Жанр: Фантастика
Ведьмины байки (ведьма 4)
...ставил шутки строить.
Заехали мы в город, сыскали кабак почище, спросили питья хмельного да закуси.
Отговорил я Муромца кольчугу продавать - не сумой единой жив путник, сподобился перед
дорогой пару монет в пояс зашить. Выпили мы за знакомство, разговорились. Хороший,
кажись, Сема парень; чуток простоватый, зато души добрейшей и слову своему верен.
- Ты, Кощеич, не серчай на меня за мост да суму, вот совершу подвиг, разживусь
деньжищами и покрою твой убыток.
- Какой подвиг-то, Сема? Полчища басурманские давно копья сложили, торговлей
живут, чудо-юдо последнее твой батюшка прикончил, цари и те промеж собой замирились.
Вздохнул Муромец горько, до дна чарку осушил.
Подступила тут к нам голь кабацкая - мужичонка ледащий, в одежонке худой. Мнется
у лавки, облизывается:
- Ох ты гой еси, богатыри могучие, народные заступнички, а не лепо ли вам человека
от лютой смерти похмельной избавить, поднести хоть на донышке?
Посмеялись мы, налили голи кабацкой чарку зелена вина да зелен же огурец в придачу
пожаловали. Все равно уже кем-то надкушенный.
Опохмелилась голь кабацкая, повеселела:
- Вот спасибо, добры молодцы, не дали пропасть! Дам я вам за то совет мудреный: не
связывайтесь с девками, от них все беды.
Мне ли девок бояться - на какую гляну, та и растает, да ни одна еще по сердцу не
пришлась. Батюшка все посмеивался: "Тебе, Сема, по матушке прозываться надобно -
Прекрасный: и волос ее золоченый, и очи зелены кошачьи, только что стать молодецкая".
- Проку с того совета! Вот кабы подсказал, где цветочек аленькой сыскать, я бы тебе
цельный ковш поднес.
Призадумался мужичонка, головой качает:
- Слыхом не слыхивал я про такое чудо, а значит, нет его вовсе на белом свете. Кабы
был, уж непременно в кабаке сказывали бы! Заезжали к нам и купцы берендейские, и
служивые кусманские, и торговцы ордынские, про края свои баяли, цветочка же не поминали.
Вот только с пустошных земель, лесов нехоженых, дорог неезженых, где солнышко
садится, отродясь никто не приходил. Подавались в те дурные места иные богатыри, славы
ратной да подвигов великих искать; сыскали, видать, на свою головушку - ни один не
вернулся.
Вижу, у Муромца глаза загорелись.
- Может, и мне счастья попытать?
- Невелико, - говорю, - счастье - голову в дурное место свезти да там ее и сложить.
Добры молодцы подвигов не ищут, те их сами находят. Вот кабы с умом в пустошные земли
наведаться, на рожон зазря не лезть, авось и сыскали бы чего.
Молвит Муромец в шутку:
- Хошь, Сема, тем умом быть? А я тебя обороню, ежели чудище какое на кудри твои
буйные покусится.
Кудрей у меня отродясь не бывало, приплел Сема для красного словца, а вот самого
ровно барашка стричь можно.
- У меня за плечом тоже не прут ивовый, а меч-кладенец родовой, и махать им я
сызмальства обучен. Может, и впрямь за цветочком в земли неведомые податься, дорог
исхоженных напрасно не топтать?
Пожали мы друг другу руки:
- Будь же ты мне не просто братом-родичем, а другом-побратимом верным, коему в
бою смертном без опаски спиной доверяются!
Голь кабацкая между нами влезает:
- А ковш обещанный?!
- С цветочком вернемся - проставим!
Пригорюнился мужичонка:
- Вернетесь вы, как же... с цветочками аленькими - по два на могилку!
Ну да нам голь трусливую слушать не с руки. Закупили припасов в путь-дорогу
дальнюю, выспросили, как из города ловчей выехать, да и повернули коней вслед за
солнышком.
Начались вскорости земли пустошные, травой сорной поросшие. Селились тут раньше
люди, да повывелись - пустые срубы где-нигде стоят, провалами оконными щерятся.
Сказывал кабатчик, будто волкодлаки на пустоши водятся, из лесов нехоженых к жилью за
поживой тянутся, по ночам у стен городских воют, да к нам они не вышли, остереглись.
Волчок к лошади жмется, как что треснет в кустах - на седло ко мне вспрыгнуть норовит,
зубами со страху щелкает.
- Да уймись ты, песий сын! Чуешь кого али дурью маешься?
- Чуять не чую, да ты ж сам говорил - на рожон не лезть!
- Так оттого ко мне на голову лезть надобно?!
- Ты, хозяин, пользы своей не понимаешь! Ежели волкодлак на тебя из засады
бросится, я его на подлете встречу!
Доехали мы до развилки, глядь - лежит на ней валун, с боков обтесанный, а на
верховине каменной молодец чернявый сидит, семечки лузгает, шелухой поплевывает. На
волкодлака вроде не похож, в ухе серьга серебряная, взгляд хитрый с прищуром. Конь
буланый вокруг камня траву щиплет, поводья по земле тянет. Волчок осмелел, облаял
издали.
- Гой еси, добры молодцы! А я уж замаялся вас ждать, все семечки подъел, хоть ты
обратно поворачивай!
Переглянулись мы с братом непонимающе:
- Мы-то и впрямь добры молодцы, да только что-то не припомним, чтобы с тобой о
встрече уговаривались.
Расправил парень плечи, так с груди шелуха приставшая и посыпалась:
- Я Семен Соловей, по батюшке Васильевичем кличут, из царства Лукоморского,
стольного города Лукошкина.
- Эге, - говорю, - это не тот ли Соловей, что к моей матушке сватался, да проворовался
некстати?
- А мой батюшка ему за покражу короны царевой чуть голову не снес? - подхватывает
Муромец. - Слыхал я, что он потом разбойником заделался; бывало, притаится в кустах у
дороги, возка купеческого дождется да как засвищет! Лошади понесут, возок с добром по
кочкам разметут, а он потом собирает...
- Ага, - всхрапывает Сивка, - он еще как-то глухой ночью моего батюшку со двора
свести пытался, да оплошал: батюшка как двинул копытом - конокрад по грудь в сыру
землю ушел, едва откопали!
- Ты, хозяин, кошель-то проверь... на всякий случай... - лает пес.
Тут молодец как возрыдает слезами горючими:
- Вот так всегда, как помяну батюшку, немедля татем да конокрадом нарекут! Мол,
яблочко от яблони... Хоть ты сиротой без роду-племени назовись, чтобы люди меня не
сторонились!
Устыдились мы с Муромцем:
- Прости ты нас, злоязыких, и впрямь негоже отца сыну в упрек ставить. А ты сам
каков человек будешь, мастеровой аль торговый?
- Да вор я, вор, - безнадежно отмахнулся Васильевич, - сызмальства мастерству
воровскому обучен, а нынче уж поздно иное ремесло постигать. Вот кабы мне такую работу,
где только воровать и надобно, уж я бы не оплошал, честным трудом жил!
- Не слыхал я о такой работе... - говорит Муромец в раздумье. - Разве что купцом али
казначеем, да и там, ежели попадешься, места живого не оставят. А в чужедальних землях
искать не пробовал?
- Второй год ищу... - вздыхает Семен Соловей. - И меня уже по трем
царствам-государствам ищут... Не с голоду же мне было помирать, горемычному...
- А что ж тебе от нас надобно, Васильевич? Зачем поджидал-то?
- Да вот, - стучит Соловей по камню, - приметил на свою беду. Так бы ехал и ехал,
горя не зная, ан глядь - на валуне придорожном надпись выбита. Прочитайте-кось, сами
поймете.
Мнется Муромец:
- Ты бы, Сема, вслух почитал, что ли... А то мне отсюда не видать, уж больно буковки
махонькие...
Усмехнулся я понимающе, уважил неграмотного:
- "Направо поедешь - себя спасать, коня потерять, налево поедешь - коня спасать, себя
потерять, прямо поедешь - женату быть, назад поедешь - трусом слыть". Нет, назад точно не
поедем.
Волчок камень со вниманием обнюхал, лапу над ним задрал:
- И прилежный же писец выискался - цельный год, поди, долбил без устали! Навряд ли
шутки ради... Ну да я быстрей управился!
Сема Соловей сверху на пса косится, спускаться не спешит:
- Вот и я думаю: не для красы он здесь положен - добрым людям на упреждение.
Битый час сижу, выбрать не могу - и так плохо, и эдак нехорошо. Решил двух путников
дождаться, жребий бросить да разделить дорожки по справедливости.
Сема Муромец ладонь ко лбу приложил, в даль вгляделся - ни по одной дороге
встречного не видать!
- Нам жребий бросать не с руки, вместе приехали, вместе и выбирать будем. Тебе,
Сема, какая больше глянулась? Вернее, какие две - меньше?
- Давай, - говорю, - Сема, мы тебя женим! Эвон ты у нас какой молодец справный,
поутру щетину нож вострый едва берет. Сыщем невесту тебе под стать...
- Бородатую, что ли? - хмыкает Муромец. - Нет уж, спасибо, видал я, что женитьба с
добрыми молодцами делает - ни медовухи тебе выпить, ни к девкам на село завернуть.
Прямая дорожка, поди, дальше с левой сходится! Давай лучше я у тебя в дружках похожу.
- Ну, ежели сыщешь девицу краше моей матушки, так уж и быть - женюсь.
Муромец только хохотнул, тетку свою, Василису Прекрасную, вспоминая.
- Направо тоже как-то не тянет, - размышляю я вслух. - Коня жалко, как-никак, друг
верный, да и матушка огорчится. Все-таки прямо нам, Сема...
- А может, налево? - говорит Муромец с надеждою. - Авось пронесет!
Поглядел я налево - дорожка ровная, не колдобистая, впереди лес зеленый видать. Кто
его знает, что каменотес неведомый сказать хотел? Себя потерять - заблудиться, что ли? Эх,
где наша не пропадала, не пропадем и в лесу! Глядишь, и Семе на подвиг наскребем.
Взмолился тут Семен Соловей:
- Если вы и впрямь налево ехать вздумали, возьмите меня с собой - все равно мне,
беспутному, свет не мил, а там, глядишь, и пригожусь!
Придержали мы с Муромцем коней:
- Ты хоть с оружием управляться умеешь?
Сдвинул Соловей брови, подбросил на ладони четыре ножа булатных - и откуда только
выхватил! - и давай в дуб за нашими спинами метать. Так около ушей и засвистело!
Обернулись мы - а ножи по самую рукоять в дерево ушли, дупло беличье с четырех сторон
закогтили.
Мы так рты и пораскрывали, только ворон крыльями трепетнул одобрительно:
- Ловок! Не к добру!!! Кар-р-р! Кар-р-р!
Приняли мы Васильевича в свою дружину малую, побратались с ним и дальше
поехали.
Потянулся вдоль дороги лес нехоженый, бор вековой. Прямо сказать, ходить-то по
нему особо и нечего - ни ягодников, ни орешника, одни мухоморы с поганками по кочкам
хороводы отплясывают. Сумрачно в лесу, а как солнышко вниз покатилось, и вовсе неуютно
стало. Пора бы и местечко для ночлега присматривать, пока кони впотьмах спотыкаться не
начали.
На наше счастье, приметил Соловей избушку в стороне от дороги. Мы с Муромцем так
бы мимо и проехали - неказистая избенка, приземистая, стены мхом поросли, крышу дожди
вычернили, за деревьями на нет теряется. Из трубы дымок курится, слыхать, как ухват о
горшок чугунный лязгает, заслонка печная дребезжит и голос старческий, надтреснутый,
коту вороватому выговаривает. Потом и кота слышно стало - видать, от одних слов не
раскаялся, пришлось веником помогать.
Завернули мы коней к избе, постучались в ставень распахнутый. Выглядывает в окошко
старуха сморщенная в платке цветастом. Носом крючковатым потянула и сморщилась:
- Глянь-кось, доселева человечьего духа слыхом было не слыхать, видом не видать, а
нынче сам на порог пожаловал!
Утер я рукавом лоб взопревший:
- Дух как дух, знамо дело - с дороги, а ты, бабушка, приветь нас ласково,
накорми-напои, в баньке попарь, он и уйдет!
- Вот ишшо, баньку им топить, дрова переводить! Небось из ручья напьетесь,
мухомором зажуете! Коль сюда добрались, пущай вас и дальше черти несут, зареклась я
незнакомым молодцам дверь отпирать. Развелось вас тут, богатырей проезжих, честной Бабе
Яге из дому выглянуть боязно - то в печь живьем засунуть норовят, то ступу угонят, давеча
гуся-лебедя недосчиталась, только голова открученная да след богатырский на грядке с
репой сыскались. Вон отсюда, проходимцы, пока метлу самометную на вас не спустила!
- Не горюй, бабушка, мы твоему горю подсобим - больше ни один лиходей в избу не
войдет! Засучили мы рукава, на ладони поплевали:
- А ну-ка, избушка, стань к нам задом, к лесу передом!
Ухватили избу за углы и давай раскручивать! У Семы Муромца силушки немерено, я
приколдовываю малость; Соловей тоже пыхтит, старается. Повернули избу, дверью к дереву
ближайшему приставили. Окошки в избенке махонькие, нипочем Бабе Яге не выбраться.
Высунула она нос крючковатый в щелочку, давай нас совестить:
- Экая молодежь нынче нервная пошла, слова им поперек не скажи! До чего
здоровенные бугаи вымахали, а туда же - всяк пенсионерку заслуженную обидеть норовит!
Да я в ваши годы...
- Ты, бабушка, в наши годы пакости почище этой строила!
Припомнила Баба Яга молодость свою развеселую, подобрела голосом:
- Что вам от меня надобно, окаянные? Дела пытаете аль так по лесу шляетесь?
- Дела, бабушка! Пусти переночевать, а мы тебе за то дров наколем и воды на неделю
нанесем!
- Поправляйте избу, дуралеи, тогда и говорить будем!
Раскрутили мы бабку с ветерком, взяли у нее топор да пилу двуручную, пошли ночлег
отрабатывать. Дотемна целую поленницу сложили.
Раздобрилась Баба Яга, курицу печеную на стол выставила, каравай хлеба нарезала,
зелена вина в чарки плеснула. Сама ладошкой щеку подперла, любуется, как мы кушанье
уплетаем.
- Эх, деточки, и куда вас на ночь глядя несет, неужто не боязно?
- А ты расскажи нам, бабушка, куда - авось убоимся!
- Вот те раз, - дивится Баба Яга, - трех верст до царства подземного, навьего, не
доехали, а все ни сном ни духом! Вот уж где головушки бесшабашные... Сказывала мне
сестрица моя меньшая, Баба Яга Лукоморская, что от Кощея Бессмертного с
дружками-чародеями добрым людям никакого покоя нет, всюду ему нос сунуть надобно...
вижу, и сынок ему под стать, на тот свет прежде батюшки поспешает. Заворачивайте коней,
пока не поздно, туда-от час езды, а обратно прежде смерти не поспеть: к навьям дорожка в
одну сторону, оттого неезженой и кличут - не гляди, что натоптана.
Сбледнул чуток Муромец:
- К упокойникам, что ль?
- Да нет, навьим царство только из-за подземности своей прозывается, а народ там
самый что ни есть обыкновенный. Правит им лютый царь Вахрамей Кудеярович, держит при
себе дружину разбойную - по ночам на землю выбираются, поживу ищут. Все селенья
ближние разорили, разграбили, храбрых защитничков порубили, дома пожгли, людишек в
полон угнали, в этой стороне только я одна и осталась. Никто еще от Вахрамея вырваться не
сумел, птиц и тех на подлете стреляет.
Переглянулись мы с побратимами. Оно, конечно, честь богатырская, но и впрямь
боязно стало. Кабы знать еще, что не напрасно сгинем...
- А растут ли в навьем царстве цветочки аленькие, о семи лепестках?
У Бабы Яги глаза на лоб полезли.
- До цветочков ли, когда волки да вороны по полям бранным падаль подъедать не
успевают! Кто его знает, слыхала я, что есть у Вахрамея сад, а в том саду всех цветов земных
и подземных по дюжине, птиц да зверей по паре; ежели в вахрамеевском саду цветочка
аленького не сыщется, значит, его и вовсе на свете нет.
Пропали у нас сомнения последние - трудна дорога, да верна, а добрым молодцам
только того и надобно.
- А нельзя ли как-нибудь тот цветок у Вахрамея выпросить аль выкупить?
Пригорюнилась старуха:
- Ох, детоньки, не дело вы затеяли! Уж больно лют Вахрамей, может и на месте
зарубить, слова сказать не давши. Да есть и у него слабинка - шибко до красных девок охоч.
Жен у Вахрамея цельных три терема, и все никак не уймется: какую добром возьмет, какую
силой принудит - никто ему не указ. Скрадите где-нибудь девицу-красавицу да поклонитесь
ею навьему царю, авось смилостивится.
- А ты, Яга Ягишна, не сгодишься? У нас и мешок припасен...
Развеселилась карга, пальцем костлявым погрозила:
- Все бы вам, молодцам, шутки шутить, нет бы к старухе прислушаться - поди, больше
вас, вместе взятых, на белом свете прожила, плохого не посоветую.
Доели мы курицу, бабка кости в миску сложила, мне сует.
- Накось, выгляни во двор да высыпь у крылечка, может, песики бродячие прибегут.
Вышел я на крыльцо, посвистел условно. Чего, думаю, на бродяжек добро переводить,
свой пустобрех с утра не кормленный, как бы еще один гусь головы не сложил - водится за
Волчком такой грешок. Не видать что-то пса, только звуки дивные сверху доносятся - не то
стон прерывистый, не то скулеж хриплый. Соступил я с крыльца, голову задрал - сидит мой
пес на крыше, трубу лапами обвил, осиновым листом вместе с ней колотится, а за углом три
волкодлака рядком сидят и на Волчка облизываются. Увидали меня с миской, хвостами
завиляли, навстречу пошли. Я миску выронил да скорей в избу. Позади только захрупало.
- Ну как, дитятко, прибегали мои песики?
- Прибегали, бабушка...
- Не обидел ты их?
- Таких обидишь!
- То-то же! Ежели ишшо кто на гусей моих покусится - вслед подуськаю, мало не
покажется!
Постелила нам бабка на полу, сама на печь спать полезла. Посреди ночи будит меня
Соловей, за плечо трясет:
- С-с-сема! - А у самого зубы так и лязгают. - Я-а-а ... во двор... по надобности... а
там... о-о-о!
Перевернулся я на другой бок, бурчу сонно:
- Ничего не попишешь, волкодлаков бояться - до утра терпеть...
- Сема, ты чего подумал? Окстись, какие волкодлаки?! Не верю я в них, то сказки
бабкины! Я коней проведать вышел, а на них какие-то девки простоволосые в лунном свете
голышом катаются, только смех по лесу идет!
- Пить надо меньше...
- Сема, да вставай же! Заморят коней чертовы бабы!
Выскочили мы из избы - точно, гоняет кто-то коней по лесу, топот то ближе, то далече
слыхать. Захрустели ветки, вылетает на поляну Сивка - весь в мыле, глаза стеклянные, и
сидит на нем без седла, без поводьев, девка бесстыжая. Волосы по ветру развеваются, под
полной луной зеленым серебром мерцают.
- Стой, окаянная!
Выскалила девка зубы, рассмеялась, коня пятками пришпорила. Прижал Сивка уши,
прямо на нас помчался. Едва пригнуться успели, - взвился конь поверх голов, подковами
сверкнул, жаром пыхнул и дальше полетел.
- Зачаровали коня, заразы!
- Кто, Кощеич?!
- Кикиморы клятые!
За Сивкой два других коня по поляне промчались, сызнова в лес канули. Тешатся
кикиморы, морят коней - не уловишь.
Сцепил я зубы, сел на завалинке, вытянул костяной гребень из кармана, давай волосы
охорашивать. Чешу не спешу, кикимор будто не замечаю.
Осадили девки коней, загляделись:
- Не продашь ли гребешок, добрый молодец? Богатырю о своей красе думать негоже, а
нам, девицам, как раз положено!
- Продать не продам, а спешитесь - так подарю.
Пошушукались кикиморы, посмеялись. Спрыгнула старшая с моего Сивки:
- Повезло нам, девоньки, на гнилой товар пришел слепой купец! Коней выкупает, а
красных девок не замечает!
- Какие вы девки - пеньки лесные сучковатые, только ночью шкодить и можете, коней
да молодцев морить!
- Гляди-кось, знающий выискался! А то пошел бы с нами, потешился; иные молодцы
пешими своих коней догоняли, на нас заглядевшись!
Протянул я кикиморе гребень:
- Нет уж, благодарствую, что-то не в охотку.
Скакнула наглая девка ко мне на руки, обвила за шею, устами по устам скользнула:
- Не передумал, добрый молодец?
- Днем подходи, столкуемся.
Засмеялась девка, выпустила:
- Эх, проторговался, купчина негодящий! В сусеках шаром покати, так он на мышей
пеняет! - Выхватила гребень и убежала, а с ней и подруженьки невесть куда с конских спин
сгинули.
Стоят кони, не шевелятся, головы повесили. Пригляделись мы с Соловьем - спят наши
скакуны, так без просыпу кикимор и катали! Утром, поди, и не упомнят ничего.
Поздно Соловей спохватился:
- Зря, Кощеич, ты их отпустил... ежели самому невмочь, мы бы с Семой подсобили...
Ничего я не ответил, пошел в избу досыпать. Пущай что хочет думает.
Поутру седлаем коней - один Муромец бодрый да веселый. Мы с Соловьем во всю
глотку зеваем, Волчок взъерошенный на солнце греется, распластался, как неживой, кони
напиться никакие могут, Сивка на ломоту в костях жалуется. Баба Яга на крылечке
пригорюнилась - как в последний путь провожает, даже платочек черный повязала.
- Ты, бабка, на нас тоску не нагоняй, лучше дай совет какой дельный на дорожку.
- Вот вам мой совет: не едьте туда!
Везет нам нынче на советы. Ну да чужим умом все равно жить не будешь, пора бы и
свой на деле испытать.
Едем - не торопимся, кони на ходу подремывают, хвостами оводней докучливых
отмахивают. Негоже на тот свет спешить - прежде хорошенько обдумать надобно, как после
на этот вернуться.
Окликнул я Соловья, кивнул в сторону - лежит у дороги коряга пустотелая, мхом
подернутая, а в корнях растопыренных гребень костяной запутан накрепко. Побледнел Сема,
сглотнул на сухое горло - купец-то на поверку зрячим оказался, гнилья и задаром не всучишь.
Муромец наших переглядов тайных не разумеет, иным обеспокоен:
- Что делать-то будем, Кощеич?
- Вы же слышали, что Баба Яга присоветовала... тем и займемся.
Мнутся друзья-побратимы:
- Ты уж прости, Сема, мы девиц красть не обучены... поперек чести-совести не
пойдем...
- Дурачины вы, - говорю, - простофили! Кто ж вас настоящих девиц красть просит?
Изловите мне лягушку болотную, я ее живо царевной-красой оберну, ею царю Вахрамею и
поклонимся!
Обрадовались Семы, побежали лягушек ловить. Принесли полные карманы - и
царевен, и царевичей, на любой вкус. Выбрал я одну лягушечку посмирней да неприглядней,
бросил оземь - встала предо мной девица черновласая, в сарафанчике желто-зеленом
шелковом, а по нем шитье изумрудное, разводами.
Обошел Муромец вокруг девицы, в затылке поскреб. Хороша, ничего не скажешь, а что
лицом зелена малость, так то на немощь желудочную списать можно. Все, как положено - и
коса на месте, и кокошник бисерный, а глазами зелеными так и ведет, так и чарует. Нипочем
не устоять Вахрамею против такой красы!
Только Сема нацелился перси на мягкость попытать, девица его хлоп по щеке!
Потер молодец щеку, выдохнул уважительно:
- Как настоящая... А говорить она умеет?
Подбоченилась царевна-лягушка:
- Ква, ква-ква!
- Пущай лучше молчит! - постановили мы сообща.
Усадили лягушку на коня к Муромцу и дальше поехали. Говорю я побратимам с
опаскою:
- Лишь бы царь ее до свадьбы в уста целовать не надумал, а то сызнова лягушкой
обернется!
- Мы уж проследим!
Не видать что-то царства навьего. Все лес да лес, восьмая верста навскидку пошла.
Только хотели коней подхлестнуть, глядь - кончилась дорога неезженая. Остановились мы,
глаза протерли - не появилась, будто отрезал ее кто посередь полянки.
Может, подшутила Баба Яга, отвагу нашу испытывала?
Кивнул я на череп в траве придорожной, шелом пробитый, следы конские во
множестве:
- С размахом бабка гуляет...
Соловей догадки строит:
- А может, навье царство только с темнотой появляется? По ночам и дружина
разбойная выходит, видать, света боится.
- Или страху побольше нагнать хочет, - сказал я и тронул легонько Сивкины бока
коленями. Пошел конь вперед с опаскою, на череп косится.
- Ох не к добру это, хозяин...
- Ты еще покаркай, волчья сыть!
Конь возьми да и скажи сдуру:
- Кар-р-р, ежели человеческих слов не разумеешь!
Раздалась тут земля, аки трясина болотная, я и понять ничего не успел - падаем
куда-то, да быстро так, ровно в яму ловчую! Недолго падали, сажени две. Конь по щетки в
землю ушел, я задом о седло приложился. Гляжу - стоим мы на горушке невысокой, дорога
вниз сбегает, в поля уходит, по небу тучки гуляют, а солнца нет как нет, отовсюду свет
ровный идет. Задрал я голову - прямо надо мною то ли омут, то ли свод, из мрака сотканный,
и летят оттуда два коня и собака, вопят согласно. Упали - замолчали, озираются. Ворон эдак
деловито на крыльях распахнутых спустился, ко мне на плечо присел:
- Ну что, и дальше тебе конь каркать будет или мне дозволишь?
- А надобно?
- Надобно, надобно! Вон под горочкой дружинники вахрамеевские на ноги резвые
повскакивали - не к добру!!! Кар-р-р, кар-р-р!
Увидали нас дружинники, сабли выхватили, на холм карабкаются, задушевных бесед
вести не желают. Нас трое, их пятеро, все как на подбор: дюжие, лихие, к мечу привычные,
истинно - разбойники. Загодя радуются, как поживу бранную промеж себя делить будут,
конями да девицей перед Вахрамеем выслуживаться. Только я примерился петухами
голосистыми их обернуть, чую - что-то не то. Как гляну на дружинников, сразу сила
чародейская меня оставляет, заклятия в голове путаются. То ли заговоренные они, то ли
оберег какой вздели. Хорошо, царевна лягушкой не перекинулась - видать, самим чарам
оберег не помеха, во мне дело. Хоть ты на версту отбегай да издали колдуй.
Быть бы тут сече кровавой, да нашелся я, навстречу дружинникам руки распахиваю,
кричу с радостью:
- Ребятушки! Так вы и есть караул обещанный, что к терему царскому нас с почетом
проводить должон? Ай да Вахрамей Кудеярович, ну уважил, у самого порога встречает!
Растерялись дружинники, сабли опустили, позволили каждого по очереди обнять,
троекратно облобызать. Старшой рукавом украдкой утерся, говорит хмуро:
- Встретить-то нам велели, да кого -растолковать позабыли. Ты кто таков будешь,
придур... приезжий человек?
Разыграл я обиду праведную:
- Как кто?! Будущий родственник Вахрамеев, вот сестрицу ему в жены везу!
- А это что за лбы? - спрашивает дружинник, на побратимов моих кивая. - Подружки
невестины?
- Родичи, на пир свадебный выбрались.
Поворчали дружинника, посоветовались. Кто нас знает, может, и впрямь с царем
уговорились-породнились, зарубишь - хлопот не оберешься, пущай Вахрамей сам решает,
казнить аль миловать.
Отрядил старшой двоих нам в охрану:
- Глядите за ними в оба, не за родственничков, так за пленничков награду огребем!
Ничем навье царство от Лукоморья не отличается- и дубы те же, и вороны туда-сюда
по небу летают, в огородах лебеда с репой воюет. Долго ль, коротко ль - прискакали мы к
терему царскому. Побежали дружинники с докладом, возвращаются злые - царь велел нас
пустить, а им по дюжине плетей всыпать, дабы впредь неповадно было перед всякими
проходимцами уши развешивать. Отобрали у нас оружие, при входе сложили.
- Ежели выйдете, заберете, а нет - так оно вам и вовсе не понадобится.
В палатах царских от стражи не продохнуть, не то что мечом размахнуться. Царь на
троне сидит развалясь, из чарки зелено вино попивает:
- Это еще что за теребень подзаборная? Поди, дочь мою скрасть удумали? Не
советую... Во-первых, поймаю и казни лютой предам, а во-вторых, овчинка выделки не
стоит. Ну, кто у вас тут старшой, кто ответ перед моим грозным величеством держать будет?
Выступил я
...Закладка в соц.сетях
