Жанр: Фантастика
Ведьмины байки (ведьма 4)
... Прибьет он ее со зла, а я всю жизнь
горевать да каяться буду!
Как ни уговаривали - не переговорили. Или с Любушей, или без Муромца, и весь сказ.
Обругали мы побратима всячески, да не бросили:
- Черт с тобой, обождем до ночи, выкрадем лягушку и все вместе ускачем.
Повеселел Муромец, руки нам жмет:
- Ох, други мои верные, что бы я без вас делал?!
- Сидел бы дома да горя не знал!
Стали мы загодя к побегу готовиться. Задали коням овса напоследок, полные торбы
насыпали. Копыта проверили - нет ли подковам износу, крепко ль держатся. Тулуп с
цветком в углу под соломой схоронили, Волчка караулить приставили.
Потемнело в конюшне на миг единый, дверь скрипнула. Алена, как же без нее!
- Небось думаете - спасибо вам за пчел скажу?!
Я и в ус не дую, знай коня скребницей оглаживаю:
- Что ты, Алена, и в мыслях не было - прежде от кобылы доброго слова дождешься,
чем от тебя!
- Немудрено - кобыл-то вы холите, а девок морите. Из-за таких, как вы, и матушка моя
в могилу сошла!
- Холит он, как же, - вещает Сивка сквозь торбу глухо, утробно, - плеткой ласкает,
шпорами голубит...
Треснул я его скребницей промеж ушей:
- Ты чего на хозяина поклеп возводишь, сивый мерин?!
Коню хоть бы хны - башка пустая, и не такое выдержит.
- От мерина слышу! Ты чеши давай, не отвлекайся...
Алена бедная ушам своим не верит, от Сивки пятится:
- Не может того быть, это ты за коня говоришь, надо мной насмехаешься!
Волчок на соломе дремал, а тут голову поднял, пасть в усмешке языкатой распахнул:
- Что ты, царевна, он и за себя-то толком сказать не может, я за всех троих отдуваюсь!
Вылетела Алена из конюшни, как кошка ошпаренная!
- Чур нас от Вахрамеихи! - говорит Соловей. - Авось больше не свидимся...
Не проведывают навье царство ни солнце красное, ни луна ясная - все деньки серые,
все ночки темные, цельный терем скради - и то не сразу приметят. Прокрались мы к покоям
невестиным, залегли в засаде - я за сундуком, Семы с двух сторон за углами коридорными.
Вахрамей Любушины покои на ночь замком амбарным опечатывает, а она по нашему
велению вдобавок изнутри запирается. Царь ключ при поясе носит, в самих же покоях запор
хлипкий, с одною удара выбить можно. Стражи что-то не видать, так и захотелось вороном
каркнуть: "Не к добру!" Лежим, выжидаем... Вот те напасть, дождались! Вахрамей, чтоб ему
пусто было, своей царской персоной к двери заветной пожаловать изволил. Подошел,
согнулся, в щелочку глянул. Долго глядел, у меня аж левая нога затекла. Наконец постучать
отважился:
- Любуша, душа моя, спишь ли ты?
Лягушка и не говорит, и не молчит - хихикнула эдак неразборчиво.
- Выдь ко мне, краса-девица! - приплясывает перед дверью Вахрамей. - У меня в
покоях вино сладкое, пряники печатные, сахарные...
Лягушка девичество свое блюдет и к царю не выходит. Потоптался царь у двери, рукой
махнул и пошел, да не в свои покои, а по коридорчику. Семе Соловью впотьмах чуть руку не
отдавил.
Только мы без него пообвыкли, изготовились лягушку выручать - снова нелегкая царя
несет, да с цветочком! Поглядел в щелочку, постучался:
- Любуша, ну выдь на минуточку! Я те подарочек принес, хидею заморскую, раз в
тыщу лет цветет, всего-то одну ноченьку, и то ежели луна на ущерб!
Цветочку лучше бы вовсе не цвести, уж больно дух от него тяжелый - сирень пополам
с трупом лежалым. Сема Муромец нос обеими руками зажал, чих богатырский унимает.
Царь и сам долго не вытерпел, унес хидею свою редкостную - поди, в выгребную яму
выбрасывать. Сема Соловей - к двери; за отмычки и браться не стал - изловчился у царя,
мимо проходящего, ключ со связки при поясе отцепить!
Любуша сама дверь распахнула, да так на шее у Муромцу и повисла - видать, и ей
добрый молодец по сердцу пришелся. Затворились мы изнутри, стали вполголоса
судить-рядить, что дальше делать. Сема Соловей в щелочку поглядывает, дабы царь
врасплох не застал. Кто его, сластолюбца, знает, он так всю ночь проходить может. Хотели
было на кровати чучело из подушек смастерить -раздумали. Раз Любуша царю не ответит,
другой, он возьмет да и войдет в опочивальню. Единого дня обождать не может, жених!
Решился я:
- Вы, братья, хватайте Любушу и бегите, а я заместо нее останусь. Выгадаю чуток
времени, отвлеку Вахрамея и за вами двинусь. Вы только Сивку моего заседлайте и цветочек
к луке приладить не забудьте, мало ли какая спешка выйдет...
Уставились на меня Соловей с Муромцем, как на юродивого:
- Ты чего, Сема, мухоморов объелся? В тебе ж девичьего только волосья до плеч, а
плечи самые что ни есть молодецкие, размашистые! А голос, поди, еще в пеленках сломался!
- Ничего, мне с Вахрамеем не миловаться, а через дверь и так сойдет.
Нацепил я Любушин кокошник, лег, к двери спиной повернулся и одеяло по макушку
натянул:
- Ну как?
Поглядел Соловей, приценился:
- А знаешь, Сема, что-то есть... Можно, я рядом прилягу?
- Я те прилягу - больше не встанешь!
- Ты таким басищем Вахрамею ответь - то-то он подивится!
Внял я совету дельному, наколдовал себе голосок тоненький-тоненький. Опробовать не
решился, Соловей и без того смехом давится, норовит поверх одеяла приласкать, я
отбрыкиваюсь молча.
Наконец уняли его, вытолкали из покоя. Прикрыли побратимы за собой дверь,
огляделись, Соловей проказливый шепчет в щелочку с присвистом, Вахрамею подражая:
- Любуша, светик, яви женишку хучь ножку помечтать!
Показал я ему молча палец оттопыренный, позади окошка светлого хорошо видать.
Унялся Сема, да ненадолго:
- Любуша-а-а!
Только я хотел побратиму словец крепких отсыпать, чтобы дурака не валял, -
раскашлялся тот мелко, по-старчески, тапочками шаркнул.
Я чуть с кровати не свалился - Вахрамей, будь ты неладен! Натянул я одеяло повыше,
испуганным прикинулся:
- Чего тебе, Вахрамеюшка, от бедной девицы надобно?
Царь так за дверью и выхаживает, так и притопывает:
- Экий у тебя, Любуша, славный голосок прорезался, век бы слушал! Спой мне, уважь
жениха!
Делать нечего, пришлось петь. Царь аж всплакнул под конец - то ли песня по вкусу
пришлась, то ли голосок писклявый слезу почище лука вышиб.
- Отомкни, невестушка! У тебя перстенек, у меня стерженек, давай-кось примерим да
потешимся!
- Что ты, Вахрамеюшка, я девица честная, негоже до свадьбы каравай починать!
- Ну хучь пощипать с краешка!
- Где ж ты на свадьбах пощипанные караваи видал?!
- Видал и краюхи изгрызенные!
- Нет, не могу, уходи...
- Отвори, озолочу!
- Нет, и не проси!
Спровадил наконец Вахрамея. Хорошо, не догадался царь замок разомкнутый
пощупать, - был бы мне и стерженек, и перстенек, и каравай в придачу!
Выбрался я в коридор, припал к земле, ползу неслышно, да тут - бах! - дверью
открывшейся меня по уху. Не сильно, ан больно. Поднял голову - Алена в рубахе ночной
стоит, ножкой притопывает злорадно, в руке колокольчик-побуд, таким разок тряхнешь -
весь терем звоном отзовется, мертвого на ноги подымет.
- Ага, попался, тать ночной! Дай-кось я охрану кликну, пущай у тебя за пазухой
пощупает - не завалялось ли злата-серебра из казны батюшкиной!
Я палец к губам прижал:
- Тс-с-с, царевна, нет у меня ничего ни в карманах, ни за пазухой! Хошь - обыщи сама,
только шума не подымай!
- А что это, - спрашивает Алена подозрительно, - у тебя с голосом?
Откашлялся я, вернул себе бас прежний:
- Застудил малость, вот и истончился чуток...
Вижу, не сердится Алена, больше потешается да любопытствует:
- Обыскивать тебя, вот еще! Кокошник-то пошто напялил? Али к батюшке моему
свататься полз?
Нет у меня ни времени, ни желания для царевны сказку придумывать, взял да и
выложил как на духу:
- Любушу мы свою у Вахрамея выкрали, братья с ней вперед ушли, а я отход
прикрываю! Ты, ежели ничего против не имеешь, дверь-то закрой, ползти не мешай!
Алена мигом насмехаться перестала, дверь закрыла, а сама с коридора не уходит. Стоит
надо мной с колокольчиком, как над тараканом - и давить брезгует, и отпустить не может.
- Что ж ты, купец жуликоватый, спервоначалу сестрицами торгуешь, а потом крадешь
их посередь ночи? Бедная Любуша, при таких-то братцах заботливых немудрено позеленеть!
Я кокошник сползающий поправляю, огрызаюсь:
- Да какая она нам сестрица! Лягушку болотную девкой обернули да и привели на
выданье, а Семку Муромца угораздило глаз на нее положить, вот теперь и маемся! Ежели на
то пошло, батюшка твой тоже жулик изрядный: цветочки аленькие бурьяном изо всех щелей
прут навроде нашего осота, а взамен и невесту ему подавай, и полцарства перепаши, и пчел
по ночам паси!
- А батюшке врал, колдовству не разумеешь! - с упреком молвит царевна, да вдруг как
падет передо мною на колени, в лицо заглядывает, а у самой глаза жалобные да
беспокойные. - Сема, забери меня отсюда! Что хошь дам, отплачу сторицей, только выведи
на белый свет!
Вот ужо не было печали, девку взбалмошную вороны накричали! На свет ей, вишь ты,
захотелось. А ясный месяц в кокошник не желает ли?
Я ползу, как дурень, она следом на четвереньках семенит.
- Ну Сема, ну пожалуйста! Какая тебе разница, двух девиц красть али одну?
- По мне, - отвечаю, - я бы вовсе никого не крал, квакали бы царю Вахрамею на пару!
Алена ножкой в сердцах притопнула:
- Я не кваква... ква... ква!!!
А сама руками показывает - верни, мол, как было, а не то колокольчиком тряхну!
Делать нечего, расколдовал.
Алена глазищами своими хлопает, вот-вот слезу пустит:
- Ежели не скрадешь, уморит меня Вахрамей, как матушку мою уморил. Не своей
волей она за него пошла, царевы люди среди ночи умыкнули да в царство навье уволокли.
Всего-то пять годков она под землей промучилась, оставила меня горькой сиротинушкой...
- Ты, сиротинушка, на слезу меня не бери - не на того напала. Уж больно ты шустра
для умирающей: чай, не в темнице сидишь, кабы захотела, давно сбежала. Знаю я, чего тебе
надобно: добра молодца под венец затащить, чтобы из батюшкиной воли выйти.
Всплеснула Алена руками, едва побуд за язычок придержать успела:
- Нашел ты, Сема, кого слушать - челядь вахрамеевскую! Она же за тобой по слову
цареву наперегонки в погоню пустится, а нагнавши, без жалости на копья подымет. Царство
навье само заместо темницы будет, из него никому хода нет. Семь раз я убежать пыталась,
трижды в одиночку да четырежды молодцы подсобляли, завидные до ковров летучих, что я
на воле выткать сулилась. Их-то Вахрамей в шутку "женихами" и прозывал, а за ним и
челядь подхватывала. Всякий раз нас ловили, беглецов жизни лишали, а меня плетью
вразумляли мало не до смерти. Кабы ты мне сразу открылся, что Любуша не девка вовсе, я
бы тебе сама цветочек вынесла и бежать надоумила - добром Вахрамей вас все равно не
отпустит.
- Поди, и ковер бы посулила?
Улыбнулась Алена жалко, как собачонка приблудная, что всем людям прохожим с
надеждою в глаза заглядывает:
- Хочешь, Сема, ковер?
- На кой он мне сдался? И без того в тереме без опаски ступить нельзя - как бы заместо
простых сапог в скороходы ноги не сунуть, не перед всяким зеркалом побреешься - иное
допытываться начинает, отчего синяк под глазом и перегаром изо рта разит, а то матушка
носки из клубка завалявшегося связала, так они сами куда-то в болото ускакали. Да и знаю я
тебя - нарочно выткешь половик какой, потом гоняйся за ним с сачком!
Повесила Алена голову, вздохнула тяжко, за ручку дверную берется:
- Вижу, Сема, ополчился ты против меня не на шутку... Ну да сама виновата,
накинулась на вас, толком не разобравшись. Иди, коль так, я шума поднимать не буду.
- Куда?! - окликаю ее шепотом. - Одень что поприличнее и во двор выходи, я у
конюшни обожду!
Эх, зря мы голь кабацкую не послушались!
Подскочила Алена от радости, обниматься кинулась:
- Спаситель ты мой!
Колокольчик-то и выпал.
Пошел по терему стук-звон великий, словно в маковку золоченую ударили, я вскочить
едва поспел - изо всех коридоров стража хлынула, в кольцо нас взяла, секирами выщерилась.
Вахрамей вперед протискивается, кричит радостно;
- Я как чуял, что этим закончится! Все вы спервоначалу тихие да ласковые, а чуть
отвернись, - дочь любимую выкрасть норовят. И на кой вам те ковры сдались? Они ж только
в навьем царстве и летают! Ну, Сема, я тебя упреждал, теперь пеняй на себя...
Не успел я даже руку за кладенцом протянуть, только свист над ухом услышал да
кокошник бисерный под секирой хрупнул.
Тут мне и конец пришел.
Очнулся я во тьме кромешной, голова от боли раскалывается, видимо, секирой не до
конца развалена была, рукой вокруг себя пощупал - пол каменный да солома гнилая.
Темница! Вот угораздило... Ну Аленушка, растяпа криворукая, спасибо тебе преогромное!
А она тут как тут - ревет-убивается под боком, в темноте не разглядеть, да голос ни с
кем не спутаешь:
- На кого ж ты меня покинул, сокол ясный...
Приподнялся я на локте, голову потрогал - на темени руда коркой липучей запеклась, к
ране не пробиться. Хорошо хоть напополам голову не раскроили - кокошник спас.
- Не знаю я, кто там тебя покинул, но вот за то, что на меня, - не спущу!
Алена как взревет пуще прежнего:
- Семушка! Живой!!!
И давай меня обнимать-целовать, слезами солеными поливать - кипятком на ране жгут.
Я от нее отпихиваюсь что есть мочи:
- Уйди, оглашенная! Без тебя тошно, а с тобой вдвойне! Ты-то тут как очутилась?
- Сказала, что ты мой жених взаправдашний... без ковров... пущай и мне тогда голову
рубят... батюшка нас вместе и заточил... а то на месте прибить хотел...
-Что?!
Повалился я на солому без сил, руки раскинул. Все, думаю, конец мне приходит.
Лучше бы я на месте помер, чем такие речи на смертном одре слушать!
- Семушка...
- Изыди, Вахрамеиха!
Помирать, однако, передумал, - отпустило, даже встать сумел. Кувшин щербатый с
водой едва не опрокинул. Стену ощупал, докуда достал - цепь короткая за ногу держит.
Зачарованная цепь, чую, как силу из меня тянет, колдовать не дает. В глухой колодезь нас
бросили, ни окон, ни дверей, заместо потолка то ли щит положен, то ли решетка частая, и та,
видать, в подземелье ведет - чернота за ней непроглядная.
- Эх, Сему Соловья бы сюда!
Только промолвил - летят мои побратимы! Едва к стене прижаться успел - слева
Муромец повалился, справа Соловей.
- Эк вы ко мне на выручку спешили, ножи-булавы порастеряли!
- Дружине Вахрамеевой одолжили, - ворчит Муромец, кольчугу порванную
оправляя. - На полпути догнали, навьи проклятые...
- А лягушка?
- Поцеловать успел... ускакала... ждать обещалась... А эту поганку бледную каким
боком сюда занесло?!
Сверху голос Вахрамеевский доносится, эхом подвывает:
- Ты мою дочь поносить не моги, а то велю вару вскипятить и вам на головы плеснуть,
вот ужо заскачете! Ишь чего удумали - царя с лягушкой повенчать, а под шумок Аленку
мою выкрасть!
- Небось не плеснешь, побережешь царевну!
- Ничего, ей только на пользу - посговорчивей будет! Девка неблагодарная, отца
родного без ножа зарезала, променяла на молодца смазливого, еще и руки на себя наложить
грозилась, ежели колья площадные вами украшу. Вот пущай с вами денек-другой посидит,
уразумеет, за кого заступалась; можете проучить ее малость, только чтоб не до смерти, а то с
живых шкуру спущу!
Насупился Муромец:
- Мы девок боем обучать не привычные, пальцем ее не тронем, а вот ты спустился бы к
нам на кулачках помериться, глядишь, сам бы чего уразумел...
- Спустился бы, - отвечает Вахрамей, - да недосуг - ждут меня дела неотложные,
государственные. Попозже загляну, проведаю - каетесь аль нет.
- И долго нам тут сидеть? - справляется Соловей, голову задравши.
- Вам - веки вечные, а Алене - покуда прощения не попросит. Ну а ежели вовсе не
попросит, уж не обессудьте -придется вас голодом уморить. Вон, Кощеича можете первым
съесть - все равно не жилец.
У Семы Соловья еще на шутку сил достало.
- А ежели мы прощения попросим - отпустишь?
Расхохотался Вахрамей, ничего не ответил. Ушел, поди.
Царевна носом хлюпает, Муромец ее ободряет;
- Не плачь, Алена, Кощеич сейчас что-нибудь придумает - верно, Сема?
А у меня перед глазами все кругом идет, пятна какие-то мелькают, туман клочьями.
- Может, - говорю, - с разбегу выскочить попробуем?
Переглянулись побратимы, вздохнули согласно:
- Толку не будет, надо Сему в порядок приводить...
Поди им возрази, ежели Муромец сзади под локотки сгреб, удерживает, а Соловей с
Аленой к головушке моей болезной с двух сторон подступились. Всю воду из кувшина
извели, только мне напиться и оставили, Алена рубаху на себе до пупа обкорнала, перевязала
мне голову, да так ладно, что только нос снаружи и остался. Еще и посмеивается, девка
вредная:
- Будешь, Сема, врагов в заблуждение вводить - где у тебя перед, а где зад.
Вырвался я от них, тряпки на лоб сдвинул, глаза чуть к темноте попривыкли - ничего
не скажешь, хороша Алена в полрубахе, штанцах кружевных заморских.
- Ну как, Сема, полегчало?
Куда там полегчало! Разве что кровь остановилась, а болеть еще пуще стало.
- Васильевич, ты отмычки не растерял?
Ухмыльнулся Соловей, позвенел железками:
- Я скорее руки-ноги растеряю; вот они, кормильцы!
- Глянь-кось мои оковы, в них колдовство губится, ничего поделать не могу.
Сема скважину отмычками пробует, сетует для порядку:
- Ох и мудреный же замок, ну да ничего, на худой конец отрежем тебе ногу и
высвободим!
- Ты чужими ногами не шибко-то разбрасывайся, она мне еще сгодится!
Алене тоже нос сунуть надобно.
- Неужто тебе, Сема, ради общего спасения ноги жалко?
Не придумали еще замка супротив татя умелого! Позвенел Соловей цепью снятой:
- Эх, жаль, не завалялось в уголке скелета какого, я бы шутки ради его заковал!
Помнится, заточили нас с батюшкой в берендейскую темницу, так мы перед утеком все
скелеты в позы непотребные по двое сложили... поди, долго еще стражникам снилось...
- Вахрамей темницей редко пользуется, - поясняет Алена. - Мастеровых людей, что
невзначай в царство навье забредут, на поселения здешние отправляет, для казны работать
велит, красных девок себе берет, крепких молодцев службой денежной приваживает, в
дружину свою ставит, а ежели откажется который неповинным людям головы рубить,
бесчинства именем Вахрамеевым творить, того на кол али в петлю. И кормить полонного не
надо, и народу потеха.
Присвистнул Соловей:
- Так нам, выходит, повезло еще?
Поверил я, что Семин батюшка на жизнь свистом зарабатывал - в одно ухо свист
влетел, насквозь голову пробуравил, из другого без помех вышел.
- Невелико везение, а ты, Сема, бросай свистеть - последнее просвищешь. Расскажи
лучше, как вас поймали-то? Неужто у Вахрамея кони лучше наших?
- Кабы кони! Заместо коней у них ковры летучие, пока конь версту проскачет, они
десять пролетят!
- А велико ль войско ковровое?
Вздохнула Алена повинно:
- Боевых без малого три дюжины наберется. Каждый двух человек подымает. Больше
было, да моль на складе завелась, недоглядели...
- Да ты и впрямь искусница! - посмеиваются Семены. Я же дальше расспросы веду:
- Вахрамей говорил, что на белом свете ковры силу теряют. Поизмываться хотел аль
правду баял?
Мнется Алена, глаза отводит. Ковры-то она выткать сулилась, а о такой малости
помянуть не удосуживалась.
- Ну?
- Правду...
Думала, бранить ее буду, я же только обрадовался:
- Значит, ежели из навьего царства выбраться сумеем, уже не догонят!
- Нам бы из темницы для почина утечь! - говорит Соловей нетерпеливо.
Поморщился я, рукой о стену оперся. Худо мне, голова кругом идет, в глазах то и дело
темнеет, да виду не подаю:
- Сейчас, Сема, я тебя сычом оберну, ты наверх взлетишь и разведаешь, что да как.
Ежели все тихо - свистнешь... Нет, лучше ухни тихонько, я обратно расколдую. Ты тогда
решетку отомкнешь и лесенку нам спустишь.
Вздохнул Соловей, да перечить не стал. Взял отмычки в зубы, изготовился.
И без оков тяжко в темнице навьей колдовать, на одно малое чародейство больше сил
извел, чем десять заковыристых на воле стребуют. Исчез Сема, на полу что-то махонькое
закопошилось. Пригляделись Муромец с Аленой:
- Сема, ты чего, это же мыш летучий!
- Так я же вам и говорил - зайцем оберну... Вот только никак в толк взять не могу -
отчего их двое?
Засуетились побратим с царевной:
- Семушка, ты полежи пока, отдохни, с мыслями соберись...
Трепетнул мыш крыльями, взвился по кругу, протиснулся сквозь решетку. Долго его не
слыхать было, мы уж думали, что царь стражу у колодца оставил, изловили беглеца. Наконец
пискнул условно, по решетке коготками заскреб - мол, все тихо, расколдовывай, Кощеич!
Эх, одна голова - хорошо, а две полголовы - хоть выбрось, до того после нового
чародейства разболелись. Потемнело у меня в глазах, всякий интерес к побегу пропал - какая
разница, где помирать, лишь бы в покое оставили.
Куда там в покое! Замычало сверху жалобно, копытом переступило. Алена мою голову
к себе на колени перетянула, по волосам гладит:
- Ну Сема, ну постарайся... ты же можешь... давай еще разочек!
Накатилась на меня тьма с новой силой, землей могильной грудь сдавило, едва
вдохнуть сумел, и то когда Алена, перепугавшись, что есть мочи тряхнула.
Слышим, выругали крепко меня и мою матушку вместе с бабкой покойной, зазвенел
Соловей отмычками, поднял решетку:
- Не сыскал я лесенки, вот вам веревка с узлами. Да потише там, стража при выходе
караул несет!
Тормошат меня друзья:
- Сема, вставай, выбираться надобно, пока тревогу не подняли!
- Куда вставать-то? Я и так стою, это вы по стенке ходите...
- Лезь, искусница, - говорит Муромец, - а я Сему прихвачу.
Алене повторять не надо, белкой юркой вверх по узлам шмыгнула. Поди, на дуб с той
же сноровкой карабкалась. Муромец меня через плечо перекинул и вслед полез.
Наверху Соловей нас поджидает, веревку к столбу пыточному привязал и руками для
верности придерживает. Все поглядывает, как бы рогами развесистыми в решетке поднятой
не запутаться.
- Я вот думаю, - говорит, - ежели Сему вдругорядь по голове садануть - он в прежний
ум войдет или вконец околеет?
Повел я на него оком мутным - отвалились рога вместе с волосами, только чуб
казацкий в середке остался. Видит Соловей, что с меня взятки гладки - не в себе человек,
лучше не трогать, а то как бы вовсе голову не снял.
Поставил меня Муромец на ноги, к стенке прислонил. Ничего, терпимо, не падаю.
Вдоль коридора застенки пустые тянутся, где решетки, где дверь глухая. Соловей для
интересу одну отпер - обрадовался. Лежит там на полу куча оружия, добыча военная, а
сверху мой кладенец в ножнах. Пошарили Семы тихонечко - сыскали булаву и суму
воровскую с ножами. Теперь и прорываться можно.
При выходе два стражника караул несут, позевывают бдительно. Увидали нас -
попятились. Впереди Муромец несется, булавой потрясает, за ним Соловей - чуб и щетина
трехдневная, позади Алена едва одетая, на нее я опираюсь, вся одежа в крови засохшей. Не
поспели стражники разбежаться, изловил Муромец их за вороты и друг к дружке лбами
приложил. Оттащил к яме, сбросил - будет кому ответ держать, ежели Вахрамей
припожалует.
На дворе уж светать начинает, птицы голоса пробуют. Коротка вешняя ночь, да
беглецам любой мало будет. Где бегом, где ползком - добрались до конюшни. Конюху
Муромец только булаву пудовую показал - тот так без чувств и повалился. В углу солома
заворошилась, Волчок вылазит, отряхивается:
- Что-то припозднились вы, я уж сам хотел бежать-выручать!
- Набегаешься еще, герой!
Оседлали друзья коней, из конюшни вывели. На меня же страшилище двухголовое
мчится, шестью ногами перебирает, тремя хвостами машет. Не забоялся я, взял кладенец на
изготовку, спрашиваю:
- А ты кто таков будешь, зверь невиданный, чудище неслыханное? Куда коня моего
богатырского подевал?
Отвечает мне зверь невиданный, чудище неслыханное:
- Ты что, хозяин, окосел аль белены объелся?! Я ж и есть конь твой богатырский!
Садись скорей да поскачем вон из царства навьего!
Сверху доносится:
- Своих уже не узнает! Не к добру!!! Кончается, поди! Кар-р-р, кар-р-р!
Поднял я голову - все небо в воронах. Бр-р-р... Помотал головой - давай на коня
садиться. Сивка мордой меня подпихивает, бранится:
- Хвост-то отпусти, он не для поводьев привешен! Вот уж горе мне с тобой, во хмелю и
то задом наперед не садился, со стоячего не падал!
Алена помочь вызвалась, подсадила и сама за спиной уселась, поводья взяла:
- Свезешь двоих, конь говорливый?
- Свезу, как не свезти - с четырьмя рысью иду, под десятью не падаю! Можешь еще
Семин осот в тулупе позади пристроить, он легонький!
Вывели мы коней за ворота, подхлестнули для задора и помчали во весь лошадиный
скок, конскую прыть.
Чуют кони беду, из кожи вон лезут, оглянуться не успели - места обжитые минули,
прямая дорога к горе заветной протянулась. В чистом поле ветер разгулялся, траву клонит,
вслед улюлюкает. Ворон над нами кружит, погоню высматривает. Куст рукавами машет
разудало, я попеременно то влево, то вправо сползаю; хорошо, Алена начеку, не дает упасть.
Обдуло меня ветерком - вроде оклемался, сам поводья подобрал. Хотел Соловью чуб
исправить, да тот отказался:
- Привык я к нему, да и голове посвободней. Ты мне лучше усы в пару отпусти.
Уважил.
Скосил Соловей глаз, вздохнул:
- Покамест сойдет, а на досуге заново попытайся...
Скоро царь спохватился, десяти верст проскакать не успели. Вранко весть дурную
приносит - других не умеет: летят ковры с дружинниками, побольше дюжины, настигают,
как конный пешего, скоро нас приметят.
Заголосила было Алена:
- Сема, лучше заруби меня на месте, я им живой не дамся!
Заткнул я ей рот, велел всем спешиться. Подивились побратимы, да послушались, хоть
на голову мою с опаской и поглядывали.
Поднапрягся я, обернул коней деревьями, друзей пнями, пса с вороном - ежом да
белкою, себя - змеюкой подколодной, красну девицу - красным мухомором. Налетели
ковры, опустились - что за притча? Обрываются следы у леса, стоит трава не примята, земля
не натоптана. Покрутились дружинники, в затылках поскребли, мухомор ногой наподдали да
и улетели несолоно хлебавши.
Алена из крапивы сама выбраться не может, стоит боса на одной ноге:
- Ты, Сема, это нарочно!
...Закладка в соц.сетях
