да на дерево влезь. Глянь, чего вокруг деется.
- А ежли тама они?
- Не боись, - усмехнулся воин, - я те Перунова посланца дам в помочь.
- И я с ним, - встрял Гридя.
Алатор только пожал плечами и отвернулся.
Лес стоял зеленой живой стеной. Едва отвоевав у луга полоску земли, он обрел грубую
животную силу и терзал сам себя, не способный совладать с нею. Могучие ели схватились со
старыми необхватными кленами. Их ветви переплетались, силясь добраться до шей-стволов,
чтобы сокрушить их. Высоченные березы тянули к небу корявые лапы, лишая солнца своих еще
не набравших рост собратьев. То и дело попадались поваленные сухие стволы. Прямо через их
распадающуюся плоть прорастали молодые деревца, раздвигая мертвую кору упругими
тонкими телами.
Парень, звавшийся Чуйком, облюбовал высоченный клен. Ветви его начинались довольно
низко, так что забраться труда не составляло. Он бережливо скинул рубаху, картинно поплевал
на руки и полез.
- Не зевай, - крикнул Гридя, - вокруг поглядывай!
- Ить, поучи еще меня! - Чуек плюнул, угодив Гриде в ухо.
- Ну, спустись только, - взвизгнул тот.
- А и спущусь, еще и наподдам! - Чуек скрылся в ветвях, и некоторое время был
слышан шорох листвы. Но вот все стихло. Видно, оглядывался дозорный.
"Долго он что-то", - подумал Степан. И еще подумал, что как-то уж очень громко
гомонят птицы и стрекочет какая-то мелюзга в траве. Чего они переполошились-то?
Вновь зашелестела листва, затрещали ветви. Чуек, бледный как льняное полотно,
спрыгнул на землю.
- Дымина от селища валит! - в ужасе прошептал он. - А тама, - он показал
полудне, - тама коровы наши. Лежат, роднехонькие, не шелохнутся, должно, татями прибиты.
Гридя недоверчиво зыркнул на него:
- Чего брешешь? На что татям скотину убивать? За живую-то поболе дадут!
- Ах, брешу?! - взорвался Чуек. - Сам залезь да посмотри!
- Вот еще!
- Тогда захлопнись, не то зубы посчитаю!
- Это мы еще посмотрим, кто кому посчитает!
Они покатились по земле, щедро раздавая друг другу тумаки. Чуек был крупнее и старше,
так что Гриде доставалось изрядно.
Поняв, что окриком не обойтись, Степан урезонил отроков более действенным способом.
А именно, взявши и того и другого за ухо, поднял и развел в разные стороны.
- Эй ты, поосторожней! - завопил Чуек. - Ухо оторвешь, батька с тебя шкуру спустит.
- Дурак ты, Чуек, - кривя губы от позора и боли, сказал Гридя, - ничего твой батька
ему сделать не сможет.
Степан отпустил парней. У обоих уши горели.
- Еще сцепитесь, головы поотшибаю. Давай, Чуек, по порядку, что там горит и какие
коровы...
По словам парня, над их селищем поднимался густой черный дым, а рядом со стеною
гарцевали какие-то конники. Коров же он обнаружил недалече, на лесной поляне. И незачем
было ухи ему крутить, потому как начал все Гридя, а он, всем известно, бедовик, и ничего
хорошего от него ждать не приходится.
Чуек не соврал. Поляна и вправду была усеяна коровьими тушами. Почти из каждой
торчала стрела. Похоже, убивцы спешили, иначе почему не выдернули стрелы, а то и вовсе
топорами не воспользовались?
Некоторые животные были еще живы и жалобно, протяжно мычали. Ветер относил их
плач, так что со стороны пастбища ничего нельзя было услышать.
- Надо бы добить, - всхлипнул Чуек, - чего зря животине мучиться.
- Мы так до вечера провозимся, - проворчал Степан, - не до них.
Он выдернул одну из стрел и заткнул за пояс - Алатор определит, кто мог ее выпустить.
Одно ясно: стряслось что-то весьма гнусное! И побитое стадо - всего лишь прелюдия к
симфонии смерти, которая вот-вот загремит во все литавры. Успеть бы уши заткнуть!
Они двинулись обратно. Ветер, и до того сильный, словно ополоумел. Деревья гнулись,
издавая зловещие стоны. Казалось, наддай он - и дозорных попросту завалит вырванными с
корнем стволами. Стали собираться грозовые облака. Вскоре черный саван накрыл землю,
брызнули первые капли. Когда разведка добралась до своих, дождь уже разошелся, но пока не
гремело.
Алатор молча выслушал путаный рассказ Чуйка, молча осмотрел стрелу, покачивая
головой. Потом собрал мужиков в круг, так, чтобы каждый мог слышать.
- Хузары! - тихо проговорил он.
Многократно повторенные слова его разнеслись эхом.
в которой рассказывается о нападении хазар
Их было немного - всего сотня, но один стоил десятерых. Бывшие наемники бека, "сыны
тархана" , латные вои, каждый из них был важен, как в конном, так и в пешем бою. Каждый
мог драться, используя любое оружие: изогнутую хазарскую саблю, кистень, лук, даже тяжелый
варяжский меч или норманнскую секиру.
Всего с тремя тысячами таких воинов во время похода в Армению два века назад
Чорпах-хан разгромил десятитысячный персидский корпус Гогнана. Хазары, сражавшиеся в
той великой битве, давно уже обратились во прах, но про них сложили легенды. Еще
мальчишкой Аппах знал эти легенды наизусть и дрался с любым, кто осмеливался хоть на
ноготь мизинца усомниться в их правдивости.
Зим пятьдесят тому назад Хазар-тархан выставил против стадвадцатитысячного арабского
войска только четыре тысячи "сынов тархана". В той битве пал его дед. И имя его покрыто
славой.
Героические были времена. С тех пор многое изменилось: власть в хаканате захватывают
чужестранцы - иудеи и персы, бек посягает на престол самого хакана.
Хазарин стеганул плетью низкорослого скакуна и с визгом пронесся под стеной.
Презрительно скривился. Да разве это стена?! Вот под Чорой , говорят, была стена! Из
огромных каменных плит, и в Каспийское море уходила на целое стрелище. Многие хазары
полегли при штурме...
А эта...
Сверху прилетело несколько стрел.
Аппах резко осадил коня. Тот всхрапнул, встал на дыбы. Хазарин вскинул тугой лук,
выхватил из колчана стрелу и в мгновение ока набросил на тетиву ее ушко. Выстре
...Закладка в соц.сетях
