Жанр: Фантастика
Нечестивый город
...скликнула госпожа Швакхаммер. - Что с вами, господин Руиз? Это
же Франческа
Шеферд! Теперь вы поняли, о ком?
- Хммм... э-э... да. Конечно, мадам.
- И не постыдилась явиться в общественное место! - возмутилась госпожа
Шмаль.
- Откуда у нее стыд, милочка, - усмехнулась госпожа Швакхаммер.
- Д в чем ее преступление? - робко спросил я.
- Как? - взвизгнула госпожа Шмаль. - Вы не слышали?
- Нет, мадам.
- Как? - взвизгнула госпожа Швакхаммер.
- Капитан Малахайд прибыл только сегодня утром, - вступился за меня Руиз.
- Расскажите же ему, господин Руиз, - потребовала госпожа Швакхаммер, - я
просто не могу
говорить про такие вещи.
- Эммм, - сказал Руиз. - Но, мне кажется, мадам, вы могли бы рассказать
гораздо лучше меня.
И не беспокойтесь, капитан не будет шокирован.
- Ну уж нет! - возразила госпожа Шмаль. - Еще как будет. Расскажи-ка ему,
дорогая.
Госпожа Швакхаммер нагнулась ко мне.
- Капитан Малахайд, - торжественным тоном и с трудом произнося слова,
начала она. - Ее
отец, Александро Шеферд был президентом банка и наложил на себя руки.
- Ну и что? Какое это имеет значение? - спросил я.
- Ой! - простонала госпожа Швакхаммер и лишилась чувств. Вик Руиз и госпожа
Шмаль
принялись возвращать ее к жизни: когда она пришла в себя, Руиз посадил ее к себе
на колени и стал
утешать, в то время как госпожа Шмаль укоряла меня за выходку:
- Вам бы надо знать, капитан Малахайд, что у нашей бедненькой душечки,
госпожи
Швакхаммер, очень нервная и чувствительная натура, она не может вынести таких
тяжких потрясений,
и я попросила бы вас впредь следить за своими словами в ее присутствии.
Я возразил, заявив, что вовсе не имел намерения шокировать госпожу
Швакхаммер, и что мне попрежнему
непонятно, почему самоубийство отца Франчески Шеферд должно вызывать
такое
отрицательное отношение к ней.
- О, капитан Малахайд! - произнесла госпожа Шмаль дрожащим скорбным
голосом. - Ведь
наша бедненькая душечка, госпожа Швакхаммер, держала все свои сбережения в банке
Шеферда, и
когда Шеферд наложил на себя руки, все бросились в банк, а бедненькая милочка,
госпожа
Швакхаммер, опоздала, и ей не досталось ни пфеннига: она потеряла все. И теперь
вы понимаете, что от
одного вида этой отвратительной, бесстыжей женщины у госпожи Швакхаммер может
начаться
истерика, и она даже может слечь в постель.
Теперь, конечно, все разъяснилось. Я встал и извинился перед госпожой
Швакхаммер за
нанесенное ей оскорбление. Ведь я не имел ни малейшего представления о том, как
ужасно с ней
обошлись; но теперь, когда я все узнал, мне понятны ее горькие чувства. И я
поцеловал руку госпоже
Швакхаммер и еще раз призвал ее простить и забыть обиду; что было, то быльем
поросло.
Она простила меня, и мы заказали еще щелака. Потом мы сидели и вели
дружескую беседу. Время
от времени оркестр начинал играть что-то новое, и мы отставляли зелюмы со
щелаком, вставали и шли
танцевать. Я ничего не понимал в танцах и был вынужден импровизировать. Госпожа
Шмаль громко
возмущалась моим неумением.
- Следите за моими движениями, капитан Малахайд, - требовала она, - черт
возьми, следите за
моими движениями! Когда в очередной раз музыка умолкла, и мы вернулись к столу,
она уделила этому
вопросу еще большее внимание, в частности, сказав:
- Ну вы даете, капитан Малахайд, это ж надо так танцевать! У меня все ноги
в синяках. И
вообще, что за странная манера танцевать в пальто, застегнутом на все пуговицы?
Я не знал, как ответить, мне стыдно было признаться, что под пальто у меня
ничего нет, кроме
брюк и грязной майки, но Вик Руиз спас положение.
- Мадам, не стоит строго судить капитана Малахайда за такую мелочь, как
неумение танцевать.
Ведь капитан прибыл из Абалона, мадам, а единственный танец абалонцев - танец
урожая, подобный
танцам животных в разгар периода спаривания; дикий, полубессознательный, полный
скрытой ярости и
подавленного вожделения; в основе своей языческий, ритуальный танец, его
движения возникают из
глубин души; молчаливый крик, тайная мольба, сдавленный стон, невольный жест и
надежда. Этот
танец, мадам, в своей пантомиме являет все животные чувства, скрытые в человеке;
в момент
наивысшего экстаза участники танца способны увидеть тени грядущих событий.
Поэтому не стоит
удивляться и осуждать капитана за то, что он танцует в пальто. Что касается
меня, мадам, то я скажу
так: "Превосходно, капитан Малахайд! Вы танцевали превосходно, сударь!"
Объяснения Руиза оказали должное воздействие на госпожу Шмаль; она
успокоилась и даже
пожелала танцевать снова. Но я отказался, сославшись на легкую головную боль. У
меня не было ни
малейшего желания признаваться госпоже Шмаль в том, что, танцуя с ней, я
постоянно думал о
Франческе Шеферд.
Руиз случайно взглянул на пол и увидел выброшенную мной газету. В самом
углу рваной
страницы он прочел репертуар одного из хейларвейских театров.
- Ей-богу, это место уже начинает нам надоедать, - заявил Руиз. - Я
предлагаю посетить театр
и посмотреть хорошую пьесу, и потом займемся чем-нибудь другим. Я по горло сыт
звуковым
кинематографом, радиоинсценировками, теледрамами и прочими видами
консервированных
развлечений. Пойдемте лучше в театр и посмотрим настоящую пьесу. Газета, которая
лежит на полу,
утверждает, что театр еще открыт; мы должны посетить его, пока телерадиотресту
не удалось получить
постановление о его закрытии.
Девицы стали возражать и капризничать. Руизу пришлось долго уговаривать их,
но в конце концов
они согласились, когда мы с Руизом пообещали, что, если пьеса им не понравится,
мы сразу же уйдем
из театра и отправимся в какое-нибудь ночное кабаре.
Мы покинули кабину, и девицы отправились в дамскую комнату, а мы с Руизом
пошли к кассиру,
чтобы уплатить по счету; счет оказался весьма значительным, и когда Руиз
заплатил, мне пришлось
пополнить его запасы драхм. Потом подошел буфетчик и потребовал, чтобы Руиз
заплатил также за
стаканы, разбитые девицами; кроме того, буфетчик заявил, что госпожа Шмаль
похитила шесть вилок,
которые спрятала у себя в сумочке, и что Руиз должен заплатить и за них.
Расплачиваясь, Руиз
поделился с кассиром и буфетчиком своим мнением об их ресторане, об
обслуживании, клиентах,
качестве блюд и оркестра; когда девицы вновь присоединились к нам, Руиз
окончательно поссорился с
администрацией ресторана, и они сказали Руизу, чтобы он больше никогда сюда не
приходил, а Руиз
сказал, что он не придет сюда, даже если ему заплатят. После этого мы вышли из
ресторана, сели в
такси и поехали в театр.
На сей раз нам досталась машина новейшей модели, имеющая форму слезинки и
двадцатичетырехцилиндровый дизельный мотор; эта штука могла развивать скорость в
девяносто
девять миль в час на одном автоматическом стартере без зажигания. Однако у нее
был только один
салон, и нам всем пришлось устроиться на заднем сиденье. Впрочем, там оказалось
достаточно удобно,
и мы остались вполне довольны поездкой. Госпожа Шмаль открыла свою сумочку,
достала оттуда
губную помалу с зеркалом и принялась прихорашиваться. Неожиданно машину
тряхнуло, и из сумки
госпожи Шмаль вывалились полдюжины вилок, которые она похитила в ресторане, и
четыре ложки,
пропажу которых буфетчик не заметил.
- Хи-хи, сестричка! Сувениры! Хи-хи! - госпожа Швакхаммер погрозила ей
пальцем: - Ах ты,
проказница! Опять за свое. Когда-нибудь ты попадешься, запомни мои слова! Хи-хи!
Правда, она
попадется, господин Руиз?
- Это очень дурная привычка, - двусмысленно ответил Руиз.
Я покрутил ручку приемника и поймал четвертьчасовой обзор
"Тандштикерцайтунг". Диктор
весьма выразительно рассказывал о тигре, который уничтожает все на своем пути.
Какие-то люди
спрятались в подземном переходе, но тигр учуял их, разрушил подземный переход, и
когда люди стали
выбегать из-под обломков, безжалостно убивал их ударами лапы. Национальная
гвардия, которой
Муниципалитет Хейлар-Вея поручил сразиться с чудовищем, пока не могла привести в
боевую
готовность устаревшую артиллерию: выражалась надежда, что они убьют тигра, как
только будут
устранены неисправности.
- Они никогда не убьют этого тигра, - сказал Руиз.
- Что за чушь передают по радио! - возмутилась госпожа Швакхаммер. -
Никогда такого не
слыхала. Тигр в нашем городе! Какая ерунда!
- Это на самом деле не тигр, - возразил я.
- И что же тогда? - спросила госпожа Шмаль.
- Руиз говорит, что это Гнев Божий.
Девицы тут же обиделись на нас, решив, что мы богохульствуем. Они
потребовали, чтобы мы
больше не прикасались к ним, и не сменили гнев на милость до конца нашей
поездки.
Во время этого угрюмого затишья в нашей, до того весьма оживленной, беседе
я получил
возможность более тщательно осмотреть странную сыпь на коже госпожи Швакхаммер.
Это были
довольно неприятные на вид прыщи и гнойники, рассеянные в основном по лицу. И
хотя мне нередко
доводилось видеть всевозможные кожные расстройства, и какая-нибудь легкая сыпь
не могла
произвести на меня впечатления, на сей раз, надо признать, я ощутил явное
отвращение.
На некоторое время нас задержала очередная катастрофа на Калле Гранде:
четыре автобуса,
полные экскурсантов, желавших своими глазами увидеть место, где бушевал тигр,
столкнулись с
четырьмя другими автобусами, возвращавшимися оттуда. Все пассажиры тут же
погибли, но
расторопная полиция быстро расчистила проезжую часть от трупов, и мы вскоре
смогли продолжить
путь. Когда наш водитель такси выжал максимальную скорость, мы преодолели
оставшиеся до театра
пятьдесят миль не более чем за пять минут.
Как только мы пришли в театр, девицы немедленно отправились в дамскую
комнату, а мы с
Руизом пошли в кассу, чтобы купить билеты. Кассирша оказалась довольно
хорошенькой девушкой с
длинными черными волосами и огненно красными губами, между которыми, кажется,
свободно прошел
бы бильярдный шар. Ее ногти отличались такой же ярко-красной окраской, что и
губы, только имели по
краям черные полоски. Она была довольно приятной, веселой собеседницей, и мы
болтали с ней до тех
пор, пока наши девицы не вернулись из дамской комнаты.
Тогда мы неохотно прервали нашу беседу с хорошенькой кассиршей - поскольку
дело дошло до
того, что мы уже начали делать ей весьма непристойные предложения - и вместе с
госпожой Шмаль и
госпожой Швакхаммер прошли в зрительный зал. Девицы наотрез отказались сидеть на
тех местах,
которые выбрали мы с Руизом, и нам пришлось пересесть на другие. Возникшие было
инциденты с
администрацией Руиз быстро уладил с помощью взятки. Это была самая маленькая
взятка, которую
пришлось заплатить Руизу в тот вечер, и воодушевленный такой удачей, он купил
девицам шоколад у
какого-то худого флегматичного разносчика.
На полу среди окурков и апельсиновых корок валялась газета; Руиз подобрал
ее, оторвал себе
кроссворд, а остальное протянул мне. Я начал читать напечатанное на первой
странице длинное
обращение редакции к захватившим арсенал и вооружившимся Ветеранам с просьбой не
наносить
городу непоправимого ущерба, но я не добрался и до половины статьи, когда
подняли занавес, и пьеса
началась.
На низкой широкой тумбе стоит Рассказчик. Вокруг него возлежит Хор, а
несколько в стороне -
Полухор. Рассказчик облачен в желтые одежды: лицо у него бледное и худое, как у
аскета. Он говорит
высоким, почти визгливым голосом офицера британской армии. Народ, к которому
обращается
Рассказчик, с рассеянным видом неспеша двигается по сцене взад и вперед, не
обращая внимания на его
слова. Иногда небольшая группа людей начинает прислушиваться: реже слушает
большинство.
Рассказчик: Мой рассказ об одной языческой стране. Так же как и нашу, ее
терзают семь грехов и
украшают семь добродетелей. Но в отличие от нашей страны, грехи там не всегда
смертные, а
добродетели не всегда ведут к блаженству. Я предлагаю вам взглянуть на жизнь
одного из обитателей
той языческой страны. Извлеките же, какую сможете, выгоду из моей скудной
зарисовки. Имя той
страны - Скато.
Хор: Зажжем же свечи в честь ужасного духа очевидности. Ибо нам даже скучно
упоминать о том,
что Скато - лишь анаграмма слова "тоска". Это не языческая страна. Все
происходит здесь и прямо
сейчас.
Полухор: Пусть продолжает.
Рассказчик: Имя того человека Стинго.
Полухор: О, придумай ему имя получше.
Хор: Вполне приличное имя. Продолжай свою историю.
Рассказчик: Стинго посвятил свою жизнь теории и практике счастья. Он
гонялся за счастьем, как
собака за зайцем. Преследуя счастье, Стинго покинул свою родную деревню, обошел
весь мир и
благополучно вернулся обратно. Но нашел он счастье или нет, я не могу сказать.
Потому что он был
уже очень-очень старым, когда я с ним познакомился, а старикам, как известно,
сильно изменяет
память. Но в свое время он испытал кое-какие радости: воспоминания о некоторых
совершенных им
грехах еще согревали его дряхлое сердце. И вдохновленный этой теплотой, он
начинал рассказывать о
светловолосой девушке из Санта Диа Роза или о темноволосой девушке из Монте
Корпус Дульче,
которой он в течение шести месяцев приносил подарки и пел серенады, чтобы
соблазнить ее брата.
Хор: Но зачем соблазнять мужчину?
Полухор: Это был не мужчина, а кудрявый белокурый мальчик.
Хор: О!..
Рассказчик: Стинго не устраивало счастье, которое доступно капусте или
хрену. Для Стинго
счастье означало экстаз, не больше и не меньше. И он долго думал над этой
проблемой и наконец
пришел к выводу, что экстаз может скрываться лишь в трех вещах: в религии,
искусстве и любви.
Хор: Тут что-то глубокое или просто банальность?
Полухор: Он предпочел бы, чтобы вы считали это чем-то глубоким.
Рассказчик: Сначала Стинго попробовал религию. Он поступил в духовную
семинарию и стал
изучать религию Хаан. Он был способным учеником, и вскоре ему открылись все
тайны Хаана. Он
узнал о том, что Хаан есть целая вселенная, и этот мир лишь частица Хаана: он
также узнал о том, как
Хаан вознаграждает тех, кто в него верует, и как наказывает неверующих; о том,
что пути Хаана
кажутся ложными и непостижимыми, но на самом деле они поразительно просты и
разумны, если
только взглянуть на них с точки зрения самого Хаана; о том, что цель Хаана
начертана на звездном
небе; о том, что по движению и взаимоположению небесных тел можно узнать волю
Хаана; о том, что
Хаан позволяет народам жить лишь определенное время, а потом уничтожает их и
экспериментирует с
новыми поколениями; о том, как после долгого периода послушничества и
ученичества, пройдя тысячи
суровых испытаний, можно наконец обрести благоволение Хаана и стать одним из его
посвященных в
вечном братстве, стать вечно юным, дважды в месяц получать женщин, постоянно
жить в прекрасном
саду и весело взирать на бесплодные усилия людей в сей скорби.
И когда Стинго узнал достаточно подобных ошеломляющих тайн, Патриарх Хаана
призвал его и
благословил, и возложил ему руки на бедра и плечи, поцеловал его глаза, поставил
ему напротив сердца
священное клеймо Хаана, посвятил в духовный сан, вложил в руку наводящий ужас
Жезл Хаана и
послал проповедовать миру. Юный Стинго покинул семинарию, неся в сердце своем
Слово и
стремление к экстазу.
Хор: О, мы не понимаем, зачем эти поцелуи, клеймо на груди, прикосновения к
бедрам и плечам.
Мы не понимаем их назначения, но у нас возникают подозрения, и мы не можем
одобрить такое.
Полухор: Ладно, оставим это.
Рассказчик: Стинго отправился в Монте Корпус Дульче. Люди, жившие там, были
хаанитами, но
не имели священника. Они построили для него красивый уютный храм из зеленого
камня и внутри, в
дальнем конце, повесили вечный символ Хаана. Под ним находился небольшой помост,
на который
всходил Стинго, чтобы проповедовать Слово.
Стинго был отменным проповедником. Особое красноречие он проявлял при
описании хаанова
рая и - быть может, даже еще большее - при описании хаанова ада. Однако, что
касается более
абстрактных проблем учения - например, вопроса о том, какую собственно выгоду
получает Хаан от
поклонения жителей Монте Корпус Дульче; или о том, почему Хаан никак не
прореагировал на
последние семь молитв о ниспослании дождя, - тут красноречие оставляло Стинго, и
слова его теряли
убедительность. Но ему удавалось выходить из положения, ссылаясь на
двусмысленные высказывания
о непостижимости путей Хаана.
Так миновал год, и Стинго подверг самому тщательному рассмотрению каждый
час минувшего
года и с беспокойством обнаружил, что в нем не было даже крошечного мига
экстаза. Несомненно, все
это он мог объяснить с точки зрения непостижимости Хаана, но время неслось с
удручающей
скоростью, и можно ли требовать от человека, чтобы он без конца сидел и ждал,
пока непостижимое
божество удосужится проявить немного справедливости. Стинго сорвал с себя ризу
священника, вывел
священный знак на груди, выбросил наводящий ужас Жезл, заколотил двери храма и
отправился в
предместья Монте Корпус Дульче, надеясь обрасти экстаз в искусстве.
Полухор: О, пропустите искусство и начните прямо с любви!
Хор: Нет. Сначала мы хотим послушать об искусстве.
Рассказчик: Итак, в Монте Корпус Дульче существовал лишь один вид
искусства: гончарное.
Художник Монте Корпус Дульче сидел в своей мастерской. Перед ним был круг, слева
- куча глины,
справа - кувшин с маслом. Ученик художника усердно нажимал на педаль, и колесо
крутилось как
бешеное. Мастер смачивал руку маслом и на бешено вращавшийся круг бросал ком
глины. Умелыми
пальцами он гладил глину, и она загадочным образом превращалась в симметричный
вращающийся
горшок. Иногда изящно удлиненный, иногда широкий и приземистый, словно брюхо
толстяка. В Монте
Корпус Дульче рассказывали, будто у мастера-гончара была молодая красивая жена,
и однажды он
привел ее в мастерскую и велел ей снять с себя все одежды. Так она стояла
обнаженная перед ним и его
учеником, а он делал кувшины, повторявшие все очертания ее прекрасного тела.
Но тут художник превзошел самого себя. Никогда прежде он не достигал такого
мастерства.
Созданные им кувшины оказались даже прекрасней, чем его жена. И он почувствовал
к ним страстную
всепоглощающую любовь, и уже не мог продать их и расстаться с ними. Поэтому он
хранил свои
кувшины в особом потайном месте и каждый день часами любовался их формой и с
благоговением
прикасался к ним. Вся любовь, которую художник питал к своей жене, перешла на
эти кувшины, а жену
он совсем оставил. Она стала увядать и вскоре умерла от тоски, в то время как он
поклонялся своим
спрятанным в тайнике горшкам, поглощенный восторгом творца.
Полухор: Чушь.
Хор: Это нам не понятно. По правде говоря, мы ничего сами не создавали, и
все это нам не
понятно.
Рассказчик: К подобному восторгу и стремился Стинго в своей погоне за
счастьем. Со всем пылом
души обратился он к гончарному искусству, приобрел мастерскую, круг, глину,
ученика и приступил к
своему второму искушению. Сначала он находил его забавным и гордился грубыми
кривыми сосудами,
созданными его неумелыми руками. Но потом работа стала казаться ему
утомительной. У него болела
спина. Голова постоянно кружилась. Кожа на руках воспалилась.
Наконец Стинго сдался. Он выбросил глину, вылил масло, разбил круг и
прогнал ученика. "В этом
деле, - сказал он, - счастье дается лишь мастеру, и у меня нет ни сноровки, ни
терпения, чтобы стать
мастером. Значит, искусство мне не подходит так же, как и религия. Остается
любовь. Поистине не
требуется ни божественного вдохновения, ни многолетней практики, чтобы испытать
экстаз в объятиях
женщины".
Полухор: Нам уже становится интереснее - так что пропусти несколько абзацев
и переходи к
самой сути.
Рассказчик: Пропускаю. В таверне Стинго спросил виноторговца, где можно
найти женщину.
Виноторговец ответил, что есть много мест, но Черный Эли ничем не хуже всех
остальных. И Стинго
направился туда.
Двор был залит ослепительным солнечным светом. В тепловатом фонтане большие
черные змеи
охлаждали свои свернутые кольцами тела. В тени под деревом две сумасшедшие
девицы с бледными и
лишенными выражения лицами мучили больную собаку.
Маленький негритенок шел, шатаясь под тяжестью большого кувшина. Кувшин
соскользнул с его
плеча и разбился на мелкие кусочки. Мальчик заплакал. Во двор прибежал
бледнолицый человек с
плеткой и принялся молча и безжалостно хлестать мальчика. Это был Черный Эли,
рабовладелец.
Оба хора: Продолжай! Продолжай!
Рассказчик: Бледнолицый человек увидел Стинго и спросил: "Чем могу быть вам
полезен?"
"Мне нужна женщина", - ответил Стинго.
"Давайте зайдем", - предложил бледнолицый.
Они зашли в дом и сели на белую скамью в просторном и необычайно чистом
помещении, перед
ними взад и вперед прохаживались девушки.
У Черного Эли было много девушек. Одни - как слоновая кость, другие - как
черное дерево,
третьи - как медь и четвертые - как золото. Некоторые также отличались
прозрачной бледностью.
Стинг задумался.
"Вот эта", - сказал он наконец.
Она повела его в свою комнату. Воздух там был насыщен ароматом цветов, а
постель была теплая
и мягкая - ужасно мягкая - и покрытая мягкими теплыми, ужасно теплыми
покрывалами.
Полухор: Но те губы целовали сотни мужчин. Ту плоть желали и получали люди
всех наций.
Сколько плодов сорвано и животных убито, чтобы насытить это прекрасное тело.
Сколько соткано
шелка, чтобы одеть его. Сколько масла надавлено, чтобы умастить его. Песни
пелись во славу его. И
золото было добыто, чтобы купить его.
Рассказчик: Да. Те губы целовали сотни мужчин. Это было неистовое безумное
опьянение, какого
не могут дать ни религия, ни искусство. Здесь был весь экстаз, который есть в
мире.
Полухор: Песнь любви. Песнь страсти и любви. Песнь жизни.
Дождь падает на зеленые травы.
Пыльца разносится ветром.
Рыбы поднимаются по реке.
Жимолость источает благоухание в лунную ночь.
Паук пожирает паука.
Жабы квакают в пруду.
О песнь, песнь жизни...
Люди собираются вокруг Рассказчика. Они идут, наступая на протестующих
членов Хора. На их
лицах тревога и замешательство.
Люди: Что он имеет в виду? Что он имеет в виду?
Полухор: Что вы занервничали? Это всего лишь символы.
Люди: Но Стинго действительно нашел счастье?
Хор: Он взял напрокат женщину.
Рассказчик: Он жил в стране Скато. Он был очень-очень стар, когда я
встретил его; он обошел
весь мир и вернулся обратно. Удалось ли ему найти счастье, я не могу сказать.
Старикам часто изменяет
память. Страна Скато весьма необычна.
Хор: Да, да, мы знаем: семь грехов и семь добродетелей, которые не имеют
особого значения и ни
к чему не приводят.
Люди: Но ты должен был дать нам свое наставление. Ты должен был чему-то
научить нас.
Рассказчик: Я рассказал вам пустую легкомысленную историю.
Люди: Нет! Нет! Ты высмеял честность и трудолюбие, сказав, что счастье
заключается лишь в
вожделении. Ты хотел обмануть и развратить нас. Такие мысли очень опасны.
Полухор: Ладно, тогда забудьте про мысли и расходитесь по домам. Зажгите
свечи и помолитесь,
и завтра трудитесь усерднее, чем прежде.
Люди: Нет! Мы слышали безнравственную и лживую теорию, и мы опровергнем ее!
Люди хватают камни и начинают швырять их в Рассказчика и членов обоих
Хоров.
Рассказчик: Скорее! За мной!
Камни летят подобно кометам.
Оба Хора: Куда?
Рассказчик: Обратно в страну Скато.
(Занавес опускается над всеобщим хаосом.)
Госпожа Шмаль тут же встала со своего места и заявила госпоже Швакхаммер,
Руизу и мне, что
такой глупой пьесы ей не приходилось видеть за всю свою жизнь, и она просто не
может понять, как ей
удалось выдержать так долго, но если ее немедленно не уведут отсюда, она найдет
дорогу и сама.
Руиз попросил ее сесть на место, поскольку мы посмотрели только первое
действие. Но она
категорически отказалась и в конце концов по настоянию зрителей, занимавших
соседние места, и
нескольких представителей администрации мы встали и покинули зал. Госпожа
Швакхаммер снова
отправилась в дамскую комнату, а мы с Руизом пошли в кассу, чтобы еще немного
поболтать с
хорошенькой кассиршей, при этом госпожа Шмаль стояла в стороне с очень сердитым
видом.
Однако довольно скоро госпожа Швакхаммер вернулась и обнаружила, что
госпожа Шмаль
одиноко дуется в углу, в то время как мы с Руизом развлекаемся беседой с
кассиршей. Госпожа
Швакхаммер сразу же подошла к госпоже Шмаль и стала ее утешать, позволив ей
поплакать на своем
плече; потом они обе подошли к нам с Руизом и принялись бранить нас на чем свет
стоит. Покончив с
этим, они обратили свой гнев на кассиршу и обозвали ее всеми существующими
бранными словами,
добавив кое-какие свежеизобретенные. Но кассирша оказалась не из тех девушек,
которые безропотно
терпят подобное обращение: она обрушила на госпожу Шмаль и госпожу Швакхаммер
самые ужасные
словосочетания, которые я когда-либо слышал из уст такой хорошенькой девушки. К
тому времени
вокруг нас образовалась довольно густая толпа, но госпожа Шмаль предложила
кассирше выйти из
своего укрытия и повторить свои словосочетания. К нашему изумлению, девушка
именно так и
поступила, несмотря на то, что госпожа Шмаль выглядела довольно внушительно даже
по сравнению со
своей подругой. Затем госпожа Шмаль отбросила в сторону свою шляпку, сумочку,
перчатки и прочие
вещи, бросилась на кассиршу и вцепилась ей в волосы, стараясь вырвать их с
корнем. Но у кассирши
были молодые жилистые руки с широкими ладонями и, по-мужски сжав кулаки, она
принялась
наносить госпоже Шмаль мощные удары в ухо, в глаз, в челюсть. При этом она
издавала устрашающий
воинственный клич, и толпа зрителей стала еще гуще. В конце концов юные силы
кассирши одержали
верх над неистовой яростью госпожи Шмаль. Наша спутница была сбита с ног, и ее
слабые попытки
подняться не увенчались успехом.
Госпожа Швакхаммер встала перед кассиршей и заорала на нее:
- Ах ты, бесстыжая сука! Тебе ни за что не удалось бы это, если бы
бедненькая душка госпожа
Шмаль была трезвой! Она убила бы тебя! Она разорвала бы тебя на куски и содрала
бы с тебя твои
грязные тряпки!
Однако один из мужчин, стоявший в толпе зрителей, ухмыльнулся и возразил:
- Черта с два! Ничего бы ей не удалось. Я уже видел раньше
...Закладка в соц.сетях
