Жанр: Фантастика
Балансовая служба
...лее будешь. Но
следом за страхом пришло раздражение, и Иван Васильевич уже не мог сдержаться, его, что
называется, понесло.
- Ты балансировщик, да? - брякнул он, недобро разглядывая лысого. Джинн походил на
Тринадцатого и Двести тридцать седьмого, как родной брат.
- Я дознаватель, - сообщил лысый, - таково мое профессиональное предназначение.
Ты понял меня, человек?!
- А чего с таким пафосом? - скривился Иван Васильевич. - Гордишься собой сильно?!
- Ода!
От такого заявления Митрохин несколько опешил, но счел своим долгом
поинтересоваться:
- А номер у тебя есть? - должен же он был узнать, с кем имеет дело.
Лысый замолчал, буравя пленника глубоко посаженными черными глазами.
- Есть, - ответил он, наконец, - я - Четвертый.
- Понятно, - удовлетворенно кивнул Иван Васильевич.
- Что именно тебе понятно, человек?
- Что ты тоже имеешь отношение к проклятой Балансовой службе. А еще что ты
занимаешь в вашей иерархии весьма высокое положение. Так, да?
- Вопросы здесь задаю я, - уточнил Четвертый.
- Не сомневался, что ты это скажешь, - Митрохин кивнул.
- Почему? - удивился лысый.
- Ты сказал, что следователь...
- Не следователь, а дознаватель...
- Ну дознаватель. Какая разница. Так все следователи говорят, когда подозреваемый
слишком разговорчивый.
- Тебе не откажешь в проницательности, - Четвертый смерил Митрохина
внимательным взглядом, - это доказывает твою вину.
- Ничего себе. Ты прямо как фашист рассуждаешь. Слишком сообразительный - в
лагерь его, на каторгу. Ты не фашист случайно, нет?
- Нет, я - дознаватель. Моя задача подтвердить твою вину.
Лицо у него приняло такое жестокое выражение, что Митрохин порядком струхнул. А ну
как захочет этот дознаватель выбить из него признание вины под пытками. Он же не знает,
какие у них тут порядки заведены. Может, они лютуют по-черному. Иван Васильевич решил,
что на всякий случай сознается во всем, о чем попросят. К пыткам он совсем не готов.
- Послушай, - Иван Васильевич покосился на краснорожего монстра, - я, кажется,
понимаю, о чем ты говоришь. Могу сказать только, что ваши парни явились ко мне сами,
наломали дров, лишили меня бизнеса. И то, что с одним из ваших случилась досадная
неприятность, не моя вина.
- Значит, будешь отпираться? - поинтересовался дознаватель.
- Нет, нет, что вы...
- Настаивать на судебном разбирательстве, - продолжил он.
- Судебном разбирательстве?.. - встрепенулся Митрохин. В голове его замелькали
множественные предположения и догадки. Не является ли здесь суд последней инстанцией,
после которой следует суровое наказание. Не лучше ли попробовать договориться с этим
следователем Балансовой службы, не доводя дело до суда. Только вот вопрос - захочет ли он
его выслушать? И тем более помочь? - Вы меня не правильно поняли, - заговорил Иван
Васильевич, - если бы можно было обойтись без суда, я был бы очень рад... Нельзя ли?..
- Сперва надо выяснить основные вопросы, человек, - перебил его лысый.
- Ну что вы все человек, да человек, - улыбнулся Митрохин, - меня, между прочим.
Иваном зовут. А вас?
- Четвертый.
- Ax да, Четвертый. Прошу прощения, совсем забылся. Так что выяснять? Я, откровенно
говоря, даже не понимаю, о чем речь. Ваши ребята, должно быть, превысили полномочия. Вели
они себя, скажу я вам, совершенно не по-джентльменски.
Похитили меня, держали в подвале. Заставляли шить, копать. Регулярно били. Но... Но я
на них зла не держу. Тем более что один уже того... - Тут Митрохин запнулся, наткнулся на
кроваво-красный гневливый взгляд дознавателя, понял, что наговорил лишнего. - Они это
сами... Вот. А я готов сотрудничать. Да.
- Хорошо, - кивнул лысый, вытащил из-под стола какой-то прибор, немного
поколдовал над ним - в прямом смысле, делая пассы и бормоча под нос, и над полом
появилось крупное голографическое изображение. Картинка демонстрировала спину худенькой
девушки, одетой в домашний халат с сердечками и тапочки в виде пары меховых собачек.
Девушка висела в воздухе, держа руки на ширине плеч, и медленно поворачивалась вокруг
своей оси. На лице ее застыло напряженное выражение. Вот она оказалась к Митрохину в
профиль.
И продолжила вращение.
- Это она, - прошептал он.
- Она тебе знакома?! - задал вопрос дознаватель.
- Кто? - поинтересовался Иван Васильевич, стараясь ничем не выдать волнения.
- Медиум по имени Медея?
- Ну... - Митрохин нахмурился. Не хотелось сдавать колдунью этому злобному
следователю.
Русские так не поступают. С другой стороны, если эта девчушка, которую, как
выяснилось, зовут Медеей, виновата в том, что он здесь оказался, да еще разыскивается
Балансовой службой за какие-то иные преступления, почему он должен за нее отдуваться.
Митрохин погрузился в тяжкие раздумья.
- Я требую ответа, - проворчал дознаватель.
Иван Васильевич решил, что большого вреда не будет, если он скажет правду.
- Ну да, - проговорил он, - я ее знаю. И что?
Познакомились совсем недавно. А что она натворила?
- Вопросы здесь задаю я, - повторил Четвертый.
- Вот ведь заладил, - проворчал Митрохин, - раз ты такой страшный, то я больше ни
слова не скажу. Понял?
- При каких обстоятельствах вы познакомились? Было ли это знакомство продиктовано
какой-либо общей целью или явилось случайным стечением обстоятельств?
- Пошел ты! Сказал - ничего не скажу, значит, не скажу. Думал, я шучу? Так?
Лысый обернулся к краснорожему и что-то сказал чуть слышно. Тот поглядел на
Митрохина свирепо и медленно кивнул.
- Эй, - забеспокоился Иван Васильевич, - об чем речь-то?! Ладно, ладно. Я пошутил.
Расскажу все, что знаю.
- Не надо, - приказал дознаватель громиле и повернулся к Митрохину, - я слушаю,
человек.
- В общем, я сам к ней пришел, - заговорил Иван Васильевич, - когда ваши братки
прессинговать меня начали и мне невмоготу стало. Ну и пошел к ней за помощью. Она вызвала
ваших, и они... - Тут до Митрохина кое-что стало доходить.
А вдруг колдунья не имела права так поступать.
Это же получается, что она своих на своих же натравила? Но ей-то откуда было знать. Она
колдунья, одернул себя Иван Васильевич. Должна знать, что вытворяет. Чай, не первый день в
этих сферах вращается. - Я только от ваших хотел избавиться, - заговорил он, глядя на
дознавателя, - а что да как - этого я не знаю. Совсем не знаю.
- Суд разберется, - ответил Четвертый, разом утратив интерес к человеку.
- Зачем суд? - заюлил Митрохин. - Может, мы без суда как-нибудь разберемся. А? Ну
что мы, в самом деле, ведь два разумных... э-э... существа.
Всегда сможем понять друг друга. А, ну, может, как-то все же договоримся. Ты мне - я
тебе. Закон жизни, а?
Дознаватель смерил банкира презрительным взглядом и сказал голосом, в котором трудно
было уловить хоть какие-то интонации:
- Здесь не первичная реальность. Никакие твои материальные ценности меня не могут
заинтересовать, человек. - И обратился к краснорожему монстру:
- Монтгомери, поджарь ему пятки.
Я хочу, чтобы он понял, где оказался.
- Эй, - закричал Митрохин, - не надо!
Здоровяк подхватил его, закинул на плечо и потащил прочь. Дверца открылась перед ним
сама по себе. Иван Васильевич успел заметить, что дознаватель поднялся, задумчиво побрел к
стене и прошел через нее без видимых усилий.
Краснорожий двинулся вниз по винтовой лестнице, поминутно стукая пленника обо все
уступы.
Митрохину пришлось сосредоточиться на том, чтобы не размозжить лоб о каменную
кладку. Он крутил головой, чувствуя, как наливается свинцом шея.
Они проследовали заваленным хламом коридором в грязную вонючую комнату, всю
поросшую мхом. На сырых стенах ползали мокрицы. Посредине комнаты стоял ржавый
металлический стол с зажимами для рук и ног. Джинн действовал деловито. Бухнул банкира на
стол, щелкнув замками.
Улыбнулся, глядя на искаженное от ужаса лицо Ивана Васильевича.
- Слышь, ты! - выкрикнул банкир. - Морда!
Ты за это ответишь. Ой-йо-о-о!
Митрохин приподнял голову, наблюдая за чудовищными приготовлениями. Краснорожий
развел огонь в настенной нише и принялся раздувать его мехами, положил на угли кусок
ржавой железки.
Крякнул с удовольствием и повернулся к банкиру.
- Не надо, - попросил Иван Васильевич, - или я за себя не ручаюсь!
Джинн сдернул с его ног туфли по триста долларов за штуку, между прочим, и швырнул в
топку.
Немного поработал мехами, чтобы обувь пленника поскорее занялась голубоватым
пламенем. Некоторое время они оба с интересом наблюдали, как горят туфли. Ифрит, присев
рядом с нишей на корточки, а Митрохин, оторвав затылок от ржавого стола.
- Не-е-е-ет! - вскричал он.
- О да-а-а, - ответил джинн. Подошел к Ивану Васильевичу и аккуратно снял с его ног
носки.
Они последовали за обувью.
Кусок раскаленной железки лег в ладонь краснорожего. Он повернулся к банкиру. Тот
отчаянно забился в креплениях, стараясь освободиться.
- Не надо! Пожалуйста, не надо...
Джинн в ответ растянул морду в омерзительную усмешку, хохотнул и собирался уже
прижечь Митрохину пятки, когда из стены появился дознаватель. Вошел легко, словно через
дверь.
- Не надо! - проговорил он, дождался, пока здоровяк опустит железку, и пояснил:
- Совет не одобрил пытку. До суда этого приказано не трогать... Очень жаль. -
Дознаватель посмотрел на Митрохина так, что тот немедленно понял - если бы он оказался в
руках Четвертого, то умер бы в страшных муках.
- Да что я тебе такого сделал? - пробормотал Иван Васильевич.
Ответом его не удостоили. Дознаватель махнул рукой краснорожему, и они удалились.
Громила некоторое время оглядывался на прикованного к столу пленника с явным сожалением.
По всему было видно, как ему хочется прижечь пятки Ивана Васильевича.
- Идите, идите! - крикнул он вслед мучителям. - Палачи!
Через несколько часов джинны в свободных, ниспадающих одеждах отстегнули
Митрохина от стола и повели куда-то по заваленным всяким хламом коридорам. В
представлении Ивана Васильевича именно так должен был выглядеть внутри дом под снос, в
котором поселились бомжи. Обитатели сего здания на бомжей не походили, но чудовищная
обстановка их, должно быть, устраивала. Ко всему прочему всюду царил отвратительный запах
- пахло сероводородом и органическим удобрением. У Митрохина даже возникло такое
чувство что воняет здесь все, без исключения, - стены, пол, потолок, а уж от его провожатых
разило так, что он извлек из кармана платок и стал дышать через него.
Путешествие начало его порядком утомлять.
Наконец они оказались у старых резных дверей, покрытых облупившейся краской. Из
иссохшегося от времени дерева торчали головки ржавых гвоздей.
Один из провожатых открыл дверь, и Иван Васильевич прошел в темную залу.
- Иди вперед, не останавливаясь! - проговорил голос за спиной, и Митрохин пошел.
Выставил перед собой ладони для верности и, ощупывая гладкий пол босыми ступнями, шаг за
шагом стал продвигаться вперед. Мрак здесь царил такой, что он не мог различить ни одной
детали. Зато в тишине отчетливо было слышно, как вместе с ним кто-то двигается, ступает
осторожно. У него сложилось ощущение, что комната полна существ, которые могут видеть в
темноте. И все они сейчас смотрят на него, следят за тем, как он слепо перемещается, не
решаясь даже остановиться.
- Стой! - скомандовал голос. Иван Васильевич остановился. В ту же секунду вспыхнул
яркий свет. На Митрохина словно направили прожектор.
Он стоял в центре светового луча. А рядом с ним Щурилась и прикрывала глаза ладошкой
какая-то Девушка.
- Эй, - Митрохин тронул ее за руку. Девушка обернулась, и Иван Васильевич с
неудовольствием узнал колдунью. Правда, выглядела нахальная пигалица сейчас совсем не так,
как прежде. От былой уверенности не осталось и следа. Она вся осунулась, подобралась, и
выражение лица у нее было такое, словно ее только что заставили прожевать и проглотить пару
лимонов.
- И вы здесь... - пробормотала она. - Ну конечно... Как же иначе? Это же все вы! Все
вы!
- Ты в своем репертуаре, козявка, - отмахнулся Митрохин.
Световое пятно вокруг них стало стремительно разрастаться и вскоре захватило все
вокруг. При виде открывшейся его взору диковинной картины Иван Васильевич ощутил
учащенное сердцебиение и дрожание в конечностях. Они оказались посреди большой округлой
залы. В красно-розовый потолок, украшенный фактурной лепниной, упирались массивные
колонны. Мифические существа скалились с громадных фресок, занимающих пространство
между высокими окнами в ажурных переплетах. Жутковатые твари щерили пасти и грозили
когтистыми лапами. Громадное помещение освещалось множеством голубых светильников,
расставленных и развешанных буквально всюду. Особенно много их было под потолком. Они
болтались на тонких золотистых цепях, стояли на массивных треногах, и в нишах стен, и на
полу. И хотя все они горели, неяркий свет, тем не менее режущий глаза, поступал не от них, а
неизвестно откуда. Его словно излучали сами стены.
Иван Васильевич успел также заметить, что на всем лежит толстый слой пыли, мрамор
местами потрескался, часть цветных стекол выбита, фрески потемнели и истерлись, а в углах
залы скопились большие груды мусора.
"Уборщицу, что ли, не могли нанять?" - с недоумением подумал он. Неприятный запах
здесь ощущался еще явственнее.
По правую и левую руку от раскрасневшегося Митрохина и испуганной колдуньи,
бледной, словно классическая модель унитаза Gustavsberg, возвышались высокие ряды трибун.
На каждой сидело не меньше пятидесяти лысых плоскомордых джиннов. Облачение тех, кто
находился на левой трибуне, составляли белоснежные тоги. На правой - черные. Картина сама
по себе была столь необычной, что могла кого угодно заставить волноваться, а джинны, ко
всему прочему, разглядывали людей, стоящих в центре залы, с явным неодобрением, да еще
перешептывались между собой, обсуждая, должно быть, их внешний вид и поведение.
Под перекрещивающимися на них взглядами державных силатов банкир в очередной раз
ощутил себя маленьким, ничтожным представителем жалкого человечества. У него на какую-то
секунду промелькнула надежда - а может, все это сон, но на сон происходящее не было
похоже хотя бы потому, что Митрохину отчаянно хотелось отлить, да еще мучила почти
африканская жара. Мрамор на полу нагревался по мере того, как в зале становилось все светлее,
и теперь босые ноги припекало так, словно он стоял на сковородке. Он вспомнил, как
краснорожий монстр стащил с него ботинки, и поежился. Наверное, не стали жарить ему пятки,
потому что решили, что здесь они прожарятся сами собой.
- Где это мы? - Митрохин обернулся к колдунье. - Где мы оказались?
- Полагаю, это центральный офис Балансовой службы, - дрожащим голосом отозвалась
девушка, - мы нарушили заведенный у них порядок... и они перенесли нас сюда. Что они
теперь намерены делать, я не знаю...
- Ты нарушила, - уточнил Митрохин, - я колдовать не умею... Ты нарушила, тебе и
отвечать.
- Я в вас и не сомневалась. Видела я таких, как вы. У тех, кто с большими деньгами дело
имеет, нутро всегда гнилое.
- А ты деньги не любишь, можно подумать?! - вспылил Иван Васильевич. - Вон как
обрадовалась, когда я о раскрутке по радио и в телевизоре заговорил. Небось не по доброте
душевной мне помочь решила, а из-за денежек тех самых, к которым ты с таким презрением
относишься. А?
- Тише вы, - одернула его девушка, - хотите, чтобы наше положение еще
ухудшилось?
- Твое положение, - уточнил Митрохин. - Я тут решительно ни при чем. Я вот и
дознавателю то же самое сказал. Сейчас разберутся и отпустят меня А ты, хе-хе, попала,
козявка.
Колдунья собиралась ответить ему что-нибудь грубое, но не успела. С правой трибуны
поднялся громадный джинн в черной мантии. Взгляд его был суров, над переносицей пролегла
глубокая морщина. Глядя на людей с яростью и презрением, он изрек:
- Подобное преступление на моей памяти совершено впервые...
- Эй, - Митрохин поднял руку, прерывая оратора, - можно спросить?.. Я, честно
говоря, не понял? А в чем мое преступление? Я хочу сказать, что я тут - сторона потерпевшая,
и только-то.
Обвинитель поглядел на банкира с таким вит дом, что ему мгновенно стало ясно -
преступление совершил именно он, и преступление его - чудовищно. Ему вспомнился
Тринадцатый, лежащий на асфальте, раскинув руки, и сразу стало очень нехорошо. Митрохину
почудилось, что он находится в самом центре зарождающегося черного вихря, который
поднимается, чтобы поглотить его.
- Вы препятствовали действиям Балансовой службы, - загрохотал голос обвинителя, -
вы пытались самостоятельно сместить баланс. И самое главное, по вашей вине и при вашем
участии погиб один из молодых, перспективных балансировщиков.
Колдунья вскрикнула и прикрыла рот ладошкой. Митрохин покосился на девушку. На
лице у нее был написан такой ужас, что ему стало еще больше не по себе.
- Кончайте ломать комедию! - крикнул Иван Васильевич. Как обычно, в минуты, когда
ему угрожала опасность, он действовал импульсивно.
И обычно всегда выигрывал. Но не в этот раз.
- Комедию? - переспросил обвинитель, в его голосе прозвучал зловещий сарказм. Он
выдержал недолгую паузу и проговорил:
- Вы подлежите дисбалансированию и аннигиляции. Полагаю, - он приподнял одну
бровь и бросил взгляд на соседнюю белую ложу, - мои коллеги со стороны защиты со мной
согласятся.
"Защиты!" Митрохин с надеждой уставился на левую трибуну. Но джинны в белых
мантиях и не Думали помогать людям. Они молча кивали, подтверждая слова обвинителя.
- Только не это! - прошептала девушка. - Я же не знала. Меня ввели в заблуждение...
Откуда я могла знать, что это преступление?
- Да, откуда нам было знать, - растерянно буркнул Иван Васильевич, термин
"аннигиляция" ему ничего не говорил, хотя и показался угрожающим, зато дисбалансирование
напугало не на шутку. Хотя в их ситуации о справедливой балансировке, похоже, помышлять
не приходилось. - Я требую пересмотра приговора! - выкрикнул Митрохин. - Нам не было
известно о том, что действиям Балансовой службы нельзя препятствовать. Так ведь? -
обратился он к колдунье. Та в ответ оживленно закивала. - И вообще, - продолжил Иван
Васильевич, - странное тут у вас судопроизводство, как я погляжу. Я бы хотел защиту
выслушать. Какие у них аргументы? Почему наши защитники молчат?
Вот тот лысый, слева, ему наверняка есть, что сказать...
Колдунья вздохнула, наблюдая за распаляющимся Митрохиным. Его слова и действия все
больше напоминали истерику. Иван Васильевич ринулся к трибуне, шлепая босыми ступнями
по благородному мрамору.
- Лысый, что ты сидишь? Скажи хоть что-нибудь?! А вы что молчите, гады
плоскомордые?! Вас сюда для чего посадили?! Для видимости, что ли?!
Говорите! Говорите!
Он метался вдоль трибуны как полоумный, пока не заметил, что из глубины залы к нему
движется массивный силуэт - очертаниями фигура напоминала человеческую, но людей
подобных размеров в природе не существует. Митрохин попятился назад и вскрикнул, когда из
тени выступило еще одно человекообразное создание трехметрового роста. Краснорожий
гигант, подобный тому, что недавно собирался поджарить банкиру пятки, хмурился. Голубые
глаза глядели сосредоточенно, а ноздри широкого носа подрагивали. Иван Васильевич
обернулся на колдунью, но у той был такой перепуганный вид, словно она собирается
грохнуться в обморок, и Митрохину стало очевидно, что помощи от нее ждать не приходится.
- Это ифрит, - прошептала она.
- Все, все, - Митрохин выставил перед собой ладони, - я уже успокоился... И все-все
понял.
Честно.
Он продолжал отступать, пока не уперся в массивную колонну. Здесь Краснорожий ифрит
настиг Ивана Васильевича, сгреб за плечо и как следует встряхнул, так что зубы клацнули, а в
голове помутилось. Повторив эту процедуру еще пару раз для верности, чудовище отпустило
пленника, но осталось стоять рядом немым напоминанием о том, что перед лицом высшего суда
Балансовой службы следует держать себя в руках.
Водруженный обратно на горячий пол, Иван Васильевич не удержался на ногах и встал на
корточки. Так он простоял пару минут, пока ему не стало лучше. Приподнял голову,
исподлобья глядя на ифрита, но вставать поостерегся. Так и остался стоять на корточках,
похожий на актера детского театра, играющего добродушного бобика. Только выражение лица
у банкира было такое, что все дети разбежались бы еще до антракта.
- Мы не виноваты, - пробормотала Медея, - мы же не знали!
Она покосилась на ифрита, ожидая, что подобная экзекуция ожидает и ее.
- Неведение не освобождает от ответственности! - отрезал обвинитель. -
Единственное, что я могу вам обещать, это то, что аннигиляция, которую я предлагаю к вам
применить, будет быстрой и безболезненной...
- Защита! - пробормотал Иван Васильевич.
Его голос, усиленный эхом, показался ему чрезмерно громким, и он отпрыгнул в сторону,
подальше от кошмарного краснорожего монстра.
- Ну хорошо... - с презрительной миной на лице выдавил обвинитель и обернулся к
левой трибуне. - Что у вас есть сказать по этому вопросу?
- Я скажу, - с левой трибуны поднялся полноватый джинн с раздвоенной бородой.
В зале зашумели, выражая неудовольствие тем, что он решил выступить, но защитник
поднял руку, и почти сразу наступила тишина.
- Мне эта ситуация вовсе не кажется такой же простой, как представителям обвинения.
О да, мы говорим о вопиющем случае, когда Балансовая служба оказалась в ситуации
балансового столкновения. И такое уже случалось, как вы помните, триста лет назад. Да, да.
Уважаемый обвинитель молод и не может об этом помнить... - Джинн в черной тоге
скривился, напоминание о возрасте ему сильно не понравилось. - Но не стоит забывать, - не
обращая внимания на неудовольствие оппонента, продолжил защитник, - что и тогда, и ранее
внутренний баланс пытались нарушить медиумы, действующие исключительно по злому
умыслу. В данном же случае мы имеем дело не со злонамеренным преступлением, а лишь с
недомыслием.
Эти несчастные люди... - защитник посмотрел на девушку и стоящего на четвереньках
банкира, - стали жертвой собственного невежества. Откуда им было знать о восьмицикличном
мироустройстве и единомерной балансировке, завещанной нам отцами-основателями
Балансовой службы? Вам не приходило в голову, что неведение, о котором они говорят,
настолько глубоко, что даже медиум, способный призвать Балансовую службу, ничего не знает
о правилах и установлениях оной?
- Этого не может быть, - послышались голоса с трибун. - Бред... Не надо оправдывать
виновных!
- Давайте спросим их самих, - сказал защитник.
- Это так? - поинтересовался обвинитель, с подозрением разглядывая людей. - Вам
ничего не известно о восьмицикличном мироустройстве?
Митрохин энергично закивал:
- Я же вам об этом битый час толкую!
- Невежество людей глубже, чем я думал, - обвинитель покачал головой. - Можно ли
было предположить, что они постоянно будут утрачивать даже малые крупицы обретенных
знаний. Что за глупцы... И тем не менее, - он вновь возвысил голос, - я настаиваю на их
разбалансировке и аннигиляции. Ведь погиб молодой, перспективный сотрудник Балансовой
службы. Только представьте, что начнется, если каждый станет посягать на внутренний
баланс... Хаос. Абсолютный хаос. Мы как служба, призванная следить за всеобщим
равновесием, просто не можем допустить подобного развития событий. Эти люди, -
обвинитель перевел суровый взгляд на Митрохина и Медею, - Должны быть наказаны!
Слова обвинителя нашли одобрение. Как на правой, так и на левой трибуне. Послышались
одобрительные реплики, и Митрохин почувствовал, что дело для них снова запахло жареным.
- Нет, нет, - затараторила Медея, - это же все от невежества. Но я буду лучше учиться.
Я еще ничего не успела... По-о-ожалуйста... Я только-только начала осваивать книги по
равновесию, я сейчас учу таблицу кабалистического счета...
- Заткнись! - не выдержал банкир. - И без тебя тошно. - Опасливо поглядывая на
краснорожего здоровяка, он поднялся на ноги, отряхнул ладони, черные от пыли, и выкрикнул:
- Товарищи! - Почему на ум пришли именно "товарищи", он даже самому себе не смог
бы объяснить - этим обращением в последний раз он пользовался в начале восьмидесятых. -
Послушайте меня, да это же просто ерунда какая-то... Я же только хотел, чтобы от меня
отстали. И все. Хотел, чтобы мне дали жить спокойно. И все.
- На предложение о сотрудничестве обвиняемый ответил отказом! - проговорил кривой
рот обвинителя. - Не трудись! Нам все известно!
- Да они же мою квартиру порушили, деньги у меня со счетов украли да еще офис
ограбили... - Митрохин замолчал, заметив, что лица джиннов сделались уже не просто
суровыми, но нестерпимо свирепыми, такими, словно они с трудом сдерживаются, чтобы не
вскочить с места и не разорвать наглеца в мгновение ока.
Медея тоже притихла. Она с тоскливым видом изучала ногти, как будто они могли помочь
ей выпутаться из этой ситуации.
Обвинитель снова взял слово.
- Люди - неблагодарные, темные существа, - изрек он. - Они никак не могут понять,
что лучшее, к чему можно стремиться в простой человеческой жизни, - норма, внутренний
баланс, и баланс по отношению к миру. Лучшие люди всегда нормальны, сбалансированны.
Возьмем простой материальный пример. Если человек богат, он вызывает зависть у
окружающих, порождает ненависть народа, навлекает на себя множество бед. Об этом говорили
еще древние мудрецы. Ни одно богатство не приводило к счастью. Что движет таким
человеком, как наш обвиняемый? Одна только жажда наживы. Заработать как можно больше
денег.
Еще и еще, пока его балансовый двойник не погрязнет в бедности и нищете. Посмотрите
на этих несчастных - что стало с их душой. Иногда окружающим кажется, что у них вовсе нет
души. Их души черствеют, ибо нет духовности там, где есть деньги. Бедность - не порок? Это
не правда, бедность отвратительна. Помимо того, что бедность обычно плохо пахнет, как бы ни
была она аккуратна, бедность - это болезни, это пресмыкательство, это подавленная воля.
Человек бедный всегда озадачен тем, чтобы где-то добыть средства на пропитание. От отчаяния
он способен на люб
...Поділитися у соцмережах
