Жанр: Фантастика
Мечеть парижской богоматери
...с Эженом-Оливье стояла Жанна, сияющая,
судя по всему, весьма довольная жизнью, или собой, или всем разом.
- Привет, - Эжен-Оливье с досадой ощутил, что заливается краской. Сколько раз за эти
дни он воображал еще одну встречу с Жанной, а вот теперь не знает, куда себя деть. - Вот уж
не думал, что тебя здесь встречу.
- Вот как? - удивилась девушка. - Весь честной народ собирается, а меня не будет? За
что ж такое исключение?
- Да нет, я не в смысле, что исключение, просто забыл, что ты можешь тут быть, -
провалиться сквозь землю не представлялось возможным, они ведь и без того были под землей.
Идиот, ну какой же он идиот! Боялся открыть, что только этого и ждал, и брякнул, что ему,
значит, вообще до нее дела нету. Так она и решит теперь, и забудет про него на фиг. Что его
вообще дернуло обсуждать, ожидал он, не ожидал... Надо было лучше сразу небрежно
заговорить о чем-нибудь интересном, как ему и мечталось... Только куда, на фиг, провалились
все эти сто раз перебранные интересные темы для разговора с девушкой?! В голове - шаром
покати.
- Ты хоть знаешь, чего сейчас будет? - Она, по крайней мере, вроде бы не обиделась.
- Да, по-моему, никто толком не знает. Даже Свазмиу, Бриссевиль и Ларошжаклен. -
Эжен-Оливье знал, что все три командующих Парижским отделением Маки должны быть
где-то здесь, на этой платформе, но видел покуда только Филиппа-Андре Бриссевиля, даже и
при дневном свете бескровно бледного из-за больных легких. Сейчас, в подземелье, он
выглядел в свои тридцать пять лет и зовсе пятидесятилетним. Эжен-Оливье не наверное
слышал давнюю историю, связанную с тем, что ваххабиты пытались обнаружить его
присутствие в одном из многочисленных домовых тайников, пустив очень болезненный
ядовитый газ. Вроде бы в тайнике нашлась бутылка минеральной воды, которую Бриссевиль
понемножку выливал на платок, защищая рот и нос. Это помогло ему удержаться от криков
боли и пересидеть охотившихся. Но калекой он остался навсегда и не мог прожить месяца без
триамцинолона, который колол неимоверно большими дозами. Хуже всего было то, что
добывать лекарства макисарам никогда не удавалось регулярно. Что творилось с Бриссевилем в
периоды таких вынужденных перерывов, знала по-настоящему скорее всего только его жена
Мари.
Темноволосый и тонкий, он внимательно рассматривал что-то на экранчике карманного
компа, стоя шагах в тридцати от них.
- Ух ты, гляди! - Жанна ощутимо пихнула Эжена-Оливье локотком. - Чего это Софи
Севазмиу с каким-то гадом треплется?
Следуя за взглядом девушки, Эжен-Оливье поднял глаза. София Севазмиу сидела на
самой верхней ступени лестницы, некогда выходившей в город. На несколько ступеней ниже
перед ней стоял Ахмад ибн Салих, несомненно он, ошибиться было невозможно.
- И вообще зачем он здесь? - продолжала недоумевать Жанна. - Хотя не факт,
конечно, что он выйдет отсюда в той же комплектации, что и заходил. Ведь гад же, погляди, я
их морды влет вычисляю!
- Да это какой-то непростой гад, с наворотом, - Эжен-Оливье, тем не менее, не мог
оторвать глаз от Софии, разговаривавшей с арабом. На ее губах играла улыбка, та, какую он ни
с чем не мог спутать - дружеская, открытая, одобряющая улыбка. У нее может быть тысяча
причин говорить с арабом, даже разрешить ему появиться здесь, на то она и Софи Севазмиу. Но
у нее не может быть ни единой причины улыбаться ему как своему. И это не игра, бывают
вещи, которые при всем желании невозможно сыграть. Когда она так вот улыбается, на самом
деле одними только уголками губ, в её глазах играют огоньки маленьких свечей. Да что же,
черт побери, происходит?! София между тем выбивала папиросу из своей неизменной
коробочки "Беломорканала".
- Трудно сбросить маску, которая приросла даже не снаружи, а изнутри. Очень трудно,
Софья, - Слободан, в простой полотняной куртке и коричневой сорочке с мягким воротом,
сейчас был вовсе не похож на араба. Но даже не отсутствие восточной кичливой роскоши в
одежде было тому причиной. Выражение его лица странным образом перебарывало черты. -
Но все-таки я хотел спросить у Вас... Не знаю даже, с чего начать.
- Вы начали с того, что произнесли мое имя по-человечески, - София Севазмиу
усмехнулась. - Иной раз это несказанно приятно слышать, хотя бы разнообразия ради.
Давайте вообще говорить по-русски, по-русски вообще любые вопросы легче идут, как под
водку.
- Я люблю можжевеловую, - Слободан говорил по-русски без акцента, но несколько
напряженно, лишенным модуляций голосом. - Тьфу, невозможно странное ощущение. Сто лет
не говорил, даже во сне. Софья, почему Вы здесь?
- Здесь в метро? Здесь в Париже? - глаза Софии смеялись.
- Вы поняли меня, вижу, что поняли. Тех, кто лишил Вас детства, европейцы называли
"повстанцами", "борцами за свободу". Этих храбрых бойцов против беременных женщин и
школьников они отказывались признать террористами. Они давали им убежище, они разводили
этих змей целыми питомниками.
Недоумевал не только Эжен-Оливье. Многие из макисаров, не скрывая оторопи,
поглядывали на Софию Севазмиу, беседующую на каком-то немыслимом языке с еще менее
мыслимым здесь арабом.
- Ведь и в России всякой мрази хватало, - улыбнувшись пойманному в одном из
взглядов удивлению, проговорила София. - Едва ль Вы знаете, был в России такой
правозащитник, Кузнецов. Я один раз с ним встречалась в детстве, но я тогда еще мало знала,
это было сразу после плена. Знай я уже тогда, клянусь, я бы глаза ему вырвала, никакие
взрослые б меня не оттащили. В начале девяносто пятого года, ну, это-то Вы должны знать,
штурм Грозного, этот предатель пролез к солдатам. Кричал - я правозащитник Адам
Кузнецов, я даю свое слово, сложите оружие, и вас вывезут отсюда! (Факты взяты из
документального фильма "Чеченский капкан", Ren ТВ, 2004. ) Зачем вам эта война, зачем вам
быть оккупантами, гибнуть ради неправого дела! Вы подумайте, Слобо, кому он это говорил?
Девятнадцатилетним мальчишкам, но даже не в возрасте дело. Мы с Вами, я думаю, и в
шестнадцать бы такого уже не проглотили. А они были зеленые, совсем зеленые. Без опыта
жизни, без идеологии, они ведь кончали школу, когда рушилась Империя. Даже если кто из них
учился, а не в потолок плевал, ну что он мог прочесть по перестроечным учебникам о
Ермолове? И они поверили, сложили оружие. Ну как было не поверить такому доброму
дедушке? Самое обидное - уже через несколько месяцев черта бы с два у него этакий номер
прошел. Они с какой-то немыслимой быстротой сделались солдатами. Национального еще не
было, но каждый нажил свое. Кто понял, что крест не просто так, как тот парнишка-мученик,
что со мной сидел несколько дней. Кто стал за друзей мстить. Ничего бы у него не вышло, даже
через месяц!
- Их всех убили? - Слободан уже сам был не рад, что подбросил дров в этот черный
огонь, полыхающий сейчас в глазах Софии. Лучше было ее не трогать, в конце концов какое у
него на то право?
- Если бы! - с мукой произнесла женщина. - Если бы, Слобо! Господи, что с ними
делали! Насиловали, отрезали уши, носы, выкалывали глаза, отрезали гениталии. И все это -
под хохот, на манер афганской игры в конный футбол живым бараном.
- Я знаю, как они это обыкновенно делают, - на щеках Слободана играли желваки. - Я
родился в Косово.
- Я догадалась. Одним словом, куда большинство ребят потом сгинуло, никому и
неизвестно. Но изрядную часть они вернули федералам, потом. В порядке, так сказать, акции
устрашения. Некоторые умерли от издевательств довольно скоро, другие еще долго догнивали
по психушкам. Сами понимаете, ему-то "мальчики кровавые в глазах" потом не являлись! Хотя
сдох он своеобразно. Шел по дачному поселку вечером. Навстречу молодой парень, глаз закрыт
повязкой, уха нет. И вокруг никого. Так правозащитник героический завизжал как баба,
попятился сперва с криками "Я ни при чем, мне самому обещали, я ни при чем!!", потом
повернулся да бежать... Нашли его уже на ступеньках платформы. Так мчался, что сердце
лопнуло. А парень-то был горняк, пострадал от несчастного случая. Даже не понял, что за
дедуган от него деру дал и почему. Смешно. Но это много потом было, лет через пятнадцать.
Так что сволочи, что их поддерживала, и в России хватало, Слобо.
- Верно. Только проплачивали всю эту мерзость здесь, в Европе. Ну, в Штатах еще, само
собой. Кто верил, кому было наплевать. Знаете, Софья, в годы войны наши взяли в плен трех
американских солдат. Вообще, конечно, удивительно, что хоть кого-то взяли, при их трусости в
ведении той войны. Ох, сколько воя было, Америка украсилась желтыми ленточками по самое
некуда! И наши дали слабину, вернули "героев". А знаете, что бы я сделал?
- Что-что, - София передернула плечами. - Ну, подарили бы каждому по маленькому
кусочку свинца на памятный брелок.
- А вот и не угадали, - Слободан рассмеялся. - Не стал бы я убивать сопляков, они же
не албанцы. Я бы не пожалел затрат, приставил бы к ним охрану, обязав разбирать завалы после
их собственных бомбежек. Заставил бы их собственными руками вытаскивать из руин каждое
обгоревшее тельце сербского ребенка. Ну а потом я их тоже отпустил бы. Вдруг бы хоть у
одного проснулась совесть, хоть один бы заговорил там, у себя.
- Но в Европе все же были те, кто говорил. Даже среди общественных деятелей были.
- По пальцам перечесть. Софья, я ведь читал о Вас в книге документов по делу
Дудзахова. В его-то личный карман и предназначался выкуп за Вас. Я знаю, что здесь, в
Европе, сперва в Стокгольме, потом в Лондоне, Вы, подросток, тщетно пытались добиться,
чтобы Вас выслушали. И еще много чего читал, там же. Скажите, разве можно простить
европейцам их тогдашнее покровительство исламскому злу в Чечне, лишь бы развалить
Россию?
- Боюсь, что невозможно, - София улыбнулась.
- Но Вы, Вы - простили.
- Простила? - переспросила София, выбивая из коробочки неизменную папиросу. - Не
знаю даже, как-то не задумывалась над этим. Я здесь просто потому, что теперь я здесь нужна.
- Вы - фантастическая женщина, Софья. Я бы так не смог, я не прощаю европейцев,
каждый день не прощаю. Мне нет дела до их беды, они сами сеяли зубы дракона.
- Только не вешайте мне лапшу на уши, что смоетесь до заварухи, Слобо.
- Останусь. Но не ради них, просто я слишком долго притворялся. Безумно хочется взять
в руки автомат и направить его на мусульман. Вы даже представить себе не можете, сколько
смертельного желания скопилось в моей душе за годы лицедейства.
- Я-то жила на широкую ногу, ни в чем себе не отказывала, так? Где уж мне представить.
Они совсем молодо рассмеялись, глядя друг другу в глаза.
- Ну, не стоит себя демонизировать. Вы последние полвека не только в стрельбе
упражнялись, я так понимаю. Разве не Вы сотрудничали вместе с мужем, изменяя
информационную панораму? Он ведь очень многое успел сделать.
- Ну, это началось еще задолго до меня, - усмехнулась София. - Задолго до нашего
знакомства. Лучшим другом мужа на факультете филологии, он ведь всерьез предполагал
посвятить свою жизнь творчеству Еврипида, еще с первого курса стал Ваш соотечественник,
Веселан Янкович. Как православный, Леонид, конечно, многое знал и прежде такого, о чем
европейцы слыхом не слыхивали. Но все-таки эта дружба на многое открыла ему глаза.
Каникулы он, само собой, еще со школы проводил в Европе, и не только на модных курортах.
Молодежь больше всего болтает о глобальных проблемах мироустройства, это черта возраста, у
большинства проходящая без следа. И очень скоро его стало раздражать в многочисленных
английских, французских, немецких приятелях и подружках, что, едва речь зайдет о Балканах,
все эти высокоинтеллектуальные индивидуальности делаются одинаковы, словно цыплята из
инкубатора. Убогий набор либеральных стереотипов, дремучее невежество по части фактов.
Сперва Леонид спорил ночи напролет о конфликте цивилизаций в спортивных лагерях и
дискотеках, но потом стал понимать, что всех не переспоришь. А он такого не любил. Так и
слепилась между делом, а вернее сказать между филологическим бездельем, идея собственного
издательства. Это было издательство документальной литературы "Электра".
- Я прекрасно помню эти книги на дешевой бумаге, в мягких обложках. С логотипом в
виде девушки в лохмотьях. Мне эти издания часто попадались.
- Немудрено. За восемь лет его существования вышло очень много дельного. Сразу было
взято за установку, что книги будут выходить не только на греческом, но и на нескольких
европейских языках. И они пошли на французском, на немецком, на английском конечно, хотя
в первый же год их запретили продавать во Франции, а во второй год - также и в
Великобритании с Германией. На испанском книги "Электры" стали выходить уже после их
официального запрета, так сказать запрета превентивного. Невелика печаль! Кому было надо,
те превосходно все покупали в Афинах. "Книжный туризм", как тогда шутили сотрудники
издательства. Ну а кто пошел работать в такое издательство? Кто нес туда рукописи?
Документы, аналитику? Как такие писатели добывали свои документы, где набирались ума для
своей аналитики? "Электра" скоро, очень скоро сделалась магнитом. Ну а там все пошло само
собой, открыть фонд-другой при издательстве, направить туда и сюда медиков, словом, сперва
официальная деятельность, а потом и не вполне официальная параллельно.
- Чревато, однако. Две стороны медали.
- Вот именно. С одной - без издательской деятельности "Электры" никогда бы не
возникло такой концентрации блестящих сил в одном месте, с другой - подобное издательство
было уж слишком прозрачным покровом. Либералы угадывали очертания скрытых под ним
предметов, не утруждая себя доказательствами. Впрочем, честно говоря, они и не ошибались.
Ну а мы познакомились, когда уже все это работало.
София улыбнулась одними глазами, вспомнив, как, едва успев накинуть полотенце на
голову, выскочила из душа открывать дверь. Не страшно, ведь это тоже молодая женщина, да и
к тому же не слишком пунктуальная: договаривались на два, а сейчас без десяти. Но вместо
молодой женщины на пороге стоял парень.
- София Гринберг? - он белозубо улыбнулся, словно не замечая полотенца и халата.
- Стойте, где стоите! - Соня отпрыгнула назад. Тьфу, револьвер-то в комнате, в
чемодане. - Я ждала женщину.
- Вы ждали Милану Младич, - он тем не менее остановился в дверях. - Я тоже ждал,
что она будет сегодня работать с Вашими материалами. Но вместо этого она рожает. Спасибо,
хоть позвонила перед тем, как ложиться в клинику. Сорок минут назад. Разрешите, все же,
представиться. Леонид Севазмиос, ведущий галерный раб издательства "Электра".
- Проходите, - полотенце упало на плечи, и она небрежно встряхнула холодными
сосульками волос. Он ей не слишком понравился, по одежде - "мажор", как называли таких
вот в ее школьные годы. Сложно сказать, что это такое. Пожалуй, мажор - это тот, на кого
смотришь летом и знаешь, что зимой он непременно влезет в кашемировое пальто. И у этого
как пить дать в шкафу висит. Кроме того, он был смуглозагорелым, кареглазым, темноволосым.
Соню же всегда тянуло к блондинам, на худой конец ей могли нравиться русые и рыжие, хотя
она и не знала наверное, что это: вопрос вкуса или бесознательная самозащита психики. И
слишком он казался жизнерадостным, слишком веселым. Нет, Леонид Севазмиос с первого
взгляда ей не понравился. Однако все то, что она знала о нем, следовало честно признать,
говорило в его пользу. А честность в ту пору была для Сони ключевым словом, почти фетишем.
- Я сейчас! - крикнула она уже из ванной, запрыгивая в джинсовый комбинезон. -
Выпьете чаю?
- Нет! - прокричал гость из комнаты. - Я пью только копченый "Лапсунг Сушонг"
фирмы "Ньюбай", а у Вас его нету! У Вас наверняка только какой-нибудь "Пиквик" в
пакетиках, хорошо, если без бергамота. Кофе я тоже не буду, Вы его не умеете варить.
Женщины вообще ужасно варят кофе.
- По-моему, я не выражала намеренья варить Вам кофе, - Соня извлекла из ящика стола
заранее записанный CD. - Здесь все, что может понадобиться. Мои показания, которых мне не
дали озвучить на процессе. Отказ в визе США, дальние родственники отца хотели меня
положить там в клинику психологической реабилитации. Но американские власти сочли
нежелательным въезд в страну тринадцатилетнего ребенка, пострадавшего от чеченских
сепаратистов. Свидетельства врачей, ну о том, как меня искалечили. Последнюю фразу она
произнесла небрежно, она всегда говорила только так, опережая возможную реакцию
сострадания.
- Этот материал просто руки обжигает, - он сделался серьезен. - Читали, какая
вакханалия идет в газетах? Особенно в английских, "Спустя десятилетие рука Кремля
дотянулась до чеченского повстанца". Не хило? Попадаются фразы еще прикольнее, могу
переслать по мылу.
- Я все это читала.
- Ну да, я должен был сообразить, конечно, Вы отслеживали. Ничего, книжица о его
подвигах будет хорошим осиновым колом в могилу. А выпустить постараемся как можно
скорей, даже несмотря на свинью, которую лично мне подложил младенец Миланы. Только вот
что, София... Давайте, я Вам сообщу, когда книга выйдет. Они ведь ведут следствие, с них
станется начать дергать всех, кто имел к бедняжке убиенному "личные счеты". Лучше Вам в
это время не быть в Европе. Они же идиоты, абсолютные идиоты.
- Ну, если они начнут дергать меня, это не будет таким уж абсолютным идиотизмом.
Ведь я-то его и убила.
Спустя годы Соня так и не сумела понять, отчего, в первый и последний раз в жизни, так
феерически глупо себя повела. Она превосходно знала уже, что даже проверенным людям,
вызывающим абсолютное доверие, следует говорить только то, что нужно для дела. А
легкомысленный облик Леонида противоречил серьезным фактам, которые ей были о нем
известны, и это вызывало неприятную двойственность. Даже абсолютного доверия не было. Так
почему же тогда? Предчувствие? Нет, в мистику она не верила.
Провисло неловкое молчание. Он смотрел на нее спокойно и пристально, и его глаза,
светлокарие, с медовым отливом, медленно темнели.
- Как сказано в одной из ваших русских книг, - наконец заговорил он, - "Королева, а
зачем же было самой-то трудиться?" Я ее, кстати, читал во французском переводе, мне
говорили, он лучший.
- Терпеть не могу Булгакова, - поморщилась Соня. - У него вместо военных какие-то
урожденные пенсионеры. Надо страну спасать, а они сидят и вздыхают - ах, как хорошо дома
под абажуром чай пить!
- "Пиквик" в пакетиках. Кстати, вот чего Вы могли бы мне предложить, так это стакан
минеральной воды. Лучше с газом, терпеть я не могу этого бонтона, ах, мне только
негазированную!
- Послушайте, я Вам сейчас на голову вылью этот самый стакан воды с газом, -
рассмеялась Соня.
- Что же, это несколько уравняет наши позиции, - серьезно ответил Леонид. - У Вас,
кстати, должны быть хорошие волосы. Только женщины с хорошими волосами не признают
фена, остальным-то терять нечего. Хотя это пока умозрительное заключение, сейчас-то то, что
у Вас на голове, похоже на крысиные хвосты. Да, и еще о мокрой стихии. Вы Дудзахова
загоняли по вашей российской традиции в сортир перед тем, как "замочить"?
- Сортир был занят Агнессой Блектомб. Кстати, она меня может опознать. Так что в
Европе я в самом деле сейчас задерживаться не стану. Позагораю немножко на Мертвом море.
- Ох Вы и дура, не в обиду будь сказано. Что, без свидетелей никак нельзя было
обойтись?
- Она должна была стать свидетелем. Я ее к этому приговорила. Вместо Страсбургского
суда, знаете ли. Должен же кто-то выносить приговоры.
- Ну бред! Приговорили, видите ли, быть свидетелем! Нормальные люди обходятся без
свидетелей, люди плохие свидетелей убивают. Но я и подумать не мог, что возможен третий
вариант, столь дурацкий.
- Она получила то, что заслужила. А смерти она не заслуживала.
- Где в этом идиотском справочнике аэропорты? - Леонид листал книгу, другой рукой
прижимая к уху телефонную трубку. - Ну что Вы стоите, собирайте вещи! Сейчас я сам Вас
посажу на самолет, даже не на Мертвое море, а в какую-нибудь Австралию! Или вообще в
Катманду, всемирную столицу молодежного движения хиппи в шестидесятых годах прошлого
столетия. Да, как у Вас с деньгами?
Соне сделалось вдруг легко, словно она долго волокла тяжеленный саквояж, и вдруг
кто-то подскочил, не спрашиваясь, ухватился за вторую ручку.
- Вы сумеете без меня включить в книгу мои документы? - спросила она, хотя на самом
деле спрашивала совсем другое: не сочтете ли, что это противоречит моей дурацкой
безопасности?
- Ну, всегда же можно уточнить по мылу, - он отложил трубку, неожиданно осторожно
коснулся ее руки. - С книгой все будет в порядке, София.
- "Электра", кстати, существовала и после Леонида. Хотя выпускать книги делалось все
труднее и труднее, под давлением мусульманских диаспор власти изобретали все новые
препоны. Ладно, Слобо, быть может, у нас будет возможность когда-нибудь договорить.
Глядите, народ-то подтягивается.
Стало уже очевидным, что импровизированных скамей, о которых позаботились накануне
Эжен-Оливье и отец Лотар, никак не хватало. Многие, как и София, рассаживались просто на
ступенях.
- Ох ты, ну надо же! Поль! Поль Герми! - воскликнула Жанна, нырнув в толпу.
Эжен-Оливье ощутил странную обиду: Жанна ускользнула сейчас, когда из-за
непонятного поведения Софии Севазмиу так тревожно и тоскливо на душе. Зачем здесь этот
араб?
- Привет, хотела вот спасибо сказать, - Жанна пробралась-таки к Герми, хотя
лавировать в прибывающей толпе было уже непросто. - Я ж просила только номера поменять,
а вы еще перебрали по винтику.
- Ну, уж заодно, - ответил Герми весело. Приход сюда, на собрание Маки, необратимо
поворачивающий его жизнь в какое-то совсем иное и стремительное русло, дался ему дорого.
Но сейчас, будь что будет, он об этом не жалел. - Ты же гоняешь как ненормальная.
Профилактика - великая вещь.
- Это точно! - Жанна исчезла, пронырнув под чьим-то локтем.
Посреди платформы, там, где освещение было поярче, несколько человек возводили из
фанерных футляров и дощатых ящиков нечто наподобие трибуны. София со своим странным
собеседником, Бриссевиль и отец Лотар пробирались к ней с разных сторон.
Некоторые макисары, в особенности из молодежи, смотрели вслед отцу Лотару не менее
изумленно, чем другие - на Ахмада ибн Салиха. На сей раз священник был не в
предназначенной для выходов в город "рабочей" маскировке, а при полном параде: сутане
черным колоколом до полу, в белом воротничке, в биретте с черной кисточкой .
- Начинается! - Эжен-Оливье просиял. Жанна вновь стояла рядом.
- Я очень прошу тишины, настоящей тишины! - Ларошжаклен, которого Эжен-Оливье
еще не видел среди собравшихся, влез на самый верх шаткого сооружения. - Нас здесь больше
пяти с половиной сотен человек, и если не получится добиться хоть какой-то слышимости, то
мы собрались в таком количестве абсолютно зря. Микрофонов тут нету.
На мгновение толпа зашелестела еще сильней, словно под пробежавшим ветром. Но очень
скоро волнение спало и вправду сделалось довольно тихо.
- Да, во избежание кривотолков! - София подняла руку. - Никаких арабов здесь нет.
Этот человек - наш временный союзник из России, Слободан Кнежевич.
- Ни фига себе гад с наворотом, - шепнула Жанна на ухо Эжену-Оливье. Глаза ее
сделались совершенно круглыми. - Из России! Это, что ли, там, где сарацин в резервациях
держат?
- Ну, не знаю насчет резерваций, - шепнул в ответ Эжен-Оливье. - Но у власти там уж
наверное не они, раз Россия для гадов - Дар аль-Харб , или, как в газетах пишут,
"государство-кафир".
На душе немного отлегло. Никакой он, значит, не Ахмад и не Салих, а нормальный
русский шпион. Только... почему же он смотрел тогда с такой злобой?
- С нами сегодня собрались люди от христианских общин, - продолжил
Ларошжаклен. - У них главный - преподобный отец Лотар, простите, что уж я так
по-простому, но если я правильно понял, все окончательные решения - за Вами?
- Временно, - отозвался священник. - Только временно. Грядущим летом
предполагались выборы епископа Парижского. Но, насколько я понимаю, у нас нет сейчас
возможности ждать его назначения.
- Ни единого дня, быть может, счет пошел на часы. Итак, нам достоверно известно, что в
Париже грядут перемены. Они касаются в равной мере и нас и катакомбников, их даже,
пожалуй, больше. - Ларошжаклен замолчал на мгновение, и Эжен-Оливье всеми жилками
ощутил, что как раз сейчас и будет сказано самое важное, очень страшное, быть может. -
Власти решили положить конец гетто.
Тишина, которую только что старательно поддерживали, вспыхнула и поглотила толпу.
Лишних разъяснений не требовалось, все, решительно все было ясным.
- Спокойствие, друзья! - Бриссевилю было трудно повышать голос, и он
воспользовался чем-то вроде рупора, сооруженного молотком из кофейной жестянки.
Неужели правда, стучало в висках Эжена-Оливье, неужели правда?... Правда, отвечал
странный холод в груди.
- Если терять совсем нечего, значит, уже можно приобретать. Пришел час показать им,
что они пока еще не единственные хозяева этого города.
Кто- то показал поднятою рукой, что хочет говорить.
- Если это мятеж, то есть ли в нем смысл? - Говорившего с горечью парня
Эжен-Оливье знал только в лицо. - Нет, Бриссевиль, я не против, думаю, никто не против. Все
равно без гетто подполью не жить в Париже. Только я все не возьму в толк, что мы можем
выиграть, кроме смерти?
- Быть может, когда начнется сумятица, нам удастся вывести подземельями из города
тех, кто в гетто, - теперь говорил Ларошжаклен. - Мятеж подтолкнет неверящих в грядущую
резню. Для их эвакуации будут сформированы пять отрядов. В то время как остальные...
- Но где?! Откуда мы выступим? - воскликнул кто-то ближе к тупику платформы.
- В Париже есть одно только место, которое можно удержать сколь-нибудь долго с
наименьшими потерями, - звучный голос Ларошжаклена легко несся над толпой. - Только
одно, но будто нарочно для этого придуманное. Его и легче всего захватить, не придется
драться за каждый дом. Ну и некому из сарацин будет особо путаться у нас по
...Закладка в соц.сетях
