Жанр: Фантастика
Римская рулетка
...а села рядом на корточки и потрясла за плечо.
Андрей осторожно открыл глаза. В руке рыжая девица держала тот самый страхолюдный
чугунный фаллос с ушами, который нашелся в сундуке, закопанном в подвале казино. При этом
вид у подруги был совершенно детсадовский, будто у ребенка, обретшего утраченного
плюшевого покемона.
- Я... там... живу... - прошепелявил разбитыми губами Андрей.
- Да ты че?! - не поверила блондинка, та самая, что начинала погоню по катакомбам. -
Слушай, а что там сейчас, казарма? Нам говорили, что грязные мужики устроили там казарму.
- Там сейчас игорный дом, - с некоторым трудом ответил бывший его
управляющий. - Мы постарались сохранить исторический облик: и ягуаров, и фрески, и
клепсидру поставили, а этих членов в подвале там - сколько вашей душе угодно, и если здесь
есть выход в катакомбы...
- Это не члены! - обиженно прижала ушастую фитюльку к обнаженной груди
весталка. - Это, между прочим, Приап, такой древний божок. У нас у каждой был Приап, мы с
ними играли.
- Полный подвал Приапов, - заверил Андрей, осторожно оглядывая юные конопатые, с
белесыми ресницами и подростковыми прыщами мордашки, со всех сторон с интересом
тянущиеся поглядеть на человека с поверхности. - Отведите меня туда, хватит на всех.
- Так, я чего-то не поняла, - нервно перебила тренерша, пытаясь протиснуться к
Андрею с мечом в руке. - Мы его четвертовать собираемся сегодня, или как?
- Ну-у! - капризным хором заныли сорок три девичьи глотки. Можно было подумать,
что их зовут ужинать во время дискотеки.
- Четвертовать его мы не будем!
Откуда- то сверху упал луч утреннего света. Один-единственный луч, но когда светит
настоящее солнце, даже самые черные и шероховатые поверхности не смеют не отразить
животворные стрелы Благодатного Гелиоса. Поэтому даже в самом темном подвале на секунду
становится чуть светлее, и если вы в этот момент заряжали фотоаппарат, можете смело
выбрасывать кассету с пленкой.
По раздвижному металлическому трапу, спускавшемуся сверху совершенно бесшумно, в
катакомбы опускалась прекрасная Феминистия, в девичестве Пульхерия. За голенищем у нее
поблескивал стилет, а в глазах играли те отблески, на которые щедро адское пламя. Она всегда
так выглядела после убийства, но даже в эти минуты не теряла головы.
- Этого вы четвертовать не будете! - тоном приказа повторила она. - Потому что этот
нам еще очень понадобится!
- Почему женщины? - говорила Пульхерия сидящему по левую руку от нее Андрею.
По правую находилась тренерша, не сводящая с лейтенанта недоброго взгляда. Она
шмыгала носом и явно не забыла позорный удар между лопаток. Хорошо, в следующий раз я
тебя зарежу, взглядом ответил Теменев.
- Почему в политической борьбе сделана ставка на специально подготовленных
женщин? Это же элементарно.
- Hoc est simplicissimum , - кивнул Андрей. - Женщины не интересуются политикой.
- Неплохо, - похвалила прекрасная матрона, - кроме того, женщина хладнокровна и
безжалостна, неутомима и неподкупна, не подвержена пьянству и азарту.
- Шея ее подобна лебединой, запястья ее, как драгоценные лотосы, - подхватил
Андрей, морщась от боли в губах. Все пили напиток, заваренный из коры драцены, сладковатый
и безбожно горячий, блюдец не было, приходилось дуть. - Просто песнь песней какая-то. Вас,
часом, не царь Соломон нанимал?
- Стоит мужчине понять, что он кому-то нужен, - учительским голосом заметила
Феминистия, - как он начинает на глазах наглеть. - Она резко замахнулась, и Андрей
инстинктивно прикрыл руками низ живота. - Вот видишь? Тебя даже ненужно бить,
достаточно только замахнуться. А женщина другая. Женщина знает и любит боль.
Весталка, звавшая на помощь в спальном корпусе, многозначительно и едко усмехнулась.
Рыжая весталка вообще не слушала беседу, прихлебывала драценный чай и баюкала укутанного
в тряпицу Приапа.
- Идеология феминизма, - подув лишний раз на содержимое чашки, парировал
Андрей, - как и любая идеология, признак слабости. Когда человек не чувствует себя в
порядке, он придумывает множество оснований для этого и обязательно находит сволочей, у
которых между ног не то, что должно там быть, которые тупые, немытые, убогие, но почему-то
захватили весь мир и еще имеют наглость приветливо улыбаться.
- Хочешь, - Пульхерия сделала многозначительную паузу, как ее зачастую позволяют
себе женщины всех времен, уверенные в собственной внешней привлекательности, - хочешь,
я расскажу тебе одну древнюю притчу? Каждый народ пересказывает ее на свой лад, но смысл
ее от этого не меняется.
- Валяй, - разрешил Андрей. Напиток оказался не так противен, как мог бы. Во всяком
случае, он согревал и даже несколько бодрил.
- Когда-то в одном древнем и славном городе, - нараспев начала Феминистия, лукаво
поглядывая на слушательниц, - судили одну женщину. Может быть, она зарубила своего
мужа, может быть - отравила или просто оказалась неверна, это неважно. Имеет значение
лишь то, что по законам славного города за преступление, которое она совершила, ее
надлежало предать смерти, жестокой и мучительной. Нет, - Феминистия улыбнулась, уловив
некоторое оживление в рядах слушателей, - ее не должны были колесовать или четвертовать.
Будучи признанной виновной в проступке, ей следовало снять одежду, не оставив на себе
ничего, и пройти через весь город, с тем чтобы каждый житель кинул в женщину камень,
предварительно хорошенько ее рассмотрев. История умалчивает, была она молода или стара,
безобразна или красива. Но поскольку город был не только славный, но и большой, то до
окраины в любом случае дошел бы только посиневший от побоев изуродованный полутруп, и
мудрую, справедливую власть в городе, где правили достойнейшие из мужей, это вполне
устраивало.
- Вот сволочи! - выдохнула конопатая блондиночка, допивающая вторую чашку.
Пульхерия бросила на пленника быстрый взгляд. Андрей узнал его - так посматривала
единственная женщина, которую он сразу после школы отважился пригласить в кино на
эротический триллер. Фильм посмотреть не пришлось: стоило на экране произойти чему-то, на
что детей не допускают, следовал быстрый взгляд искоса, в котором читалась оценка: "Ему
нравится? Его заводит?" "Вот поди и ответь, заводит ли меня мысль о побитии камнями
преступницы из древней притчи, или просто достала меня эта ночь в женской общаге".
- Суд в этом городе, - продолжала Пульхерия, - вершили мудрецы, все до одного,
разумеется, мужчины, должно быть почтенные, но уж точно мудрые, знатоки законов и
нравственности. Они вовсе не хотели расправы. Более того, законы города представляли суд в
виде некоего экзамена. Преступника обычно спрашивали, что он может сказать в свое
оправдание, и если он мог логично и последовательно обосновать свои действия, к нему
проявляли снисхождение. Если нет - задавали наводящие вопросы. И только если преступник
не мог ответить, как он дошел до жизни такой, следовало немедленное наказание.
Весталки больше не болтали, они слушали в оба уха, и, когда их взгляды останавливались
на Теменева, он чувствовал, что придет и его черед ответить за несоблюдение странных законов
древних городов. Пульхерия держала чашку на отлете, манерно отставив мизинчик. Так и
казалось, что она сейчас повернется к телекамере и, прикрывая глаза с каждым открытием рта,
скажет: "Свой последний фильм я сняла по своей повести и с собой в главной роли".
- Первый мудрец спросил женщину, за что она погубила своего мужа? Она ответила, что
не могла с ним жить. Тогда мудрец спросил, о чем она думала раньше? Женщина подробно
объяснила, что раньше она как раз думала, будто сможет жить с мужем, а как только
окончательно и бесповоротно поняла, что это не выйдет, приняла меры. Тогда еще кто-то из
почтенных отцов города поинтересовался, в чем заключалась невозможность совместного
проживания? Женщина ответила, что муж был козел. То есть она наверняка отвечала много и
подробно, но общий смысл сводился к этому.
Заседание суда близилось к завершению, и тогда главный судья, порывшись в ученых
книгах, предложил следующее решение дела. Если преступница, как она утверждает, осознала
свою вину, пусть ответит на простой вопрос. Если ее ответ будет признан верным, она обретет
свободу и прощение. Если же нет, снимет с себя одежду и отправится гулять по городу.
- Она согласилась? - дрожащим голосом спросила рыжая весталка.
- Да, - кивнула Пульхерия, - она согласилась и услышала вопрос, сформулированный
так: ты, женщина, лишила человека жизни, потому что не могла жить с ним. Это был порочный,
гибельный шаг, как ты осознала. Скажи теперь, что ты должна была сделать в подобной
ситуации, чтобы сохранить совесть и достоинство? Женщина подумала и сказала, что должна
была уйти от этого козла.
Повисла драматическая пауза.
- Ее оправдали? - тихо спросила суровая тренерша.
- Да! - широко улыбнулась Феминистия. - Должно быть, женщина была все же
молода и красива, поскольку судьи проявили редкое снисхождение и объявили, что теперь она
абсолютно свободна и может идти. И тогда женщина спросила, может ли она, в свою очередь,
перед тем как уйти, задать вопрос мудрецам? Искушенные в науках ученые мужи
переглянулись с улыбкой и милостиво дали свое согласие. И тогда раскаявшаяся преступница
осведомилась: я лишила жизни мужа, в то время как должна была просто уйти. Скажите мне,
знающие все на свете, куда?
С медленной, торжествующей, хорошо отрепетированной улыбкой Пульхерия обернулась
к Андрею и, четко выговаривая каждое слово, договорила:
- Мудрецы перестали улыбаться. Мудрецы переглянулись. Мудрецы молча разделись и,
оставив свои драгоценные одежды в зале суда, вышли голыми на городскую площадь. И
запомни, уважаемый гость из тех же краев, откуда пришли к нам философ Семипедис и
безумный Спартак, мораль этой притчи. И в твоей земле, и в нашей, и во веки веков так будет
происходить всегда!... А теперь! - Рассказчица вскочила на ноги, и следом за ней поднялись
сразу все амазонки, готовые поменять ход мировой истории, и вместе с ними поневоле и
Андрей. - А теперь наверх! Потому что наступает праздник Плодородия!
Когда утром Святослав Хромин потряс Айшат за плечо, ей по-прежнему снился Андрей
Теменев. Со связанными руками, нагруженный какими-то боеприпасами, он двигался теперь
вверх по расщелине в окружении толпы весело хихикающих вооруженных женщин.
- И так будет всегда! - повторяли они, толкая друг друга плечами и подставляя ножки
Андрею.
Айшат опасалась, что сон оказался не эротикой и не триллером, а концептуальной
философской притчей, во всяком случае, от него оставалось тягостное и путаное ощущение.
- Вставай. Вставай, соня! - настойчиво тормошил ее дядя Слава. - Сегодня праздник.
Сегодня работаем без обеда.
Глава 12
EX UNGUE LEONEM
Алексей Илюхин уже вполне освоился с этим Городом. Нет, он не полюбил кривые улицы
предместий и убого помпезные проспекты, в двух шагах от которых булькали вонючие сточные
канавы. Ему совсем не нравились стандартные фасады, опирающиеся на внушительные, но
какие-то деревенские булыжники фундаментов, все в косых штрихах плевков прохожих. Его
по-прежнему напрягал взгляд каждого встречного легионера, под низким, увенчанным медным
котелком лбом которого явно роился, не в силах вылупиться, единственный вопрос: "Ты,
парень, из какого района?" Но зато Илюхин знал досконально, на каком рынке можно
перележать ночь под телегой, позаимствовав немного сена, где после захода солнца повезет
разжиться куском копченой свинины, пусть и зеленоватой, с истекшим сроком годности, где
раньше всего начинают продавать вино, и главное, рабы какой виллы за умеренную подачку
согласятся пронести его в паланкине через городские ворота, как какого-нибудь важного
вельможу.
Сейчас, когда по улицам тек народ, жаждущий полюбоваться праздничным шествием,
агент восставших рабов преспокойно сидел в харчевне Дионисия, которую называл про себя
Интернет-кафе. Нет, здесь не светились на каждом липком от пролитого вина столе
жидкокристаллические мониторы. Порносайты тут заменяли аппетитные невольницы,
разносящие жареную дичь и собственные телеса. Отсутствие любимого "Квейка"
компенсировалось перманентными кровавыми драками с поножовщиной. Но главное, это
информация. Пробыв у Дионисия не больше получаса, вы узнавали новости о том, что творится
в столице, на окраинах империи и далеко за ее пределами.
Вот сейчас несколько каменщиков за соседним столом жаловались друг другу, как их в
предпраздничной лихорадке кидали с объекта на объект:
- Трубы туда! Трубы сюда! Траншея до Сучьего болота! Закопать траншею! Заменить
трубы! А трубы-то, между прочим, горят...
- Дурят людей! Дурят! - втолковывал мастер-замазчик, самый старый и самый пьяный
из всей компании. - Без птичьего помета стык держать все одно не будет! А трубы-то куда в
результате ушли? На виллу сами знаете кого. Обновить, подремонтировать, использовать
неликвиды! Только тс-с, братья, молчок!
Каменщики молча уткнулись в свои кружки, и стало слышно, как спорят плотники в
дальнем углу:
- А я ему: да ведь телега на то, чтоб в ней ездить! А он одно заладил: хочу колосящиеся
снопы... Будто я не видел, что такое наглядная агитация! Да я на агитации собаку съел! Да еще
мой дед на агитации деда моей собаки съел! Факельное шествие под вечер, и весь разговор!
Нет! Вечером люди пойдут в казино... Вот то-то и оно, что казино... Пока всякая зеленая
неримская гомосексуальная сволочь у нас казино открывает, нормальные люди снопы к телегам
приколачивают... Только тихо, братья, тс-с...
В двух шагах от столика, где под видом посыльного из сената тянул светлое пиво
Илюхин, сидели два художника. Поставив к ногам мольберты, оба сосредоточенно и молча
уничтожали жаркое, почти не обращая внимания на чаши с вином. Но вот оба последний раз
брякнули ножами по глиняному блюду, синхронно вытерли губы, скрытые между густыми
усами и редкими бородами, и, подняв кубки, вполголоса обменялись кратким тостом. В общем
шуме закусочной прозвучало:
- Спартак спускается с Везувия.
Включив всю силу воли, Илюхин не стал оборачиваться на эти слова. Подумав, спросил у
пробегающей полуголой девки серебряное зеркальце и принялся расчесывать спадающие на
плечи светлые волосы. Это ни у кого не возбудит подозрений, хорошенькие юные посыльные в
сенате зачастую очень дорожат особым вниманием почтенных сенаторов.
Оба отражающихся в зеркальце художника заросли, пожалуй, еще сильнее, чем скинхед.
Большие добрые глаза под лохматыми бровями вполне соответствовали обычному занятию
этих чудаков не от мира сего: бродить с мольбертом по окраинам Рима и делать углем
наброски, которым не суждено пережить века, потонув в славе монументальных художеств
античности и масляной живописи Ренессанса. Измазанные разноцветными пигментами рукава
лежали на грязном столе, - правильно, людям искусства не до приличий.
Художники были, как и любые представители богемы вкупе с домохозяйками и
поденщиками, жадными до военных переворотов, очистительных ветров революции и прочего
социального прогресса, поскольку такие, как они, как правило, не участвуют в вооруженных
столкновениях. В конце концов, художники вполне могли бы провозгласить тост за
восставших. Только вот...
Добрые глаза одного из художников сощурились, когда зайчик света от карманного
зеркальца скользнул по ним. Секунду он и Алексей Илюхин смотрели друг на друга в
серебряном отражении. А потом вскочили сразу оба: один отбросил стол, другой, наоборот,
побежал по столам.
Второму бородачу понадобилось лишь мгновение, чтобы сориентироваться в ситуации.
Он припал на колени рядом со своим мольбертом, расстегивая деревянную бусину застежки, и
через секунду уже встал в "коленную" стойку для стрельбы, имея в руках арбалет той
конструкции, которой Фагорий нечаянно вооружил братство Деяниры. Но Илюхин, ступая в
чьи-то салаты, разбивая вдребезги глиняные кувшины и оскальзываясь в похлебках, уже
прыгнул с последнего столика в дверь, не касаясь семи ведущих в кабачок ступеней. И вылетел
на улицу прежде, чем стрела в полтора локтя длиной, запев, затрепетала в дверном косяке.
Лохматый подросток, одетый как посыльный из сената, бежал по тротуару, мимо которого
пылило праздничное шествие. Покачивались на телегах колосящиеся снопы, крутилось
декоративное рулеточное колесо с надписью "Сегодня вечером и всю ночь", а на последней
телеге какой-то не дошедший до Везувия гладиатор, переодетый каменщиком, колошматил по
голове декоративным молотом в форме водопроводной трубы жуткое чучело с надписью
"Сальмонеллез". А посланец, шпион и единомышленник Анатолия Белаша бежал в
противоположном направлении, громко при этом крича:
- Подстава! Провокация!
- Ура! - подхватывала его крик праздничная толпа. - Кесарь - это мы! Мы - это
кесарь! Рим, Рим, Рим не-по-бе-дим! - Толпа смело вопила запретное в персонифицированных
беседах слово "Рим", на то она и толпа. Так свора гопников, выпендриваясь друг перед другом,
набрасывается на припаркованный "жигуль" и опрокидывает его колесами вверх.
Святослав Хромин тоскливо оглядел залу, облицованную зеленым камнем, название
которого он не знал, и еще раз вытер ноги. Не такие уж и комья грязи налипли на его сандалии,
просто ему очень не хотелось входить, тем более что из-за двери слышался плеск воды и
разговор.
- Я не пойду на праздник, - тяжело, с одышкой переводя дыхание, говорил Лулла. -
Прочитай, Внутринний, приветствие от моего имени. Ну, знаешь сам. Сегодня мы едины, как
никогда, враги не смогут расколоть... Этот понос меня доконал...
Послышалось бульканье, диктатор, как и всегда при плохом самочувствии, плавал в
серебряной ванне с горячей водой.
- Не волнуйся, Великий, - спокойно отвечал голос Внутринния. - Я сделаю все, что
нужно. Отбрось сомнения, разработанный нами план действует как нельзя лучше. Сегодня
Геварий просил меня передать тебе привет и запеченного в тесте бекаса по случаю праздника.
Бекаса я выкинул от греха подальше, но в целом это добрый знак. Оппозиция медленно
превращается в верных государству чиновников. А капля долбит камень...
- Долбит... - Лулла перевернулся на спину и подумал вслух: - Бекасика бы сейчас
неплохо, если бы желудок так не резало, Ладно, иди и позови этого... Как его... Чего он там
ноги вытирает, дыру протрет...
Внутринний отдернул штору и указал на скамеечку рядом с серебряной ванной:
- Войди, гражданин.
Доцент Хромин вошел, но сесть не решился.
- Вызывали? - спросил он, не зная, куда девать руки. Вид голого, плавающего в ванной
правителя половины цивилизованного мира, конечно, смутил его.
- Я вроде тут один, - недовольно проворчал диктатор, брассом подплывая к золоченому
поручню. - Хотя у вас там, должно быть, принято обращение во множественном лице.
- У нас? - робко улыбнулся доцент.
- У вас, у вас! - грубовато оборвал диктатор. - Вождь бунтовщиков Спартак, философ
Семипедис, эта твоя девчонка в немыслимом наряде - все одна шайка. Да ты не бледней, ты на
скамейку сядь, посиди. И не надо жаловаться на самочувствие. Мне самому с утра два раза
желудок промывали.
Хромин покорно сел.
- Откуда знаю? - переспросил незаданный вопрос Лулла, болезненно морщась, как от
изжоги. - А ниоткуда. Ты скажешь: интуиция, а я скажу: интуиция - та же логика. Много
мелких наблюдений стоят одного непреложного факта. Да на морду твою посмотреть, сразу
видно, никакой ты не римлянин и не варвар. Они мне говорят: с севера. А я вам говорю, что нет
такого севера, где лучше нас сочиняют стихи и знают причины болезней, где развлечения
такие, что петухи на рынках бледнеют, а девчонки одеваются так, что на Плюща смотреть не
хочется. "Приемы неведомой борьбы, - передразнил он, - неизвестное доселе оружие". И все
с севера!
- И кто же мы, по-вашему? - осторожно спросил Хромин-младший.
- По-твоему! По-твоему! - погрозил ему кулаком из ванны Лулла. - У меня, слава
Геркулесу, пока еще нет раздвоения личности, я тут один. Если честно, то мне плевать, откуда
вы. Скажешь, что сошли с Олимпа или вылезли из Аида, не удивлюсь, право слово, хотя,
честно говоря, бог из тебя тот еще... Была у меня одна мыслишка. Птолемей-то дурак, а, как
считаешь?
Растерянность, появившуюся на лице доцента, вполне можно было принять за раскаяние.
- Вы не боги! - уставил на него мокрый палец властитель Рима и вдруг охнул,
схватился за левое подреберье, но продолжал мычать сквозь зубы: - Вы не боги, вы не Марс,
не Юпитер и не Венера. Но может быть, вы с Марса, Юпитера и с Венеры, с этих шариков,
ползающих по небу. А если прав досточтимый Фагорий, то... - Он опустил лицо в горячую
воду и некоторое время держал его так, с открытыми, выпученными глазами. Потом, смахнув
воду с лица ладонями, убрал с глаз прилипшие седые пряди и с трудом перевел дыхание. -
Сегодня что-то хуже, чем вчера.
- Может, вам водички? - предложил доцент.
- Угу, - одышливо согласился диктатор, - там в золотом тазе вода холодная. Мне,
честно говоря, все равно, - повторил он в промежутке между гулкими глотками, - хоть и не к
добру свалились вы на нашу голову. Каждому своя ванна, а вы залезли в чужую. Но раз уж ты
здесь, не в тюрьме, заметь, не на Везувии и не на прокладке акведуков, не ответишь ли на пару
вопросов?
- Я... - Хромин облизал пересохшие губы, хотел отпить из драгоценного кубка и,
только в последний момент сообразив, что этого делать не следует, пожал плечами. - Почему
я?
- Я уже говорил с Семипедисом, - глаза диктатора на грубом простодушном лице
смотрели прямо и проникали, казалось, в самые потаенные тайники души, в самый гипофиз, -
являющимся, к слову сказать, твоим старшим братом. Я спросил его, что будет со мной и со
всем этим несчастным Городом. Он порекомендовал обратиться к тебе.
- Я не прорицатель, - попытался загородиться ладонями Святослав Васильевич.
- Зато ты историк, - жестко сказал Лулла. - Зато ты доцент исторической кафедры
Института водного транспорта Санкт-Петербурга, хоть я и ни слова не понимаю в этой
проклятой абракадабре. И ты скажешь мне - слышишь, я клянусь Ураном и Сатурном,
пожирателем детей - скажешь, что произойдет в этом Городе. Я чую заговор! Откуда?
Геварий ест у меня из рук, оппозиция обезглавлена. Спартаку, как доносят мои шпионы, нужна
вовсе не власть в Риме, а какая-то славянская Чудь - мне не жалко, мы объединим легионы и
завоюем ее вместе. Философа, злоумышлявшего против меня последние двадцать лет,
прирезали в этрусском капище, а перстень его на пальце твоего брата, только и
помышляющего, как хлорировать воду в водопроводе. На улице праздник, учрежденный моим
отцом, так почему же мне тревожно, почему мучают проклятые колики, что бывает всегда
перед тем, как придется проводить массовые казни? Кто будет назван кесарем после меня?
Он тряс Славу Хромина за плечо, мало-помалу стаскивая его за собой в ванну. На губах
диктатора стала выступать неприятная на вид пена, а глаза вытаращивались все больше. Изо
рта воняло чесноком.
- Все... что... я... могу тебе сказать, - отрывисто, в такт рывкам мощной, несмотря на
очевидно подступающее безумие, руки властителя отвечал Хромин по возможности спокойным
академическим тоном, - что история, и даже ближайшее будущее непредсказуемы... Даже
спустя века, имея на руках и документы, и книги, и твой портрет в мраморе, мы будем спорить:
существовал ли ты, или диктатор Лулла - просто выдумка, подчистка на странице хроник,
мистификация хитрых монахов... И мы не придем к единому мнению о том, кто сел на трон
после тебя, вовсе нет... И мы не узнаем даже даты твоей смерти, их будет указано две или три
разных...
- Я пока не собираюсь умирать! - хрипло возразил Лулла. Внимательно вгляделся в
глаза доцента и произнес медленно: - Ты, наверное, хочешь сказать, что умирать не
собирается никто, однако же такое случается? Тьфу ты, во рту - будто гвоздей наелся... Это к
заговору, я знаю... Кто? Геварий? Семипедис? Ученый Фагорий?
- Это всегда кто-то, о ком не подумали. Вспомни, как начиналось твое правление. Где-то
там, пока ты был в ванне, перебили друг друга две правящие элиты, и за тобой пришли. Ты был
рядом.
- Внутринний? - лихорадочно зашептал, перебирая в памяти знакомые имена, Лулла. -
Или эта хитрющая баба Пульхерия, переспавшая со всей оппозицией, кроме рабов и
немощных? Или мой верный Плющ?
- Ты не угадаешь! - развел руками Хромин и заметил, что ладони у него все в песке,
ибо, борясь с властелином, чтобы не сверзиться в бассейн, пришлось опереться о край ванны
обеими руками. - Потому что нет никакого единого заговора, каждый плетет свой, и того, кто
уже занес над тобой нож, скорее всего, долбанет предназначенная тебе же арбалетная стрела.
Останется кто-то один. Может быть, ты. Может быть, я. Но скорее всего, тот, о ком не
подумали дерущиеся. Третий.
- Tertium gaudens , - задумчиво сказал Лулла. Боль в желудке вроде бы отпустила, и
он позволил себе усмехнуться: - Хорошее название для романа. А Город? Что будет с ним?
- Можешь не беспокоиться, - улыбнулся в ответ и Хромин. - Город бессмертен.
Иногда кажется, что все уже, окончательные кранты наступили. Что после очередной битвы над
руинами не взойдет ничего, кроме травы. Но это только кажется. Жизнь коротка, но Рим вечен.
- Ты бог? - осторожно спросил диктатор. Хромин скромно потупился.
- Не я это сказал, - тактично заметил он. - А руки тут помыть можно?
- В жемчужной ванне, - кивнул куда-то вбок диктатор.
Хромин вымыл руки, потом ополоснул лицо, потом подставил ладонь под серебристый
ручеек, вытекающий из мраморной раковины с настоящими жемчужинами, и утолил жажду.
Каждая собака в петербургском Институте водного транспорта знала, что больше всего на свете
доцент Хромин боится именно лекций на общие темы. Мигом возвращалось вылеченное в
детстве заикание и изжитое было косноязычие, стоило лишь подняться на выкрашенную
масляной краской кафедру и поглядеть в глаза аудитории.
"Ну- с, -начинал он и слышал смешки со всех рядов. - Мнэ-э, приступим... - А у
прохода уже какой-то молодой очкастый студент
...Закладка в соц.сетях
