Жанр: Фантастика
Мещерские волхвы 1. Серая орда
...х людей такого разбора.
Держала корчемницу Мария, стрелецкая вдова. Давным-давно, когда муж её не вернулся
из очередного северного набега, воевода выдал женщине две гривны и благополучно забыл о её
существовании. Не рассчитывая заработать на жизнь как-то иначе, вдова пустила гривны в
дело. И не прогадала. С корчемницы не платились никакие подати, а народ здесь обитал не тот,
чтобы доносить на хозяйку княжеским мытникам.
Здесь можно было купить коня, платье, вообще любую вещь, большей частью, конечно,
краденную. Здесь можно было найти и девку весёлую, и умельца, что изготовит какую угодно
подложную грамоту или печать. Кое-кто торговал оружием, а кто и особые услуги предлагал.
Если завёлся у вас, скажем, враг смертный, то обещали дело уладить.
Чего в корчемнице, вопреки ожиданию, нельзя было увидеть, так это свар и драк. Лиходеи
ценили покой своего пристанища, а случайные люди забредали сюда редко и против тишины не
возражали.
А ещё здесь недорого, но отменно кормили, подавали наидешёвейшее на всей Москве
пиво. Хотя не одним пивом ценилось это место. Придумала Мария брагу хмельную
вымораживать. Как холода наступали, выкатывала хозяйка с вечера во двор бочку
свежесваренной браги, а утром лёд из неё черпала. И так несколько ночей кряду. То, что в
бочке после этого оставалось, обладало такой крепостью, что валило с ног самых дюжих
бражников.
Сюда и привёл Евлампия Рыжий. Монах, правда, так и не понял куда попал. С виду -
обычный заезжий двор, каких для бедных селян устроено великое множество, а что рожи у
постояльцев вороватые, так, где ж на Москве другие сыщешь?
- Принимай гостей, хозяйка, - крикнул Рыжий с порога.
Скинув шубу, он принялся стягивать побитые меха и с чернеца. Тот поначалу сомневался,
упирался даже, но в комнате было жарко натоплено, от котлов шёл сытный дух, и Евлампий, в
конце концов, решился.
Мария нисколько не удивилась появлению в своём доме монаха в рясе. Здесь видали и не
такое. Поставила перед гостями два кувшина, харчи и скрылась на своей половине.
- Давай, - предложил Рыжий монаху. - Выпей вместе со мной. Оно и не так скучно
тебе будет до монастыря добираться. Смотри на улице-то что твориться. Сущая метель.
Монах огляделся. Увидев, что на них никто не обращает внимания, расслабился. Живот
урчал, глотка жаждала влаги.
- А, давай, - отчаянно махнул он рукой.
Евлампий проснулся с ужасной головной болью. Он едва разлепил глаза, но в темноте
ничего не увидел. Не увидел, зато почувствовал. Во-первых, что находится вовсе не в своей
келье, где ему надлежало бы сейчас проснуться и спешить к заутренней. Мало того, ощутив под
собой постель, он понял, что находится даже не в монастыре. Перепугавшись и, с трудом
восстанавливая способность мыслить, он первым делом принялся придумывать причину своего
отсутствия на утренней службе, чтобы изложить её игумену Стефану. Но с пробуждением
сознания скоро ему стало не до игумена, потому что, почудилось, будто в комнате он не один.
Где-то внизу посыпались искры, занялся трут, и от него скоро ярко разгорелась лучина.
Ожидая увидеть кого угодно, вплоть до самого Великого Искусителя, он даже вздохнул с
облегчением, обнаружив всего лишь давешнего знакомца. "Видимо вчера я принял на грудь
лишнего", - пришел монах к первому за утро твёрдому умозаключению.
Но ни с чем не сравнимый ужас обуял Евлампия, когда, повернув голову, он увидел
лежащую рядом обнаженную женщину, которая спала, повернувшись к монаху прелестным
упругим задом. От созерцания в сумрачном свете округлых плеч, стройных изгибов спины и,
наконец, неописуемого вида зада, его прошиб холодный пот. Он подскочил и, ударившись о
потолок, понял, что лежит на печи. Несколько раз перекрестившись, Евлампий резво соскочил
на пол. Ощутив под ногами прохладные половицы, немного пришёл в себя и вопрошающе
уставился на вчерашнего приятеля.
- А я ведь тебя отговаривал, - с сожалением произнёс Рыжий. - А ты не слушал меня,
дурной. Срам-то какой. Что теперь делать будешь?
То, что кто-то его отговаривал, монах, хоть убей, не мог вспомнить. Ему, напротив,
казалось, что парень этот вчера подливал ему то и дело.
- Где я? - просипел Евлампий пересохшим ртом. - Кто это? - он показал пальцем на
печь.
- На-ка выпей, - знакомец протянул ковш, от которого несло брагой.
Монах, ещё раз перекрестившись, схватил посудину и сделал несколько жадных глотков.
Увидев, что первый испуг прошел, Рыжий усадил монаха за стол и зачерпнул ему ещё браги.
После чего начал разговор:
- Я ведь чего с утра-то пришел. Даже дела бросил в убыток себе. - Рыжий пригладил
волосы на голове, морщась от запаха, что исходил от монаха. - То, что серебро ты спустил
монастырское, ещё не самое страшное...
"Бульк", - отозвалось монашье чрево.
- Многое ты мне поведал прошлым вечером, брат Евлампий.
- Чего поведал? - испуганно спросил инок, тут же забыв про бабу.
- Многое! - резко и грубо заявил Рыжий.
Монах поперхнулся, уставился на парня.
- Да считай, что все тайны монастыря вашего и выдал. Про укромное место, где мечами
звенят круглый день. Про викария, Алексия, много рассказывал, чего не каждому знать
положено. Вот я и думаю, что с тобой братья твои учинят?
- Ты же не выдашь меня, добрый человек? - взмолился монах.
- Ещё как выдам, - возразил Рыжий. - Тебя выдам, глядишь, и мне кое-какие грехи
простят. Признаюсь, водятся за мной грешки-то. Ну, не то чтобы дюже серьёзные, но водятся...
- Меня же прибьют, - заныл монах. - Шкуру живьём сдерут.
- Убить тебя, положим, не убьют - можешь быть спокоен, - произнёс Рыжий. - На их
месте я длинный язык тебе укоротил бы. Может и они так сделают. Да точно сделают. Отрежут
язык, как пить дать. А может и уши, чтобы впредь не слышал лишнего. Наложат на тебя
епитимью. Сошлют на север куда-нибудь, будешь там грехи замаливать. А на севере холодища.
Нынешний мороз тебе оттепелью покажется.
Рыжий подумал и добавил
- Но зато ушей не обморозишь, не будет у тебя ушей-то, - хохотнул он от собственной
шутки. - Будешь епитимствовать в нужде до конца дней своих. Но, думаю, не долго. С твоим
везением ты в тех краях долго не протянешь. Говорят, там всю зиму солнца не видно, а мороз
стоит такой, что птицы замертво падают.
- Если до конца дней, то это не епитимья, а покаяние, - непроизвольно поправил
Евлампий, но, вспомнив, к чему всё говорилось, заскулил.
- Но могу тебя выручить, - ободряюще добавил Рыжий. - Если ты мне с одним делом
подсобишь.
Скуление враз прекратилось, а монах с большой готовностью спросил:
- Чем? Чем могу отплатить тебе за спасение? Какой службой?
- Так, пустяк, - Рыжий махнул рукой. - Ищу мухрыжника одного. Не сам ищу,
человек большой попросил. Такой большой, каким не отказывают. И есть у меня подозрение,
что мухрыжник тот в вашей обители затаился. Под чужой личиной скрывается, чтобы, значит,
злодеяния свои без ответа оставить.
- И как зовут его? - с готовностью спросил монах.
- Кабы я знал!? - воскликнул Рыжий. - Говорю же тебе - под чужой личиной.
- А как я сыщу его? - удивился монах. - Мало ли у нас приблудных?
- Сам ты его не найдёшь, это верно, - согласился Рыжий. - А мне ходу в монастырь
нет.
Он задумался.
- Сделаем вот как. Ты мне расскажешь, кто да чем у вас там занимается, за кем, что
странное подмечают, что говорят послушаешь... А я уж, с божьей подмогой, разберусь,
который из них мне нужен.
- Щекотливое дело, - испугался монах.
- А ты как хотел? - удивился Рыжий. - Малым откупиться? Так не бывает. Не за медяк
усердствовать будешь, язык и уши спасаешь...
Он помолчал.
- А может и голову. Вдруг да ошибаюсь я на счёт доброты наставников твоих.
Приуныл Евлампий. Долго терзался сомнениями, шевелил непослушными губами,
призывая на помощь своего святого, да заступницу всеобщую Богородицу. Но святые
выжидали и никакого иного выхода, кроме согласия, монах так и не нашёл.
- А как же быть с опозданием к службе? - спросил он, затягивая время.
- Ничего, - обнадёжил знакомец. - Есть у меня одна задумка.
Замолчали оба. Монах теребил бородёнку, а Рыжий принялся будто бы чистить рукав.
- А девка? - вдруг вспомнил монах и кивнул на печь. - Она откуда взялась? И с нею
как быть?
- Девка? - переспросил Рыжий, взглянув в ту сторону, и успокоил. - Девку-то не
бойся, она не выдаст.
Проклиная собственные слабости, недобрую судьбу, Евлампий рубанул рукой по столу и
дал согласие. После чего потянулся к ковшу.
- Только мне подстраховаться требуется, чтобы ты не передумал потом, - сказал
Рыжий. - Уж прости, не доверяю я тебе. Письмо напишешь...
Он протянул загодя приготовленный чистый свиток, выставил чернила с пером.
- Давай пиши, - приказал он. - Эх, кожу дорогую на тебя изводить. Боком мне выйдет
доброта моя. А, может, ну его к лешему...
- Что писать? - испугавшись, как бы парень не передумал, монах схватил перо.
Рыжий поднял взгляд к потолку, как бы задумавшись, и начал:
- Великому князю Ольгерду, от Евлампия-чернеца, с низким поклоном...
- Ольгерду? - ужаснулся монах.
- Да чего с тобой возиться, с дурнем таким? - в сердцах воскликнул Рыжий. -
Плюнуть на тебя и выбирайся сам как знаешь...
- Великому князю Ольгерду... - тут же повторяя вслух, начал писать монах. - От
Евлампия-чернеца, с низким поклоном.
- Третьего дня вернулся с рязанской стороны инок... - Рыжий запнулся. - Как звали
инока-то?
- Хлыст, - ответил Евлампий.
- О, как! - удивился Рыжий. - Однако, странное для монаха имя... да ты пиши,
пиши...
Чуть в стороне от владимирского тракта, в небольшом отдалении от суетной и шумной
Москвы, расположился Богоявленский монастырь. Но и в этом спокойном месте он
отгородился от мира стеной. Не простой городьбой - высотой и толщиной не уступала она
стенам, что возводились вокруг княжеских или боярских дворов, а незаметные с первого
взгляда, прикрытые мешковиной бойницы, превращали монастырь в настоящую твердыню. Не
поленились соорудить вокруг обители и некое подобие рва.
За стенами теснилось множество низких, лишённых окон, избёнок, срубленных на четыре
угла. Даже стоящие тут же среди них сараи выглядели куда пристойнее. Эти убогие жилища
были монашескими кельями. Наряду с хижинами в монастыре возвели и настоящие хоромы.
Там жили и трудились иерархи, там останавливались сановные гости, что в последнее время
зачастили в обитель. Стояли церкви. Над всеми ними возвышался каменный храм, совсем
недавно построенный московским боярином Протасием Вельяминовым. Всё это множество
самых разнообразных построек превращало монастырский двор в маленький городок со своими
улочками, закоулками и площадями.
Холодным зимним утром у ворот остановилась подвода. Укутанный в лисью шубу парень,
переминаясь от холода с ноги на ногу, громко и настойчиво забарабанил кольцом по двери.
Из оконца высунулась заспанное лицо старика - привратного инока.
- Чего надо, прохожий? - спросил старик. - По делу, или приюта ищешь?
- Ни то, ни другое. Монаха нашёл в овраге, говорит ваш.
- Монаха? В овраге? - удивился привратник. - В такую-то стужу? Живой хоть?
- Ну, раз говорит, стало быть, живой, - ответил парень.
- Кто ж такой?
- Евлампием назвался.
Ворота, скрипнув, открылись. Привратник, заметно хромая, подошёл к подводе и заглянул
под шкуру.
- Брат, Евлампий? - воскликнул старик и повернулся к парню. - Что же случилось с
ним?
- Разбойники напали. Избили, ограбили, - начал рассказывать парень и, не обращая
внимания на смущение инока, принялся заводить лошадку во двор. - Еле живого подобрал в
Курмышском овраге, замерзал уже. Хорошо добрые люди рядом оказались, помогли мне,
чем-то растёрли бедолагу, спасли от смерти...
Но проникнуть внутрь обители прохожему не позволили. Из-за стены выскочило
несколько человек, среди которых Рыжий приметил двоих отличающихся стройностью тела и
отсутствием брюха. Именно таких вот дюжих монахов, вроде тех, что мутили воду в Свищево,
он и разыскивал всё это время.
Оттеснив от повозки, монахи вытолкали гостя обратно.
- Обожди здесь, мирянин, - вполне учтиво сказал один из них.
Поворчав для приличия, дескать, нехорошо доброго человека на мороз выставлять, Рыжий
принялся утаптывать снег возле ворот. Прыгал, да по сторонам не забывал поглядывать.
Наскоро осмотрев стены, он понял, что скрытно приглядывать за логовом викария не
получится. Во-первых, вокруг простирался обширный пустырь, где всякого постороннего
человека тотчас заметили бы. Во-вторых, монастырь оказался слишком большим. В нём
обитало такое количество братии, что поди, разберись какие из монахов его. Вот те двое,
пожалуй. Но как их отследишь?
Замёрзнуть Рыжий не успел. Ворота вновь отворились и совсем другие (вполне себе
толстые) монахи вернули повозку и лошадь с благодарностью за проявленную о собрате заботу.
Толком рассмотреть двор ему так и не удалось.
- Ничего, - возвращаясь в город, буркнул Рыжий под нос. - Ещё разглядим.
Алексию, второму человеку в иерархии московской митрополии, было под пятьдесят. То
есть, по меркам современников, викарий пребывал в возрасте наилучшем для государственных
и церковных дел. В том самом, когда опыт уравновешивает стремления и порывы, но который
ещё не грозит обернуться старческим слабоумием.
Просторный хитон скрывал стройное мускулистое тело. Но за обыденной внешностью всё
одно угадывался человек незаурядных способностей. И не только физической силы или
ловкости, но ума, хитрости, коварства, умения принимать решения и добиваться их
выполнения. Тому, кто встречался с Алексием, хватало один раз ощутить на себе его взгляд,
чтобы понять это.
Простая одежда не несла каких-либо регалий, подчёркивающих высокую должность. Из
всех знаков только золотой перстень с печатью указывал на принадлежность владельца к
сильным мира сего. Однако викарий не нуждался в регалиях, его власть и без того не ставилась
под сомнение.
Келья, больше походившая на палату князя или боярина, была, тем не менее, обставлена
скромно. Ничего лишнего, никаких украшений или предметов роскоши, только то, что
необходимо для жизни или работы. Небольшая кровать, укрытая в нише и завешенная грубой
тканиной, крепкий стол с семиглавым подсвечником, несколько стульев и множество сундуков,
ларцов, коробов, большей частью предназначенных для хранения книг, грамот и писем. В келье
всегда было тихо - от всех прочих монастырских строений её отделял маленький закрытый
дворик с уютным садиком. Здесь легко работалось.
В миру Алексия звали Семёном. Он родился в богатой боярской семье, бежавшей из-под
власти литовского князя и нашедшей в Москве приют и достойное место при дворе. Настолько
возвысился род Бяконтов на новом месте, что крестил мальчика сам великий князь Иван
Данилович, прозванный Калитой. Потому, в отличие от родителя, Семён с детства не ведал
нужды или притеснений, и ждало его если не безоблачное будущее, то уж во всяком случае, и
не прозябание. Он неплохо владел мечом, лихо управлялся с лошадью, нравился женщинам и
легко мог бы стать, подобно отцу и братьям, полководцем или думным боярином,
приближённым великого князя.
Но больше чем войну и женщин любил юноша природу и одиночество. Родись он в
мужицкой семье быть ему ведуном. Иногда он даже жалел об этом, не зная, впрочем,
по-настоящему тягот сельского жителя. Старшие пожимали плечами, считая семёновы
увлечение детской забавой. Позволяли часто отлучаться в лес одному, ибо знали, что не
пропадёт мальчишка. С возрастом, эти его походы стали принимать за чудачество,
насторожились, но было поздно. Как-то раз, насладившись лесными голосами и расставив
силки на птиц, Семён заснул. И явился ему бесплотный дух
"Алексий! - сказал он Семёну. - Что напрасно трудишься? Ты будешь ловить людей, а
не птиц".
Может быть, дух ошибся, и вместо неведомого Алексия явился к боярскому сыну. Может,
иная какая путаница вышла. Так или иначе, молодой человек принял новое имя, посчитав себя
крестником самого бога. И с тех пор его помыслы и стремления претерпели резкое изменение.
Он стал думать только о власти, стал буквально одержим ею.
Да, - размышлял бывало Алексий, - властолюбие это грех. Не такой большой, конечно,
как, к примеру, чревоугодие, а всё же грех. Но, видимо, богу он понадобился именно таким вот,
с грехом пополам.
Алексий недолго думал. Через несколько дней, к большому изумлению семьи, он ушёл в
монастырь. Будучи отпрыском известного и влиятельного рода, он выбрал не простую обитель.
Богоявленский монастырь, хоть и не числился первейшим, но влияние на московские дела
оказывал немалое. Его и посчитал Алексий удобным для осуществления своего призвания.
Восхождение на вершину церковной иерархии проходило отнюдь не молниеносно.
Долгих двадцать лет провёл он в жесточайших обетах и молитвах, изумляя рвением даже
наставников. И, наконец, был отмечен митрополитом, и поставлен заведовать церковным судом
и расправой в звании митрополичьего наместника, сиречь, викария.
Вот тут-то он и развернулся в полную силу. Судебные дела и в особенности расправы -
это не просто власть, это власть соизмеримая с властью самого митрополита, а то и великого
князя, если, конечно, уметь пользоваться положением. А Алексий умел. Многие не самые
слабые люди попали к нему в зависимость, стали верными слугами. Долгие годы плёл он свою
паутину, охватывая всё больше и больше приходов, городов, княжеств. А скоро его доносчики
появились за пределами русских земель - в Сарае, в Константинополе, в Кёнигсберге...
За стеной послышался гулкий шум шагов, затем в дверь постучали. Узнав архидьякона
Василия, Алексий позволил войти. Василий, кроме того, что занимал должность судебного
печатника, был его поверенным во всяческих тайных делах. В своё время викарий не только
спас священника от серьезного наказания за растрату монастырской казны, но и приблизил к
себе. Своим нынешним положением, тот целиком был обязан Алексию, почему и служил ему,
словно верный пес.
Архидьякон раболепно склонился перед хозяином, попросил позволения начать доклад.
Взмахом руки, Алексий разрешил говорить. Дел скопилось немного. Опытный викарий быстро
выносил решения, оставляя на суд митрополита лишь самые сложные случаи. Василий, внимая
викарию, делал заметки на вощанице.
Заслушав доклад печатника, Алексий потянулся к кувшину. Разбавил вино водой и сделал
несколько мелких глотков, обдумывая новости. Итак, судя по донесениям, увеличилось число
прорицателей и юродивых, что ходят по городам и баламутят народ небылицами про конец
света или скорые перемены во власти. Такие волны мрачных предсказаний случались и раньше,
и в них одних не было ничего особенного. В остальном же, всё остается по-прежнему.
Пока, по-прежнему, - поправил себя Алексий и спросил:
- Как там Хлыст?
- Ещё не оправился, - отозвался Василий. - Лежит. Горячка спала, но слаб ещё.
- Кого-то вместо него в Старицу посылать надо, - Алексий задумался.
- Пахомия, - предложил печатник.
- Нет, - Алексий качнул головой. - Для Пахомия у меня особое дело есть. Позовёшь
позже, сам с ним переговорю. А в Старицу пусть Кантарь съездит. Но только обходным путём
пусть добирается. Хватит нам потерь напрасных нести.
Алексий поморщился.
- В Мещере шестерых положили, - с досадой припомнил он. - За одного щенка,
слишком дорого вышло.
- Есть у меня мысль одна... - робко начал печатник.
- Говори.
- Шайку привлечь для мелких поручений. Встречался я тут недавно с лихим народцем.
Воры из них аховые получились, но небольшие дела осилят. Да и не жалко такого добра, даже
если пропадут где.
- Хм. Пожалуй, - Алексий потеребил ухо. - Ты вот что. Подумай мысль эту и мне
потом доложи. Может, и сгодятся твои разбойники. Ну, всё, ступай.
Евлампий едва успел отпрянуть от двери и втиснуться в узкую щель между кельей и
стеной двора, как мимо просеменил печатник. Монах утёр пот и вздохнул. Нелегко ему
давалась сия работёнка. Не годился чернец в лазутчики.
А в келье восстановилась тишина. Викарий не имел привычки говорить сам с собой.
Думал он молча и тревожными были думы его. Слишком много всего навалилось.
До этого вроде бы всё шло как надо. Власть церкви, а вместе с ней, его собственная
власть, постепенно крепли, земли понемногу собирались под властью Москвы. И уже не за
горами казалось время, когда при поддержке ордынцев можно будет покончить с новгородской
волей, а затем выступить против братьев Гедеминовичей.
Но всё пошло наперекосяк. На Рязани умер князь Василий Александрович, и молодой
Олег тут же принялся восстанавливать былое величие своего государства, укрепляя дружину и
города. Никакого почтения к Москве новый князь не испытывал, а митрополию терпел лишь до
времени. Вне всякого сомнения, он будет мстить. За отца, за предков погубленных не без
участия московских князей. Пока мал Олег для серьёзной мести, но советчики, бояре, да родичи
с самого младенчества наверняка заразили его подобными помыслами.
Это бы ладно. В конце концов, Рязань если и встанет против Москвы то не завтра, и
можно успеть что-нибудь предпринять. Но вот, словно старый чёрт из болота, выскочил
суздальский князь Константин Васильевич. Откуда ни возьмись, на пустом и диком месте,
возникло новое мощное государство со столицей в Новгороде Низовском. Прельщённый
свободой повалил туда народ валом. Торговля за год поднялась такая, что Москве и за десять
лет не поднять. Силён князь и мудр, ничего не скажешь. На Москву таких давно не садилось. А
самое неприятное, что имеет Константин гораздо больше прав на владимирский стол, чем
московские и тверские дома. И хорошо, что пока не пытался он эти права заявить. Не
поручился бы Алексий, что кому-то удастся обуздать старого князя. Тот вообще не признавал
над собой ни Москвы, ни Владимира, ни даже орды. А стало быть, уже третье русское
государство, бросает вызов степным царевичам, а вместе с ними и верховенству Москвы. И
самое неприятное, что и Новгород, и Литва, и теперь Нижний, весьма деятельно друг с другом
сносятся.
Не стоит забывать и о Твери, которая ненавидит Москву больше прочих соперников, за
убийства великих князей и бесчинства в своих городах. И пока нет там сильного князя, а
значит, передышка вышла, но кто знает, надолго ли?
Влияние Москвы, а вместе с ней московской митрополии, резко сокращалось. Епископы и
архиепископы в большинстве земель назначались князьями или вечевыми сходами. И
митрополии, чтобы сохранить лицо, приходилось утверждать их задним числом. Ольгерд (этого
личного врага их рода, Алексий никогда не называл Александром), владея Киевом и вовсе,
который уже год, добивался постановки своего митрополита. И находились среди
православных иерархов в далёкой Византии такие, кто прислушивался к доводам отступника.
Другая союзная сила - орда уже не так шустра, как прежде. Москве всё больше
приходилось рассчитывать на собственные силы. А для этого нужен ей сильный князь,
способный отрешится от родственных уз, от народных чаяний, во имя укрепления власти.
Семён же, хоть и написал на печати "великий князь всея Руси", дальше войны с новгородцами
за выплату дани не помышлял.
Ко всему прочему в это непростое время у власти находится митрополит, который не
способен не то, что противостоять, но даже просто разобраться в назревающих событиях.
Конечно, Феогност был человеком отважным. Он без страха защищал права церкви перед
самим Джанибеком, находясь в ордынском плену под угрозой смерти. Но с тех пор старик
сильно сдал, и силы понемногу оставляют его. Он по-прежнему мудр и в вопросах веры
разбирается куда лучше других. Но сейчас насущными были совсем другие вопросы, совсем
других качеств требовали они от главы митрополии. А время уходит. Если Константин
заключит союз с Ольгердом и Новгородской землей, если тем паче к союзу примкнёт Олег, то
дни Москвы и верховенства церкви, можно считать сочтёнными.
Что может он, скромный викарий, предпринять? Власти в его руках сосредоточилось за
последние годы немало. Но Феогност не решается этой властью воспользоваться. Действовать в
обход митрополита? Опасно. Ждать пока его сменит другой? Опасно вдвойне. Византия при
смерти. Империя готова рухнуть в любой миг, словно прогнившее дерево от лёгкого ветерка. И
тогда московская митрополия останется один на один со своими многочисленными врагами.
Он решил начать с Мещеры. Замысел прост и изящен - врубиться клином промеж
вражеских земель. Не дать им сойтись в союзе, не позволить обложить и задушить
митрополию.
На севере Галицкое княжество руку Москвы держит. Не велик клин, заноза скорее, но
беспокоит недругов. А вот на Востоке нет никого. С Муромом затея в прошлом году
провалилась. Укрепился Юрий в стенах новых. Не удалось сбить его внезапным наскоком. Не
удалось заменить верным союзником. И потому следующий удар Мещере предназначен.
Но обычным войском с нею не совладать. Лесной этот угол умел защищаться. Даже от
степной лавины умел. Нападать на кого - нет. Силы не те, а вот своё уберечь у мещёрцев
получалось неплохо. Нет, не для войска работа эта. И не для монахов, как выяснилось.
Неплохие у него воины. Не чудом Хлыст из Рязани живым ушёл - умением, выучкой перемог.
Но и потери копились понемногу. В Литве, в Мещере, в Муроме...
А если не люди, тогда кто? Или что? В далёком Полоцком храме дремала, ожидая поры,
дикая сила. Одна из великих тайн церкви. А вернее его, Алексия, тайн. Ибо кроме викария и
редких подручных больше никто не ведал об этом. Даже митрополит знал далеко не всё.
Но слишком опасна та сила. Не про Мещеру она. На самый крайний случай берёг её
викарий, когда всеобщая гибель на кону окажется. А вот Серая Орда в самый раз будет. Как раз
для неё задача - лесное княжество опустошить.
Серая Орда! Дар далёких степных царевичей.
Ну, не совсем дар, - ухмыльнулся про себя Алексий. - Без воровства и подкупа не
обошлось. Да и дарители давно уже в земле гниют.
Да. Серая орда в самый раз. Только вот беспокоило викария, что давно от людей своих из
Мещеры он ничего не получал. Как бы худа не случилось. И потому Пахомия он приберёг для
это
...Закладка в соц.сетях
