Жанр: Фантастика
Ведьмины байки (ведьма 4)
...горле встал?
Смеется Марья Моровна:
- Мне до басурман дела нет, как заполучу я силу Кощееву, они ко мне сами на коленях
приползут! Узнала я из книги колдовской, как ту силу на себя перетянуть, надобно только,
чтобы он сам отдать ее мне захотел. Уж как я его, в гости залучивши, ни уговаривала - и
плетью, и железом каленым, - так хозяйку и не уважил... Вдругорядь-то уж я не сплошаю,
придумаю чего поубедительнее!
Я и бровью не повела:
- Таких хозяев хлебосольных и в ответ попотчевать не грех, да рук марать не хочется;
уходи-ка ты отсюда подобру-поздорову, пока мой муж не вернулся, он ужо тебе сполна за
ласку отплатит!
- Ишь ты, наглая какая! - дивится Марья Моровна. - Да я тебя, Василиса Преглупая, на
одну ладонь положу, другой прихлопну - мокренько станет!
- Смотри, - говорю, - как бы у самой штаны не отсырели, Марья Мордовна!
Марья Моровна зубами скрежещет, кулаки сжимает - впору камню водой истечь.
- Ну все, разозлила ты меня, Василиса, теперь...
А мне уж все едино, помирать - так с бранью.
- Как будто ты раньше шибко добрая была!
- Не перебивай, - орет богатырка тонким голосом, - когда с тобой враг разговаривать
изволит, может, он что важное напоследок сказать хочет! Кабы я прежде знала, что Кощей
таку стерву в жены взял, погодила бы тебя губить, ты бы Кощея скорее меня уморила!
Дай, думаю, и впрямь послушаю, заодно и время потяну, а там, глядишь, и муж
подоспеет.
- Не губи ты меня, чародейка могучая, смени гнев на милость! Неужто ты, Кощею
досадить надумавши, вдовить его повадилась? Тем Кощея не проймешь - ему от жен одна
морока, слезинки не уронит, еще и спасибо тебе скажет, избавительнице!
- Вдругорядь не угадала! - шипит ведьма сквозь зубы стиснутые. - Кабы я Кощею
только досадить хотела, уж сыскала бы, чем его пронять! Давно я за его силой охочусь, да
все без толку, ровно везение Кощеево меня под руку толкает, очи застит. Открыла я тогда
книгу свою колдовскую, спросила, как везение в нем истребить, да и вычитала, что не смогу
одолеть Кощея прежде его жены... Что ты смеешься, бестолковая?
- Да вот подумала: ежели в книгу твою описка вкралась, ведь вся работа насмарку!
Экая незадача!
- Что ты в чародействе понимаешь, девка скудоумная! - рычит Марья Моровна, ногой
притопывая. - В моей книге не страницы - кожа человеческая, по ним не чернилами -
кровью писано, и кровь та ровно в живом теле под кожей переливается, на каждый вопрос
свой ответ слагает, кривды не кажет!
Приуныла я для виду:
- Куда уж мне до тебя, волос длинный, да ум короткий... Никак в толк не возьму, эк
ловко ты с воеводой управилась, я-от думала - чары только глаза в глаза передаются?
Лестно Марье Моровне такое слышать, сделала милость, разъяснила:
- Мне на него глядеть нужды нет. Как пошел воевода с дружиной да чародеями меня
воевать, за друга-хозяина мстить, Кощей им есть-пить в моем тереме заказал
строго-настрого, а воевода не утерпел - вишенку с ветки над крылечком сорвал да вместе с
косточкой и проглотил. С той поры под власть мою попал, исправно службу несет, о планах
Кощеевых докладывает, царевен за ворота выводит... Поутру только диву дается, отчего
кинжал булатный затупился, меч в рже-руде измазался?!
Пожалела я воеводу, вины ему не отмерила - где ж тут против вишни устоять? Скорей
бы уже кочета клич кинули, солнышко разбудили, не век же мне ведьму разговором
занимать!
Марья Моровна тоже не лыком шита - смекнула, куда я клоню:
- Зря ты, Василиса, на восход посматриваешь, к солнышку примериваешься - ему еще
полчаса за краем света отмерено, подмоги тебе ждать неоткуда, Кощей ни сном ни духом
не...
Осеклась чародейка, под ноги себе глядит, глазам не верит, - дрожит земля меленько, в
коленках отдается. У меня от сердца отлегло, легко-легко стало - Пашкину поступь ни с чем
не спутаешь, козлом скачет. Траву ветром качнуть не успело - конь златогривый вперед него
домчал.
Осадил Кощей Пашку, на землю спрыгнул:
- Как чуял, что тут без меня не обойдется! Вот мы и свиделись, ведьма!
Отшатнулась Марья Моровна, ровно привидение увидела:
- Кой черт тебя принес, Кощей? Мы тут с Василисой о своем, о женском толковали,
тебя не звали!
- Ага, - говорю, - судили-рядили: по забору меня размазать али по ветру пустить!
Сама же на мужа гляжу радостно - и на шею броситься охота, и отвлечь боюсь.
- Вижу, вовремя я на ваш девичник поспел, дело мало не законченное на друзей
оставил, - пообещал им, что мигом обернусь, да, кажись, задержаться придется... - говорит
Кощей в раздумье недобром.
- Твоя правда! - щелкает ведьма зубами кривыми. - На сей раз единым годом не
отделаешься; загостишься надолго!
Вздрогнул Кощей едва приметно, слова ответные подрастерял, зато я не сплошала:
- Погоди, Марья Моровна, не хвались, прежде за дело примись! Не уловивши бела
лебедя, да кушаешь, не подстреливши ясно сокола - рано перья щипать, не узнавши добра
молодца - нечего срамить его! Пришел он не сказки тебе рассказывать и не твои слушать,
пришел насмерть биться, от тебя, проклятой, добрых людей избавить!
Чародеи на меня в один голос:
- Да помолчи ты хоть одну минуточку, Василиса!!!
Прикусила я язык обиженно. Слыхать стало, как в тереме воевода недреманный храпит.
А чародеи биться - силой мериться не торопятся: и Моровна, как ни хвалилась, Кощею
не рада, и Кощей ее хватать стережется. Стоят друг против друга, выжидают чего-то. И я
между ними, как кость посередь псарни.
Тут Пашка эдак мрачно-мрачно:
- Ты бы, хозяйка, лучше отошла в стороночку, не заминала...
А Моровна:
- Стой, где стоишь, ежели жизнь дорога!
Как-то уж больно неуютно мне стало... оглянулась на мужа, а он чисто лук натянутый
- весь напрягся, а с места не двинется.
- Ежели ты, змея подколодная, мою жену хоть перстом тронешь, от тебя единый перст
и останется! Василиса, сей же час иди в терем!
Смекнула чародейка, что муж за меня пуще себя радеет, зашибить ненароком боится, у
ней же я заместо щита надежного. Заулыбалась, постылая:
- А зачем мне ее трогать? Глазом стрельну - пойдут клочки по закоулочкам... Так что
лучше не зли меня, Василисушка, стой смирненько...
- Так мне стоять аль идти? - спрашиваю с досадой. - Зябко тут, дозвольте хоть за
платком сбегать, - я живо обернусь, без меня не начинайте!
Оскалилась недобро Марья Моровна:
- Зазябла, говоришь? Так я тебя уважу, согрею!
Опустила руку, комок земли сухой ей прямо в ладонь скакнул. Подкинула ведьма
комок, примерилась, на Кощея хитро поглядывает, да как метнет тот комок мне в лоб -
только пылью в воздухе прыснуло. И уж не землица - летит на меня мгла черная, а в ней
черепа зубьями скрежещут, нетопыри крыльями трепещут - сама смерть глаз мертвый кажет.
Ан Кощей сноровистей оказался, упредил: истаяла я дымком сизым, зайкой серой к
земле припала, ушами без привычки застригла.
Пролетела мгла мимо, да Кощея и окутала, даже руки для заклятия вскинуть не поспел,
снопом подкошенным на сыру землю повалился.
А Марье Моровне того только и надобно, не про меня она силой колдовской
разбрасывалась, в Кощея и метила - как знала, лиходейка, что он на мою защиту встанет, о
себе не подумавши. Не убить - пленить хотела, дух на время отшибить, чтобы рукой-ногой
шевельнуть не мог. Обрадовалась - мочи нет на нее смотреть, только что в ладоши не
плещет, треклятая.
Кощей едва-едва на локотке приподнялся, хрипит чуть слышно:
- Беги, Василиса...
А куда бежать-то? Родного мужа лютой ведьме на растерзание бросить? Не на
таковскую напали!
Цопнула меня ведьма за уши, подняла и ну хохотать по-злодейски, раскатисто:
- Вот ты мне и попалась, зайка белохвостая! Да ты за спину не поглядывай, твой
Кощей тебя не защитит, а коль попытается - умрет на месте, последнюю силу истратив.
Ладно-то как вышло: и с тобой покончу, и Кощея полоню, а там и до прочих чародеев черед
дойдет - Ворона живьем ощиплю, шкуру Вольгову постелю в опочивальне, а из Финиста
набью чучело и в горнице для красы поставлю!
Пашка подсказывает:
- Ты еще косу у Василисы отрежь да в волосья воткни, а то своих недобор!
Обернулась чародейка к коню, не в меру болтливому. Пашка уши прижал, попятился
испуганно, да куда там: Марья Моровна дунула, плюнула, и готово- заместо коня идол
каменный в поле высится.
Ведьма идола по носу легонько щелкнула - он и развалился на мелкие кусочки. Охнула
я беззвучно, лапки поджала, а Марья Моровна пуще прежнего веселится:
- Нешто в сметане тебя, Василиса, утушить? Давненько я зайчатинкой не лакомилась,
да и воротник меховой на платье поизносился. А впрочем, поживи еще чуток, сослужи мне
службу последнюю!
И как бросит меня оземь, да с вывертом - трижды небо в глазах мелькнуло, пока к
земле хребтом не приложилась. Гляжу - коса сызнова при мне, руки-ноги на месте, только
уши дюже ноют. Достает ведьма из рукава кольчужного цепь каленую, гремучую:
- Иди, Василиса, скуй эту падаль по рукам и ногам, а то мне мараться несподручно!
И давай меня глазами чаровать. То вытаращит, то на нос сведет. А с меня как с гуся
вода: сызмальства такие чары не липнут. Хотела я ее на смех выставить, да вовремя
одумалась: округлила глаза невидяще, как воевода зачарованный, подошла близенько, будто
цепь подобрать, да как двину без упреждения в Марьин ясный глаз кулачком с печаткой
дареной:
- Вот тебе, злодейка, за Кощея и жен его погубленных!
Не удержалась Марья на ногах, повалилась на землю, я сверху вскочила, и давай друг
дружку царапать-щипать, за волосья драть, да с визгом, с руганью похабной, ну точь-в-точь
чернавки, из-за молодца пригожего сцепившиеся! Марья мне в глаз плюнуть исхитрилась, а я
ее за нос укусила. Грех было не укусить - длинный он у нее, противный, так на зуб и
просится.
Наконец вспомнила Марья, что она богатырка все-таки, а не баба склочная,
отшвырнула меня, как котенка, поднялась, отсутствие грудей от земли налипшей отряхивает.
Глаз синевой затек, на носу зубы мои веночком пропечатались.
- Ну, Василиса, я тебе это припомню! Сей же час предала бы тебя смерти лютой, да не
время - нам с тобой еще Кощея уговаривать предстоит, авось при тебе скупиться не станет...
Мне-от так просто не подняться - пробили землю коренья цепкие да крепкие, оплели
меня намертво, перстом не шевельнуть. Скосила глаз на Моровну: ведьма цепь подобрала и к
Кощею с опаской подступает, чисто ворона к лисе издохшей. Ногой потыкала, - нет, не
шевелится, лицом в землю уткнулся, левая рука под грудь завернулась. Покрутилась ведьма
вокруг - толку не будет, надо переворачивать, руку добывать. Только нагнулась - чародей
как развернется, хвать ее за шиворот! Перепугалась ведьма до смерти, хоть и разумеет, что
не удержать ее Кощею, - самому бы удержаться.
- Дурак! - шипит Марья Моровна, пальцы разомкнуть пытаясь. - Тебе сил
только-только на жизнь осталось, смотри не поистраться!
- А мне, - говорит Кощей чуть слышно, - терять нечего, дай-кось тебя с собой
прихвачу, на том свете вместе ответ держать будем!
И вторую руку ей на лоб наложил - меж пальцев алым высветилось.
Вскричала тут Марья Моровна страшным голосом, да и рассыпалась нетопырями
визгливыми. Те так в стороны и прыснули, наутек кинулись, ан не тут-то было, -
проклюнулось ясно солнышко, край неба вызолотило, лучом землю приласкало, нетопырей
пожгло, в серый прах обратило. Сей же час спали с меня путы колдовские, под землю от
солнца попрятались, а по первому лучу, как по нитке путеводной, летят ворон да сокол, за
ними понизу серый волк рыщет, на выручку брату названому торопятся, а с цепочек
серебряных так кровь на землю и каплет...
Только нет мне дела до Моровны, нет дела до чародеев, даже про Пашку рассыпанного
вмиг позабыла. Лежит мой Кощей на траве-мураве, не шевелится, только кровь изо рта по
щеке ручейком темным струится.
Пала я перед ним на колени, охватила обеими руками, словно от смерти, в изголовье
стоящей, заслонить надумала.
Приоткрыл Кощей глаза, глянул на меня в последний раз, шепнул беззвучно:
- Василисушка...
Поздно мне лаской ответить захотелось, закрылись глаза любимые. Прибежали тут
чародеи, оттолкнули меня, Кощея бездыханного на руки подхватили да в терем спешно
понесли, а я на траве сидеть осталась, горе свое безмерное в голос выплакивать.
Не хуже, чем у Марфуши, получалось...
Да что ему станется, бессмертному?
- Ты, - говорю, - муж любимый, меня так больше не пугай. Не ровен час, поседею
пуще тебя.
Смеется Кощей:
- Ты мне и седая люба будешь...
Ну что с него возьмешь, окромя супружеского долга?
Тут Прасковья Лукинишна нас из опочивальни выстукивает:
- Подымайтесь, деточки, скоро уж гости съезжаться начнут, привечать надобно!
А ведь и правда, как это мы запамятовали - праздник у нас сегодня великий, пир за
упокой души Марьи Моровны, чтоб ей на том свете икалось! Приглашения еще месяц назад
разосланы, чтобы все поспели доехать, Прасковья Лукинишна с третьего дня от печи не
отходит, разносолы выдумывает. Егорушку два раза за хвост из кринки со сметаной
вытаскивала, Ваське-лентяю под нос совала в назидание. Кот жар-крыса оближет лениво, да
так с ним в обнимку и засыпает.
Спускаемся мы с Кощеем по лестнице, спор давешний продолжаем - сколько времени
минуло, а так на правого-виноватого и не рассчитались.
- Это кто ж кого больше напугал, - сама-то с ведьмой врукопашную схватилась, едва
нос не отгрызла!
- Я тебя обороняла, а ты меня на смех выставляешь!
- Ишь ты, а я-то, грешным делом, думал, что это я тебя оборонял, а ты под ногами
путалась...
- Кабы дома остался, оборонил бы, а так едва сам не помер!
- Кабы я дома остался, Моровна из своего логова не вылезла бы! Я-то втайне на нее и
думал, не знал только, зачем ей жены мои сдались, решил ловушку устроить - с заклятьем
Финист и один бы управился, солнце по его части, нашли бы ведьму в любом случае. Я уж
давно проведал, что стены терема ушами обзавелись, да не знал чьими. Не след было Марье
Моровне на слова воеводины полагаться; сказал Ворон при нем, что мы логово ее сыскать
надумали, а не ее саму, она и поверила. Нет бы спрятаться - решила: коль из дома обжитого
уйду, они меня и не сыщут. А за оберег ты на меня зря серчала, - не вычерпал я его, а
переделал, над твоими словами о скрытом вороге призадумавшись, как ты за ворота вышла,
он меня и оповестил. Хоть и стращал я челядь перед уходом, Марья Моровна в терем ни за
что бы не пошла, он от нее и без оберега заговорен накрепко. А иного злодея воевода бы
через порог не пустил - оберег тем паче не надобен.
...Больше всех воевода убивался. Как узнал он, кто жен Кощеевых за ворота сманивал
и жизни лишал, так колени у него и подкосились, на пол рухнул, за голову схватившись - все
разом вспомнил.
- Ох и натворил я бед великих! Да как же мне теперь по земле ходить, людям в глаза
смотреть?! Вот тебе, Кощей, мой меч, заруби меня, распроклятого!
Взял Кощей меч и за спину спрятал, потому как видит - друг его в таком состоянии,
что не отбери - сам себя порешит.
- Полно тебе, Черномор, убиваться, не твоя в том вина, забудь, как сон дурной! Черт с
ними, с женами, зато теперь у меня Василисушка моя есть...
Заулыбались мы друг другу, а воевода свое гнет:
- Не утешай, меня, Кощей, кругом я виноват: и в саду Марьи Моровны тебя ослушался,
и Василису на верную погибель из терема вывел, и ты из-за меня едва жизни не лишился,
кому я теперь нужен - прежней веры мне все равно не будет... Лучше запри меня в темнице
на веки вечные и самое имя мое забудь...
Пришлось Кощею напомнить, что темниц к терему не прилагается, разве что погреба.
Тут стряпуха забеспокоилась:
- Не пускай его, Костюша, в погреба, ить там же на притолоках колбасы да окорока
копченые поразвешаны, к зиме припасены, - все как есть изгрызет, окаянный!
Нам смех, а воевода все не унимается - надумал в скит уйти: бороды не брить, ногтей
не стричь, корой дубовой питаться, рубище носить. Плеть колдовскую у Кощея отнять
попытался - мол, для бичевания ежеутреннего во искупление деяний злодейских.
Сжалился Кощей, придумал, чем воеводу безутешного занять.
- Иди, - говорит, - склей мне Пашку во искупление. А я водицы живой да мертвой у
Бабы Яги попрошу; только бы не проговориться для чего, а то не даст, карга злопамятная!
Три недели воевода камни собирал да клеил, составил-таки коня за вычетом хвоста и
гривы - видать, волос конский песком мелким рассыпался. Пашка потом цельный месяц на
конюшне сидел безвылазно, от кобылиц знакомых таился, воеводу бракоделом обзывал, пока
заново не оброс...
- Воевода твой, - говорю, - такое же горе луковое, как и ты сам! И пошто я с вами
связалась, непутевыми...
Надоело Кощею со мной спорить, подхватил нежданно на руки, да так по лестнице и
сомчал под смех веселый.
Не погуляли мы толком на пиру нашем свадебном, зато уж этот удался на славу!
Послетались-посбегались чародеи, посъезжались царевичи-королевичи заморские - хоть и
отказала я им в свое время, против угощения дармового не устояли, ни один делами да
нездоровьем не отговорился. Батюшка опять-таки послов чужеземных приволок - пущай
знают, каков у царя Лукоморского зять, заодно и на пропитании ихнем казна сэкономит.
Прибыли сестрицы все до единой, кто с мужьями, кто с подружками. Марфуше замужество
впрок пошло - еще больше раздобрела, разрумянилась, все на Муромца покрикивает: подай
то, подай это, вина не пей, руками не ешь, пальцы жирные о соседа не вытирай. А уж
друзей-знакомых да родственников дальних, впервые виданных, набежало - не счесть,
пришлось столы из терема выносить, в чистом поле ставить.
Последней Баба Яга заявилась, сперва все ворчала да хмурилась, помелом на чародеев
замахивалась, коня да ноги избяные припоминала, а как Кощей ее на почетное место усадил,
в первую очередь медом обнес - подобрела, "сахарным" обозвала, клубок какой-то
самокатный подарила. Кощей на радостях ее в обе щеки расцеловать сподобился - давно,
видать, точил зуб на сию диковину.
Пир-от мы во избавление от Марьи Моровны закатили, ан гости к середине застолья
изрядно медов нахлебались и давай "горько!" кричать. Пришлось сластить, а они, окаянные,
еще вслух считают!
Вечер небо златом выкрасил, тучи багрянцем заткал - дружине прискучило в поле
стоять, а за ней и орда подтянулась, устроили перед теремом бой шуточный, бока друг другу
намяли да тут же добрым пирком и отметили. Батюшке моему кто-то гусли-самогуды
подсунул, гости в пляс пошли, даже Баба Яга костяная нога вокруг Муромца козой
заскакала, под локоток его подхвативши.
До утра веселье не затихало, а с утра - продолжилось.
Тут и сказочке конец, а кто читал - молодец.
КОМУ В НАВЬЕМ ЦАРСТВЕ ЖИТЬ ХОРОШО
Вешним утром, ранним солнышком выехал я из терема батюшкиного; матушка сонная
проводить вышла, котомку в дорогу дальнюю собрала, платочком на прощание помахала.
Налево махнула - озеро в чистом поле стало, направо - лебеди по нем поплыли, еще раз
налево - вороны полетели, каркают отвратно, направо - из сырой земли какой-то богатырь
расти начал, шелом с купол теремной. Спешился я поскорее, отнял у матушки платочек
чародейский, пока, чего доброго, рек огненных либо лесов дремучих не намахала, давай поле
в порядок приводить.
- Извини, Семушка... - зевает матушка, на ветру утреннем ежась, - снова я платочками
с батюшкой твоим попуталась...
- Ничего, матушка, ерунда, - пыхчу я, а с самого пот градом: упрямый богатырь
попался, так и норовит землю разломать и на волю выбраться, глазом налитым недобро
ведет. - Вороной больше, вороной меньше... а платочек я и сам взять собирался, да забыл...
чтоб тебя, окаянного!
Запихал я богатыря под землю, пот утер. Руки в озере ополоснул, оно и истаяло, травой
взялось, лебеди же былинками обернулись. Вороны так и разлетелись, не собрать.
- Бывай, матушка, не поминай лихом!
- Возвращайся поскорей, дитятко!
Хорошая у меня матушка - ни тебе слез, ни причитаний, ни уговоров-отговоров:
благословила наскоро, в щеку походя лобызнула и в терем досыпать вернулась. Понимает,
что доброго молодца навеки под крылышком не удержишь, пущай с малолетства к подвигам
привыкает.
Сел я на доброго коня, сивого жеребчика, поводьями тряхнул - и только поминай как
звали!
Эх, знать бы еще, где те подвиги искать! Полдня без толку в седле протрясся, хоть бы
упырь какой навстречу выскочил. Уже и конь еле ноги переставляет, на всадника мрачно
косится, да и у меня от зада отсиженного одни воспоминания остались. Чую, так он на седле
и останется...
Впереди река показалась, а за ней город какой-то, маковки церковные на солнце горят.
Ну, думаю, перееду реку - сяду да покушаю, на траве-мураве сосну малость. Тут и дорога
как раз в мост уперлась. Не шибко прочный, деревянный, да коня со всадником выдержит, не
переломится.
Только я на мост - конь подо мной споткнулся, черный ворон на плече встрепенулся,
позади черный пес ощетинился. Свистнул я плеткой для порядка:
- Моста не видели, бестолочи? А ну марш вперед!
Конь хоть бы вид сделал, что испугался. Только хвостом махнул:
- Как же, раскомандовался! Вот слазь и иди вперед пеш, не чуешь - мост трещит да
гнется, под ногами ровно живой шевелится?!
- И сидит под тем мостом кто-то незнакомый, - рычит Волчок, носом черным поводя, -
пошто затаился, не сказывается, а? Тать, поди!
И Вранко вслед за ними:
- Сто лет живу, моста этого не помню! Не к добру!!! Кар-р-р! Кар-р-р!
Послушался я, слез. И впрямь - вовсе негодящий мост, каждый шаг волной отдается,
вперед бежит. Доски новые, да положены вкривь и вкось, не к тому месту руки мастеровитые
приставлены были. Берега у речки крутые, не видать, кто там под мостом схоронился.
Остановился я посередь моста, призадумался:
- Сбегай, Волчок, разведай, что там да как!
- Вот еще, - трусовато щерится пес, - я и отсюда брехнуть могу... Гав!!!
Тут мост как зашатается, опоры понадломились, доски поразъехались, взвыли мы на
пять голосов - вместе с татем неведомым - да в реку!
А воды-то в реке всего ничего, псу по шею, коню по колено, я же с головы до ног
измочился - плашмя упал, думал, тону, ан нет - побарахтался и сел. Ощупал себя - вроде
цел, не отбилось ничего нужного. Вокруг доски плавают, течение к ним примеривается, вниз
по реке утягивает. Над нами ворон кружит, сверху доносится:
- Я же говорил! Мудрых птиц слушать надобно!
- Сам же и накаркал! - брешет пес, отряхиваясь.
Откинул я волосы с лица, огляделся - больше нас стало. Подымается из пучины речной
неглубокой молодец незнакомый, конопатый, упитанности немалой, в кольчуге
поржавленной, с булавой шипастой наперевес, молвит неуверенно:
- Ну, чудо-юдо поганое, теперь держись - пришел я твоей крепости испробовать,
дай-кось попытаю, что опосля удара богатырского выдюжит - моя булава али твоя голова?!
- Ты что, - говорю я злобно, воду сплевывая, - ошалел?! Какое я тебе чудо-юдо, да еще
поганое? Я тебе сейчас твою булаву о твою же хребтину пообломаю, чтобы знал впредь, как
честным людям мосты подпиливать!
Пригорюнился молодец, снял шелом, почесал кудри рыжие. Смачно вышло, со
скрипом.
- Извиняй, добрый человек, обознался... Сказывали мне бабки знающие, что, ежели
через воду текучую в месте безлюдном мост перекинуть, в полночь всенепременно чудо-юдо
на него пожалует, тут-то его и хватать надобно, пока тепленькое!
У меня так глаза на лоб и полезли.
- То ли я от падения умом тронулся, то ли полдень сейчас самый что ни есть жаркий да
светлый!
- Ночью-то оно того... боязно... - мнется молодец.
- А мост зачем подпилил, дурень эдакий?
- Дык... чтоб врасплох застать... а то вдруг оно на меня кинется?
- Еще бы ему не кинуться... - цежу я сквозь зубы, подымаясь да пиявку из-за ворота
выкидывая. - И кто ж тебя, такого удалого да смекалистого, на белый свет породить
сподобился?
- Семен я... - басит молодец. - Ильи Муромца сын...
Позабыл я всю свою обиду:
- Так ты же брат мой двоюродный да тезка в придачу: я Семен - Кощеев сын, наши
матери друг другу сводными сестрами приходятся!
Возрадовался Семен Муромец, сгреб меня в охапку - только кости затрещали.
- Слыхал я про тебя, братец, жаль, прежде свидеться не довелось! Куда путь-дорогу
держишь?
Отдышался я маленько после объятий богатырских:
- Ищу я цветочек аленькой, а иду куда глаза глядят - не знаю я, где тот цветочек
искать, может, по пути что сведаю. А ты зачем на чудо-юдо засаду строишь?
- Прославиться решил, - вздыхает тезка. - Чтоб как батюшка! А то все "Муромцев
сынок" да "Илюшин отпрыск", аж во рту кисло. Мне батюшкина слава без надобности,
своей бы разжиться!
- Вот те и разжился! - с берега лает пес. - Кощеева сына мостом пришиб, не всякий
так-то сумеет! Суму, суму лови, хозяин, уплывает!
Уставился Муромец на Волчка, уши мизинцами прочищает:
- Вот те раз, а ведь всего-то одну чарку для храбрости и выпил!
Не до разъяснений мне - сума-то и впрямь уплыла да потопла, а в ней одежа запасная,
еды на три дня и книжка чародейская.
Тут ворон ко мне на плечо присел, когтями в наплечник кожаный впился:
- Тридцати верст не проехал, все припасы сгубил! Не к добру!!! Кар-р-р, кар-р-р!
Отмахнулся я от вещей птицы, пошел к берегу, сапогами хлюпая. Ничего, едой да
одежей всегда разжиться можно, а книжку я и так назубок знаю, на всякий случай брал.
- Не печалься, Сема... - утешает меня Муромец, коня своего богатырского, бурого да
лохматого, от куста отвязывая. - Я виноват, мне и ответ держать - поехали на торжище в
славный город Колдобень, кольчугу мою купцам сбудем, на квас пропьем, на калачи
проедим! Город-от за горушечкой, рукой подать.
Покосился я на него с усмешкою:
- Ну и безлюдное же место ты для моста выбрал, братец...
- А какая ему, чуду-юду, разница? - хорохорится Муромец. - Зато мне польза великая:
головы срубленные тащить недалеко, а в случае чего за стенами белокаменными отсидеться
можно...
Оглядел Сивка кольчугу богатырскую, всхрапнул жалостливо:
- Ну, ежели кузнецу на лом всучить сумеете, может, по черствой баранке на брата и
разживетесь...
- Вот и ладненько, - говорю, - а ежели на квас не хватит - коня моего на мыловарню
продадим.
Прикусил Сивка удила, о
...Закладка в соц.сетях
