Жанр: Фантастика
Шаман всея Руси 1. Ветер с итиля
...ь та же история. Опять барбос на серпы наступает! А ждать боле
нельзя, не то дожди начнутся, сам знаешь, что тогда. Как же быть? Вот мужички и отправляют
к Азею кого-нибудь из своих. Помоги, батька! Ведун-то лоб наморщит, побормочет с полдня,
да и скажет, что молчит-де Род, гневается. Надо жертву малую принести. Мужички и притащат
- кто петуха, кто поросенка. Ведун и примется живность эту до вечера у идола резать да
заклинания читать.
Потом при луне поскачет вокруг идола, повоет, башкой потрясет и заявит: мол, хочет Род
десятую часть урожая. Тогда, дескать, подмогнет, не даст мышам запасы погрызть, а огню
амбары пожечь. А ежели нет, так не обессудьте, сами выкручивайтесь, а он, ведун, слуга Рода,
умывает руки. Мужички поохают и согласятся. Так и живем!
- Так вы бы ведуна спровадили куда... - решил подлить масла в огонь Степан.
- Спровадишь с ними, - пробурчал Алатор. - Боятся, говорят, порчу напустит. Один
Угрим не робеет, только не удивлюсь я, если с ним чего случится. Да чего я тебе... - он
осекся, затем бросил: - А ну, пошел!
"Знакомая история: низы не могут, а верхи не хотят, - подумал Степан. - Значит, у меня
появляются некоторые шансы на спасение и процветание".
Пол находился венца на три-четыре ниже порожка. Степан этого не ожидал, потому едва
не сверзился. Лестницей служило довольно широкое бревно с вырубленными в нем
засечками-ступенями. В потемках она ничем не выдавала свое присутствие. Шагни он чуть в
сторону, и точно бы лоб расшиб.
Внутри было дымно. Из "осветительных приборов" лишь дверной проем, да и тот
загороженный спинами вошедших. Степан закашлялся:
- Крепко начадили! Не могли, что ли...
Но Алатор (он единственный из конвойных пересек порог; "черносотенцы" остались
снаружи) зашипел:
- Молчи!
"Спасибо, хоть дверей у них нет, - подумал Степан, - не то была бы не изба, а
душегубка. Хотя душегубка и есть, учитывая то, зачем мы сюда явились".
Окон тоже не было, вместо них несколько прямоугольных проемов, каждый чуть больше
кирпича, прикрытый изнутри заслонкой.
На лавке, что у стола, сидел дедок лет семидесяти и уплетал дымящуюся кашу из
деревянной миски деревянной же ложкой. Зубов у дедка было немного, отчего он безбожно
шамкал и причмокивал, то и дело выпячивая жиденькую бороденку.
- А, явились! Добре, добре... - проскрипел дедок, не отрываясь от кушанья. И потерял
всяческий интерес к вошедшим. Что ж, пока можно оглядеться, решил Степан.
Напротив входа стояла массивная, грубо сложенная печь, только не та, называемая
"русской", в которой можно и щи и кашу приготовить и на которой поспать не грех, а какой-то
ульевидной формы, наподобие каменки. Верх печи был перекрыт плоским камнем, на котором
располагалась глиняная жаровня. Трубы у печи не было, едкий дым выходил прямо через устье,
поднимался до самой крыши и выскальзывал в дыру, специально для этого предназначенную.
Степан заметил, что по периметру избы, на высоте чуть больше человеческого роста,
расположены полки, на которые оседает сажа. Здорово придумано, но труба лучше!
В углу рядом с печью висела здоровенная связка чеснока и засушенные пучки каких-то
трав. Под ними же - небольшой, с годовалого ребенка, идол. "Красный угол, - смекнул
Степан, - только языческого розлива".
Помимо дедка, Степана, Гриди да Алатора в доме находился еще один человек. Он
поминутно бросал косые взгляды то на дедка, то на Степана с Гридей. Видимо, был недоволен
тем, что его оторвали от дел. А может, дедка недолюбливал, Аллах его знает.
Мужик отличался от всех, с кем уже пришлось столкнуться Степану, как крепостная
стена, опаленная пожарищем войны, отличается от ветхого забора. Чувствовалась в незнакомце
какая-то основательность, "настоящесть", что ли. Был он огромного роста, на голову выше
Степана. И выглядел так, словно только что вылез из самой преисподней - холщовая рубаха,
окаймленная по вороту и манжетам замысловатыми узорами, холщовые же штаны, курчавая
русая шевелюра и бородища - все в копоти и саже. Дополнял картину истерзанный огнем и
временем кожаный фартук, надетый поверх рубахи. Взгляд у мужика был тяжелый, как удар
кузнечного молота. А ручищи такие, что ими впору подковы гнуть. Степан заключил, что
никем другим, кроме как кузнецом, этот великан быть не может. И не ошибся.
- Оголодал ты, Азей, как я погляжу, - не выдержал кузнец.
Дедок любовно облизал ложку и уважительно прошамкал:
- Добрая уродилась, с сальцем... - И вновь принялся набивать брюхо. - А ты бы,
Угрим, перед тем как в Родовую Избу идтить, покушал бы, ишь, зыркаешь...
"А кашка та самая, что псина жрала, жертвенная кашка", - отметил Степан.
Кузнец откинул со лба выбившуюся прядь и зло ухмыльнулся:
- Зачем звал-то?
- Эх, хороша... - Дедок отодвинул миску. - Челядинка моя, Варька, сготовила. Хошь,
пришлю, и тебе сготовит.
- Говори, зачем звал? - с угрозой повторил кузнец.
- А, звал-то? Да есть дельце одно, как не быть. Вон, гляди, - дедок кивнул в сторону
Степана и Гриди.
- Ну и чего? - помрачнел кузнец.
- Чаво, чаво, - передразнил дед. - Тебе бы только молотом махать...
- Говори, чего надо, - взъярился Угрим, - не то уйду.
- Ла-а-адно... - недовольно протянул дед. - Ты же кузнец у нас?
- Ну?
- А кузнец что есть за человек?
- Говори, зачем звал, пень трухлявый! - взревел Угрим. - Некогда мне с тобой лясы
точить. У меня подмастерья таких дел натворят...
- Вот я и говорю, - дедок проигнорировал оскорбление, - кузнец-то, всем известно, с
силой нечистой да с Перуном накоротке. Смекаешь?
- Ну?
- Ты Гридю знаешь?
- Ну?
- Заладил, - хмыкнул дед. - Так вот, Гридя говорит, что мужик этот - Перунов
посланец. Что скажешь? - Взгляд у дедка стал колючим, льдистым.
- Чего скажу... - насупился Угрим. - Ты же Гридю утопить хотел. Вот и утопи вместе
с этим. Или можешь мужика пришлого в кипятке сварить, чай, не впервой.
- В кипятке-то сварить можно, - согласился дед, - а коль не врет отрок? А мы
посланца Перунова - в кипяток. Как думаешь, чего Перун с нами за енто сделает? Что
скажешь, Угрим?
- А коль не врет - не вари!
Кузнец стал чернее тучи - он уже смекнул, зачем понадобился старейшине. И Степан
смекнул. Хочет дедок "перевести стрелки", снять с себя ответственность, переложив решение
Степановой судьбы на плечи Угрима. Ежели беды какие начнутся, то всегда на кузнеца кивнуть
можно. И за недальновидное решение - на кол или в костер. Судя по всему, большое
удовольствие получит дед в последнем случае.
- А коль врет? - осклабился дедок.
- Тогда вари.
Старейшина покачал головой:
- Э-эх, Угрим, Угрим, вижу, не хочешь ты мне помочь.
- Чем же я тебе, ведуну мудрому, помочь могу? - ухмыльнулся кузнец.
- Будто сам не знаешь?
- Не-а, не знаю.
- А я те объясню, - кивнул дед. - Объясню, милок, как не объяснить. Ты это,
возвращайся в кузню, разведи огонь и спроси у него. Тебя огонь послушает, ты ж кузнец. Как
скажет тебе огонь, так и будет. Я люд соберу и волю огненную объявлю.
- А ты что же сам у огня не спросишь?
Дедок тряхнул бороденкой:
- Не смейся надо мной, Угрим. Я же не волхв, я ведун.
- Так вот и ведай.
- Да я-то ведаю, милок, ведаю. Как иначе? Только ведаю о родичах наших, потому что
сила моя не безгранична. Коли бы чернобород этот был из наших, я те точно сказал бы, Перун
его послал или кто другой.
- Так то ж и я сказал бы, - хмыкнул Угрим.
- А ведь не наш он, Угрим. Разве Род будет со мной про всяких чужаков разговаривать?
Род-то чужака тоже защищает, потому что для него, Рода, чужак этот - свой. Просто из
другого места. Для Рода все - что дети для батьки. Вот и не скажет мне Род правды, да еще и
напасть какую нашлет, чтобы голову ему не морочил, - дедок полоснул кузнеца взглядом. И
столько злобы было в этом взгляде, что кузнец невольно отшатнулся. - Так ты поможешь, или
как?
Угрим закручинился. Опустил голову.
- Помогу.
- Вот и ладненько, милок, вот и ладненько. А то я и думаю, неужто Угрим родичам
своим не пособит, да не может такого быть. Чего тогда с Угримом делать? Только - вон из
селения. А мне же тебя жалко, соколик, ой, как жалко. Ведь пропадешь. Да ты согласился. Вот
и ладненько... - Старик перестал юродствовать и сказал строго, властно: - Ты ступай,
кузнец, время дорого. До следующей зори добудешь ответ. А нет, пеняй на себя.
Кузнец хотел что-то сказать, но только рукой махнул и вышел вон. Ведун поворотился к
Степану:
- Так говоришь, милок, что Перун тебя послал? Добре, добре... А скажи ты мне,
посланец Перунов, как же ты так опростоволосился, что Алатор тебя, хе-хе, по буйной-то
головушке... Молчишь? Вот я и думаю, что человек ты попроще, попроще... Уж ты не серчай,
сердешный. Был тут один, тоже себя посланцем величал, говорил, от бога Яхве к нам
пожаловал. А себя иудеем называл и говорил, что живет в Итиле хузарском, - дедок вновь
премерзко захихикал. - Все рассказывал, как Яхве море заставил расступиться, когда бежал
народ его от злого правителя. Я и спрашиваю: "Значит, бог твой может и водами повелевать?"
А он: "Вседержитель всем на земле повелевает". "И кипятком?" - спрашиваю. "И
кипятком", - говорит. Ну, мы посланца в котел и посадили.
- И что, сварился?
- Сварился, соколик, а как же не свариться! На то и кипяток.
Пока дедок разглагольствовал, Гридя бросал на Степана умоляющие взгляды. Но
Белбородко и сам уже понял, что лучше помалкивать, не то устроит ведун ему жизнь веселую,
но недолгую. Собаками затравит или камнями прикажет побить, а то и сварит, как того
миссионера-хазарина, злое дело нехитрое...
- Потом-то проведали мы, что от князя куябского тот посланец шел, - продолжал
дед. - Не принял Истома веру иудейскую. Вот посланец к нам и заглянул. Сперва хотели его
копченым продать, чтоб под ногами не путался, а потом сварили.
Дедок многозначительно пошамкал и добавил:
- Разговорчив был больно.
"Властью дед никак не хочет делиться, - заключил Степан, - и посему посланцы всяких
там Перунов и Яхве ему как бельмо на глазу, потому что посланцы власть эту укоротить могут.
А нужны ему те, кто власть его укрепит. Вот и займемся".
- Чего ж он один-то к вам явился, без дружинников?
Ведун, сощурившись, взглянул на Степана. Взгляд у старика был острый, словно
наконечник копья-сулицы. На миг он предстал в своем истинном виде - властный, жестокий,
расчетливый, словно вдруг сдернули с него личину. Но вот опомнился. Зашамкал, почесал
бороденку и беззаботно пояснил:
- Так они ж Истоме все продались. Истоме хузарские всаднички ох как любы. Они ж из
лука на двести шагов, да еще сидя на коне, стрелой хошь кого достанут. Знатные стрельцы, ох,
знатные. И луки у них - одно загляденье: круторогие, упругие, сухожилиями обмотанные.
Хузары-то на злато падки, вот и сговорились. Ходока того - взашей. А он к мужичку нашему
одному, что на торжище куябское ходил лошадку торговать, взял да и прибился. К нам и
приехал в телеге. Все сетовал, укорял: "Неправильному богу молитесь!" Мы его и сварили.
Чтобы умы не баламутил. Родичей у него - шиш, виру им платить не надобно. А князь тоже от
него отвернулся, значит, не княжий он человек. Вот и выходит, хе-хе, что по Правде поступили.
- А хузар не боитесь?
- Тю, хузар... До Итиля далече будет, а те, что у Истомы, почитай, и не хузары уже.
"А ты значительно опаснее, чем кажешься, - подумал Степан, - надо с тобой
поосторожней".
- Слушал я тебя, слушал, ведун, да и думаю, - сказал Степан, - а ведь дело говоришь.
Ведун удивленно заморгал.
- Нечего в чужой монастырь со своим уставом, - добавил Белбородко.
- Чего, чего?
- В смысле, на чужое капище со своими богами. Сварили - и правильно сделали.
- Ну, добре, добре, - растерянно промямлил дед. - Ты, говори, милок, говори, не
держи в себе. Глядишь, и полегчает. А то вона черный какой.
"Тебе бы в КГБ цены не было, - усмехнулся Степан, - ишь, уши навострил, мышь
летучая".
- Только я не собираюсь учить тебя, кому поклоняться, ведун, а кому нет. Мое дело
маленькое. - Дедок насторожился. - Велено передать, что гневается Перун-громовержец,
крови алчет.
- Эка невидаль, - усмехнулся дед, - он, почитай, всегда крови алчет, потому вой ему и
поклоняются.
- На тебя гневается, ведун!
Старик кинул взгляд на Алатора. Эх, ни к чему сейчас свидетель. А тем более такой, как
Алатор - мужик заслуженный, в селении уважаемый. Почитай, второй после него, Азея. Слова
Алаторова послушают. Да ведь и не смолчит. Всем разнесет, что сказал пришелец.
- С чего бы это вдруг ему гневаться на меня?
- Не чтишь ты его. Роду изрядно перепадает, а Перуну, почитай, второму после
прародителя, шиш с маслом. Так что велено передать тебе, ведун: коли не образумишься,
испепелит Перун-громовержец все ваше селище убогое. А уж ты сам смекай, как тебе быть.
Хошь - верь, а хошь - в кипяток макай.
Расчет оказался верным. Дед заглотил наживку, глазки алчно блеснули:
- Вижу, правду сказал ты, чужак. Вижу, Перун за тобой. Не гневайся на меня, старого, не
признал тебя сослепу. А более ничего не передал Перун?
- Как не передать, - уловил мысль Степан. - Велел батька рядом с Родовым его идол
поставить.
- Это с золотой головой, что ли? - промямлил ведун. - Добре, добре...
- И помимо кровавых, - мысленно обзывая себя последними словами, добавил
Степан, - златом и серебром требы приносить.
- Да то ж и я думаю: а чего это мы Перуну не поклоняемся? - повеселел дед. - Добре,
посланец, будет ему и злато и серебро, добре.
Ведун-то повеселел, а вот Алатор... этот смотрел волком, причем голодным.
"С дедом, кажется, сладилось, а мужики меня точно порешат, - подумалось Степану. -
Пустит по миру ведун мужиков, как пить дать пустит. А кто виноват, кто научил? Степан. Вот и
порешат. И поделом. Нечего на чужой беде выезжать. Да как не выезжать, когда профессия и
привычка?" Тошно было на душе у Степана. И кричала душа его, что сволочь он распоследняя,
что к благородству и самопожертвованию не способен, однако с телом расставаться не желала и
в нежелании этом на подлость подталкивала. Вот такая достоевщина.
- Ну, пойдем, милок, - тяжело поднялся ведун с лавки и пошаркал к выходу. В чем
душа держится? Останавливаясь на каждой ступеньке, стал подниматься по лестнице.
Степан было сунулся за ним, но Алатор положил лапу на плечо. Прошептал на ухо:
- Может, и посланец ты Перунов, может, и нет, про то мне неведомо. А только не
переживешь ты сегодняшний день.
Алатор убрал лапу, и Степан поплелся за дедом, даже не огрызнувшись... Потому что
прав Алатор!
А небо-то какое... Мати мои...
Глава 8,
в которой у Степана просыпаются благородные чувства, ранее ничем себя не выдававшие
Шаркающей, неверной походкой ведун подошел к идолу, пнул разомлевшего барбоса и
бухнулся на колени. Запричитал, раскачиваясь, выдирая волосенки: "О-ох-ти мне..." Словно
покойника баба оплакивает.
Мужики загудели: "Чего стряслося, батька, не томи". Глаза их, черные, сверлящие,
впились в Азея. И казалось Степану, что дай волю глазам этим, вытянут они жалкую душонку
ведуна.
Но воли не было. Потому ненависть скоро переменилась на страх. А страх - на
раболепие.
"Помоги, батька, - молили мужики, - один ты заступничек наш".
Азей отполз от идола. Уткнулся лицом в землю, распластал руки, отчего стал похож на
паука, засевшего в сердцевине своей паутины, и сжал кулаки так, что земля забралась под
ногти. Поднял страшное, почерневшее лицо с вдруг ввалившимися глазами и мрачно посмотрел
на мужиков. Те помертвело стояли, не сводя собачьих взглядов с него.
В воздухе был разлит страх, липкий, вязкий. Как кровь. Степан ощущал его волны,
чувствовал, как он вымывает мысли.
Азей медленно поднялся, как-то весь скособочившись и сжавшись. Казалось, что тело его
вдруг иссохло, превратилось во что-то бесплотное и в то же время зловещее - рубаха висела,
как худой мешок, из рукавов вываливались палки рук, на тощей шее пучились вены, нос и
скулы обострились. Беззубый рот то и дело раскрывался, словно у рыбы, выброшенной на
берег, Азей закатил глаза и захрипел.
"Только косы и балахона не хватает", - невольно залюбовался Степан.
Старик сделал несколько шатких шагов к мужикам. Те попятились. Шепнул, протягивая к
ним трясущуюся костлявую руку:
- Погибли мы, детушки!
Ноги подкосились, но никто не бросился поддержать, и он упал. Хлипкий куренок, до
того с интересом за ним наблюдавший, заполошенно метнулся в сторону. Старик приподнялся
на руке и яростно забубнил:
- Желает Род-батюшка, чтобы сына мы его уважили, Перуна-громовержца, желает,
чтобы ему, Роду, для сына его, Перуна, дары давали. И себе Род даров желает. Да вот беда,
Роду-то можно житом да животиной жертвы приносить, а Перуну крови человечьей да
злата-серебра подавай. - Мужики стояли не шелохнувшись. - А где мы злато да серебро
возьмем? Вот и получается, что сынов и дочерей наших придется на жертвенный алтарь вести!
Ох, пропали мы, детушки. - Азей завыл и, воздев руки, вновь повалился в грязь.
Белбородко наслаждался игрой ведуна. Если вдуматься, ничего особенно зловещего в нем
не было. Ну голосит, ну заламывает руки да бормочет что-то под нос. Почему же так перед ним
трепещут? Можно ведь и на старческое скудоумие списать? А вот почему: у обычного человека
нет-нет да и промелькнуло бы сомнение - а могу ли я людьми распоряжаться, головы им
морочить, имею ли право? Или тварь дрожащая? Этот же, видно, давно пришел к
утвердительному ответу и с тех пор даже тени сомнения не допускает. Потому его ненавидят и
боятся, как какое-нибудь грозное явление природы, против которого бессильны.
Но, как выяснилось, боялись не все.
- А может, нам твоей кровью откупиться? - вдруг послышался голос.
Ведун окинул взглядом толпу. Так и есть - Угрим. Кузнец не ушел, а стоял в самой гуще
мужиков и нагло ухмылялся.
- Перуну-то, небось, Ведунова кровушка люба будет.
Послышались глухие смешки, идея мужикам явно понравилась.
- А-а-а!.. - каркнул старик. - Опять ты, Угрим! Смотри...
- Я, - спокойно кивнул кузнец. - Что ответишь?
И без того бледное лицо старика приняло тот оттенок, который бывает у лежалого трупа.
В глазах зажглась лютая, смертельная ненависть.
- Так ты, Угрим, говоришь, что Перун моей крови алчет? - как змея прошипел он.
- Твоей, - невозмутимо подтвердил кузнец. Ведун захохотал, но глаза его пылали
злобой.
- А это, Угрим, он сам сказать должен.
- У огня спросить? - ухмыльнулся кузнец. - Это мы быстро!
- Зачем у огня? Перун через справедливый бой свою волю скажет.
- Это мне с тобой, щука беззубая, биться, что ли?! - зашелся смехом кузнец.
- Чести для тебя много, - парировал ведун. - С гриднем моим биться будешь, с
Алатором. Ежели побьешь его, то я перед Перуном предстану, а нет, так уж не обессудь. Так
оно по Правде будет. Если, конечно, никто за тебя не встанет. - Ведун насмешливо посмотрел
на мужиков. - Не хочет ли кто? - Мужики не поднимали глаз. - Эй, вы, - прокаркал дед, -
если кто вызовется, то может жизнь свою вместо Угримовой Перуну принесть. Коли падет в
бою, на том и кончим. Кузнец жив останется. Ну что, соколики? - Народ безмолвствовал. -
Вишь, кузнец, как любят тя!
Угрим был значительно выше Алатора и шире в плечах, но вряд ли это могло кого-нибудь
ввести в заблуждение. Против воина, а тем более если будут биться с оружием, у Угрима нет
шансов. Азей рассчитал все верно.
Ведун с кривой усмешкой поглядывал то на кузнеца, то на мужиков. Насладившись
первыми плодами своей победы, он вынул из-за пояса нож и принялся чертить на земле круг, то
и дело подскакивая и кудахча. Потом рассек круг на шесть частей. Получилось колесо -
огненный знак.
- В круге, соколики, биться будете, в круге, чтоб Перуну было легче кровь принять.
Степана поразило, что мужики тоже образовали круг - каждый встал перед знаком. У
некоторых зажегся в глазах подленький интерес или даже злорадство. Нечего высовываться,
Угрим, а то, ишь какой умный, против ведуна в одиночку решил! Презираешь нас, а, Угрим,
думаешь, лапотники, дурачье деревенское. Вот и отдувайся теперь. А мы поглядим, как кишки
из тебя выпустят, поглядим.
Бойцы вошли в круг.
- Дурак ты, - проворчал Алатор, - нашел время!
- Тебе-то что, - огрызнулся кузнец, - кто платит, тому и служишь, что цепной пес, за
хозяйские объедки.
- Лучше не гневи меня, Угрим, - тихо сказал воин, - мучиться меньше будешь. - И
уже громко, обращаясь к ведуну, добавил: - Свой меч я о него поганить не стану, потому не
ровня он мне. На ножах!
- Добре, - кивнул дед, - хошь на ножах, хошь на кольях, мне-то без разницы.
Алатор неспешно распоясался, положил ножны с мечом на землю, снял стеганую грубую
куртку, обнажившись по пояс. Вынул из-за голенища короткий нож и, взяв его обратным
хватом, спрятал за предплечьем. Все движения воина были скупыми и отточенными. Ничего
лишнего, даже в мелочах! Алатор замер, вонзив взгляд в противника. Прошептал:
- Готовься!
Ножа у кузнеца не было. Но сразу же нашлось несколько доброхотов - держи. Угрим
выбрал нож чуть подлиннее, чем у Алатора, повертел его, пытаясь поймать солнце, но, так и не
поймав, сжал со всей силы рукоять, выставив перед собой клинок. Если бы в руках была
птичка, а не нож, так бы и брызнула кровушка. Степан отметил, что опыта у кузнеца маловато.
Еще мгновение, и начнется схватка, ничего нельзя будет изменить. Нет, так быть не
должно, ведь это из-за него, Степана, заварилась каша, значит, ему и расхлебывать. Плевать,
что шансов у него наверняка еще меньше, чем у кузнеца. Зато, как сказал классик, не будет
стыдно за бесцельно прожитые... и безвольно выпитые...
- Стойте! - крикнул Степан.
Ведун грозно взглянул на него:
- Чего тебе?
- Я за кузнеца встану.
Дед обмер:
- Ты?!
- Я за кузнеца встану, - глухо повторил Степан, - чего вылупился?
- Да кто ж тебя пустит! - хмыкнул дед. - Ты пришлец!
- Я Перуном послан, имею право, - с угрозой сказал Степан. - Или отречешься от
своих слов, а, ведун?
Если бы не Алатор, ведун, может, и отрекся бы, но сейчас деваться ему было некуда.
- Раз я Перуном послан, значит, через меня Перун волю и скажет, - наседал
Белбородко. - Верно говорю?
Алатор подошел к ведуну и что-то прошептал на ухо.
- Ладно, - проскрипел тот, - хошь смерти, кто же тебе запретит? Отойди, Угрим.
Кузнец принял жертву. Благородство благородством, а шкура - она одна, да и не родич
за него встал - чужак. Чего чужака жалеть? Протянул нож рукоятью вперед и отошел.
Степан взвесил на руке оружие - тяжеловато. Повертел пальцами, то пряча за
предплечье, то вновь показывая противнику. Нет, кажется, ничего, можно управиться. Алатор с
усмешкой наблюдал за ним: пусть побалуется чужак. Напоследок!
Степан стянул футболку и обмотал ею левую руку. Против бритвенно-острого клинка,
конечно, защита никакая, остается надеяться, что Алаторов нож поплоше. Вполне возможно,
судя по качеству лезвия, доставшегося самому Белбородко...
Солнце лизнуло его смуглый, мускулистый торс. Смуглый, потому что успел-таки
смотаться в Хургаду на недельку до того, как попал в сии благословенные места. А
мускулистый, потому что не сидел сиднем в кожаном кресле у себя в кабинете, а железом
баловался да крав-магой занимался.
Мужики одобрительно зацокали. Жилистый, худощавый, Степан был не хуже кузнеца.
Пожалуй, даже лучше - более тонкий, а значит, юркий. В ножевом же бою скорость - первое
дело.
Степан держал нож нежно, не напрягая кисть, так, чтобы имелась свобода движения.
Собственно, он только и знал о ножевом бое, что оружие надо держать нежно, как птичку. Это,
да еще, пожалуй, то, что бой этот быстротечен. Чик, и ты на небесах!
- Долго телиться-то будете? - возник дедок.
"Эх, - подумал Степан, - и подвезло же мне..."
Бойцы разошлись и, коротко взглянув друг на друга, приготовились к схватке.
в которой выясняется, что у кого камень, тот и сильнее
Лицо Алатора превратилось в восковую маску - ни одной эмоции. Взгляд стал пустым,
стеклянным. У Степана возникло такое чувство, будто он уже давно понят, точно какой-нибудь
таракан, ползущий по столу. Как ни сучи лапками, конец известен. Вот сейчас поднимется рука
и... на столе останется лишь грязноватое пятно. Но деваться некуда, уж коли назвался клизмой
- полезай в гузно... По-кошачьи ступая, он медленно двинулся по большой дуге. Мягкой,
стелющейся походкой Алатор принялся смещаться в противоположную сторону, держа нож
так, чтобы противник не мог его видеть.
Алатор изучал Степана. Потому и не кидался в атаку. Что изучает - это плохо. Говорит о
том, что боец опытный, зря рисковать не станет. Но, с другой стороны, появляется время
обмозговать ситуацию. Глядишь, и придет какая идея. Хорошо бы Алатор подольше не
предпринимал активных действий. А этого можно добиться лишь двумя способами: либо
самому грамотно атаковать, либо изображать умудренность, чем, собственно, Степан и
занимался. Смотрел почти с таким же ледяным спокойствием, время от времени перекидывал
нож из руки в руку, вертел в пальцах. И ходил, ходил, ходил... Черт знает, как все это
выглядит. Но, судя по тому, что до сих пор жив, - не так уж и плохо.
Через некоторое время зрители начали проявлять нетерпение. Послышались
оскорбительные выкрики. Ставок, конечно, никто не делал, однако толпе хотелось зрелищ, и
она их требовала. Дело житейское!
Алатор безошибочно определил зачинщика. И это - ни на минуту не теряя из виду
Степана, контролируя каждый его шаг! Баламутил воду высокий рыжий мужик с чубом.
- Заткни пасть, - рявкнул Степанов недруг, - не то опосля ответишь.
В исходе поединка никто, похоже, не сомневался, как и в том, что Алатор сможет
преподать урок хороших манер любому из присутствующих. После того как нашинкует
Степана!
- Ить, - икнул мужик, - чего зря гневишься? Лучше, вона, на нем злобу срывай.
Алатор взглянул через плечо на не в меру осмелевшего людина и бросил:
- Учить меня вздумал, хвост собачий?! Ты бабу свою детей рожать поучи!
Рыжий было раскрыл рот ради хамства, но решил пожалеть зубы.
- Ты это, - переминаясь с ноги на ногу, сказал другой мужик, - нам бы до грозы
поспеть, а то сено скошено, на солнце вял
...Закладка в соц.сетях
