Жанр: Фантастика
Мечеть парижской богоматери
...ла не Зейнаб в своей парандже, а какое-то привидение, нечисть, у которой что-то
невообразимое вместо лица, что-то страшней обвалившихся черт прокаженного, страшней
оскала ожившего мертвеца таилось под этой тканью.
Она пыталась успокоить себя доводами разума: конечно, неожиданная насильственная
смерть кади Малика - все же стресс даже для нее, кому этот кади всегда был глубоко
антипатичен. Но не помогало, не отпускало. Чуть легче стало только с появлением этой
девочки, Жанны, и хотелось задержать ее еще хоть немного...
- А кто это такие - сарацины? - Нельзя было отказать Иман в том, что она уж никак не
ленилась задавать вопросы.
- Последователи Магомета. Так вас еще называли в те времена, когда Карл Мартелл
ваших расколошматил.
- Карл Мартелл был разбойник, он был худший из кафиров!! - Иман раздула ноздри в
злости и вдруг, как ни странно, сделалась похожа и на Гаэль Мусольтен, и на Мадлен Мешен, и
на Женевьеву Бюсси. - Он горит в аду! Он был грязный негодяй!
- Он был твой предок, дура! - Жанна не отвесила собеседнице затрещины отнюдь не из
соображений приличия. Просто давала себя знать усталость уж очень пестрого дня, в котором
смешались гневная боль и азарт погони, мстительное торжество, испуг. А вот теперь еще этот
странный дом. Даже для Жанны с ее всегдашней кипучей энергией впечатлений выходило
многовато. Но, кроме того, злая, спорящая Иман импонировала ей больше, чем щебечущая над
своими безвкусными бирюльками.
- Это неважно! Вообще неважно, кто человек родом, важно, чтоб он исповедовал
истинную веру.
- То-то вы все пятки арабам вылизали, что неважно.
- Ну, они все-таки же потомки Пророка, в смысле среди арабов есть его потомки, -
неуверенно возразила Иман.
- А мы потомки того, кто этих потомков "Пророка" лупил смертным боем, - Жанна
вздохнула. - Да предки бы всем скопом ушли в монахи, когда бы знали, что могут породить
таких, как ты.
- Правда все равно важней!
- Вот именно. Только ты-то откуда можешь знать, что такое правда. Ты ж не девчонка,
ты кукла ходячая. Тебя наряжают, кормят, холят, вложили тебе в голову полторы коротеньких
мысли и те руками трогать не велят. Сейчас ты родителей слушаешь, потом тебе мужа выберут.
Не ты, а тебе, бери, что дают. Потом будешь слушаться мужа, нарожаешь детей. Затем
состаришься, не вылезая из дому, и помрешь. А потом ничего для тебя не будет. Вообще
ничего. Пустота.
- Это ты так считаешь! - Иман краснела и бледнела от злости, но в ее глазах скакали
мысли, пытаясь выстроиться для атаки.
- Вот и ни фига подобного! - Жанна рассмеялась, довольная, что птичка угодила в
немудреный силок. - Я считаю совсем другое. Я считаю, что у тебя есть бессмертная душа, и
что душа твоя попадет в ад, потому, что это душа вероотступницы, душа служанки гонителей
Господа Иисуса Христа. А то, что после смерти для тебя вообще ничего не случится, что ты
растворишься в пустоте, так считаешь ты сама. Ты сама думаешь, что твоя жизнь кончится
вместе с телом.
- Что за глупости! Уж конечно, я не думаю, что моя жизнь кончится вместе с телом.
- Ты мусульманка?
- Мусульманка!
- Значит, ты так и должна думать. И никак иначе.
- Просто вы, кафиры, ничего не знаете! - просияла Иман. - Мусульманская девушка
знает, что если будет молиться пять раз в сутки, если совершит хадж, если...
- Да перестань ты пальцы загибать.
- ... то она попадет в рай, - закончила Иман торжествующе.
- Сейчас ей. Рай-то ваш того, для мужчин. У мусульманской женщины души нету. Как у
собаки или вон рыбки в твоем аквариуме, - Жанна кивком указала на роскошный стеклянный
ящик с воздушными фонтанчиками и кораллами на дне. - Я лучшего о тебе мнения, чем ты
сама.
- Неправда! Имам Шапелье говорит...
- Да мозги пудрит твой имам Шапелье. Благо это легче легкого - они ведь у вас,
мозги-то такие же нетренированные, как...
- Как ты смеешь такое говорить об имаме.
Жанна уж не стала добавлять, что посмеет при случае еще и отправить имама Шапелье
вслед за имамом Абдольвахидом. Ее вдруг охватила острая брезгливая жалость к этому
жалкому тепличному цветку, посаженному благоухать для услаждения мужского обоняния
Где- то через несколько комнат вдруг послышался плач ребенка.
- Это Азиза, моя сестра, - пояснила Иман, о чем-то вздохнув. - Ей скоро два годика.
Жанна поняла вдруг еще одну странность этого дома. Похоже, у Иман только одна сестра,
а у ее отца - одна жена. Не так много требуется и служанок для трех женщин. Между тем эти
пышные праздные комнаты просто нашептывали, что женщин должно быть в них много,
женщин приказывающих и женщин прислуживающих, одинаково интриганствующих,
перемывающих друг дружке кости, борющихся меж собой за мужское внимание и власть над
себе подобными. Лишенная этой видимости деятельной жизни, яркая скорлупа зияла пустотой.
Эх, жалкий же вы народец, конвертиты, стоит ли так рядиться под арабов, все равно вы
застряли где-то на полпути между ними и французами!
- А вы, кафиры, говорят, жуткими гадостями занимаетесь, - продолжила Иман, но
как-то тихо, словно ощутив перемену настроения Жанны. - Вот скажи, это правда, что у вас
нету деления, какая рука для чистого, а какая - для нечистого?
- А на кой оно нужно?
- Нет, ты в самом деле и ешь и чистишься теми же руками? - Иман поежилась.
- Меньше надо дерьмо трогать, - отмахнулась Жанна. - Есть такая штука, туалетная
бумага называется. Полезное, между прочим, изобретение человечества. В Пантенском гетто
один старик, кстати, здорово разбогател на ее производстве.
Что половина денег, извлекаемых находчивым месье Трушо из макулатуры и тряпья,
уходит на взятки арабским чиновникам, чем изрядно облегчается жизнь его собратьев по
несчастью, Жанна, конечно, промолчала. Вообще, много сейчас в гетто делается всякого
разного полукустарным способом, много "фабрик", переделанных из старого гаража или
подвала. И оборот копеечный, а себя окупает, и людям приятно покупать свое, не с их заводов.
Чашки шоколада и блюдо с пирожками прыгали на подносе в руках Асет, давно уже
подслушивающей за дверью. Она сошла с ума, она на самом деле сошла с ума! Как могла она
вообще подпустить этого чужого опасного ребенка к своему, разве не она так здраво радовалась
всегда, что Иман растет уже вне той мучительной двойственности, в которой прошло ее
собственное детство. Она не знает исполненных презрения взглядов бабки, замуровавшей себя
в четырех стенах назло "прихлебателям придурков". Ну, верит она в этого Аллаха, но ведь это
же вроде сказок про Красную Шапочку! Потом вырастет, поймет, конечно, что никакого
Аллаха нету, она же практичная умная девочка. Но соблюдать правила игры, конечно, будет. С
волками жить, по волчьи выть. Если все блага жизни распределяются из рук фанатиков, что ж,
фанатикам можно и подыграть. Главное - семья, благополучие семьи, душевное спокойствие
Иман, а потом и Азизы. Все ясно и просто, так чего же она сама-то вытворяет?
Родители этой Жанны, верно, были безответственные эгоисты, пожертвовавшие будущим
ребенка ради блажи с красивым названием "исторические и религиозные ценности нации"! Ну
какой европеец, какой француз относится к религии всерьез? Так, любовались собой,
позировали. А несчастный ребенок принял этот исторический миф о Христе за чистую монету,
вырос ничуть не нормальнее арабов, только навыворот.
Девочку уже не спасти, не вытянуть. Надо пресечь ее разговор с Иман, вовсе ненужный
разговор, да еще Зурайда тут шляется с ушками на макушке. Сейчас надо вмешаться, сменить
тему, покормить детей. А потом эта девочка уйдет, и оно, пожалуй, к лучшему. Но отчего
кажется, что, когда она уйдет, в доме сделается мертво, как в теле без души?
- Нет, я на самом деле, - наседала Иман. - Ведь лучше же трогать грязное одной
рукой, а чистое - другой! Разве иначе не противно?
- Да чушь какая, - отмахнулась Жанна. - Наши руки, так же, как и наши мысли, то и
дело прикасаются и к самым грязным вещам, и к самым чистым. Только идиот считает себя
стерильным в грешном мире лишь потому, что чистится левой рукой, а ест правой. Трогал грязь
- вымой руки, думал грязь - вымой душу. А остальное - фигня.
- Ну чего ты все так выражаешься?
- Уж извини, я не на клумбе выросла. Скажи лучше, почему у вас служанка, ну старая,
она ведь не француженка? Так?
- Зурайда? Да уж, конечно она не француженка. Мама говорит, косо смотрят, ну, если
все в доме из французов.
- Вы, верно, проголодались, девочки? - поспешила войти Асет.
- У вас сложно проголодаться, в комнатах, как на складе, - отозвалась Жанна, улыбаясь
своей барбарисовой открытой улыбкой. Ведь, в конце концов, эти конверты не виноваты, что
они просто слабаки. Хоть какая-то еда в этом доме нормальная, горячий шоколад, заваренный
молоком, это очень даже неплохо.
Она, оказывается, здорово голодна. Рука потянулась к чашке и застыла прежде, чем на
лице Асет успела погаснуть радостная улыбка.
Детский плач давно уже переплетался где-то рядом с монотонной песенкой на
лингва-франка. Но только сейчас Жанна разобрала вдруг слова.
Если в доме в аккурат
Полный выплачен закят ,
Почивай спокойно ты
И не бойся темноты!
Баю-баю-баю-бай,
Поскорее засыпай!
Если кто- то алчен был,
Часть дохода утаил,
Бойся глазки ты сомкнуть,
На подушке прикорнуть!
Баю- баю-баю-бай,
Поскорее засыпай!
Злой шайтан владеет тьмой,
Кто придет к тебе домой?
Кто выходит из сеней
Злобных джиннов всех страшней
Баю- баю-баю-бай.
Поскорее засыпай!
Враз Трехпалая Старуха
Схватит деточку за ухо!
В темнотищу уведет,
Мама детки не найдет!
Баю- баю-баю-бай.
Поскорее засыпай!
- Да это просто Зурайда укладывает малышку, - покраснела Асет. - Угощайся, Жанна,
что же ты?
- Спасибо, я уже сыта по горло, - Жанна резко поднялась с мягкого пуфика. Голова
немного кружилась. Как она вообще пробыла столько времени в этих душных комнатах без
окон, пропахших сладкими духами, ароматическими палочками, сластями. Да здесь же дышать
нечем! - Мне пора уходить.
- Подожди, детка, куда же ты пойдешь в такое время? Тебя что-нибудь обидело?
- Нет, ничего, - Жанна стремительно шла к дверям. Асет устремилась за ней, Иман,
ничего не понимая, растерянно застыла на месте.
- Ты же забыла надеть паранджу!
- Она не моя. Верните ее Вашей дочери.
- Жанна, тебе нельзя идти по городу без паранджи! Это опасно, очень опасно, ты же
должна понимать!
- Как-нибудь.
- Погоди, хорошо, я отвезу тебя сейчас, куда ты скажешь, только Бога ради не ходи так
по улицам! - Асет в отчаянии притянула девочку за плечи.
- Какого Бога ради? Аллаха? - Жанна резко высвободилась.
Оказывается, погода успела перемениться, понятно, что за заложенными окнами об этом
не узнаешь. Между тем небо затянуло сизыми тучами, совсем не весенними. Первые капли
дождя уже упали на дорожку между каштанами, по которой Жанна бежала к воротам.
- Жанна! Жанна! Если тебе что-нибудь будет нужно, приходи сюда, слышишь?!
Ответа не последовало. Анетта, ощутив внезапную слабость, ухватилась о косяк двери
рукой. За тридцать один год своей жизни она ни разу еще не испытывала такого полного,
такого абсолютного отчаяния. Девочка не придет сюда больше, никогда не придет.
Теперь хлынуло как из сорванного крана. Что же, к лучшему, под дождем люди куда
меньше разглядывают других.
Волосы и джинсы Жанны намокли мгновенно, ткань ветровки пару минут продержалась,
прежде чем пропустить воду. Предателей нельзя прощать, нельзя, даже если у них красивые
добрые руки и они умеют необидно сказать тебе "деточка". Даже если они сами понимают, что
предатели. Предателей нельзя прощать, даже если у них глаза, как у Мадлен, и подбородок, как
у Гаэль, и они ни капельки своего предательства не понимают. Жанна бежала под серым
дождем, к Люсили, в затхлую, но такую не душную, такую просторную крохотную каморку для
хозяйственной химии. В укрытие, которое даст свой, надежный человек.
А над Парижем стоял сплошной, идущий отовсюду молитвенный призыв муэдзинов,
пронзительный, монотонно вибрирующий, словно кто-то резал исполинского поросенка в
вертящемся барабане стиральной машины.
ГЛАВА 10. СКАЗКА О СТАРОМ КОРОЛЕ
В толще бетонных стен блеснула водная гладь, живая как огромный черный зрачок.
- Мы сбились-таки, свернули от Клиши к Ром! - с досадой воскликнул Эжен-Оливье,
спрыгивая с дрезины. - А уж Ром нам вовсе ни к чему, разве что головастиков на ужин ловить.
Дальше там затоплена вся платформа, вброд не перебраться.
- Ну да, тут выход грунтовых вод, - отозвался отец Лотар без тени досады. - Но мы их
сейчас спустим.
- Как, то есть, спустим?
- Я не сомневался, что ты видал это подземное озеро, но похвастаюсь, едва ли ты
знаешь, что оно возникло не само собой. Это исскуственное затопление. Я знал инженера,
который его устроил. Сейчас, только бы мне найти веревочку, что вытаскивает пробку из этой
ванны.
Отец Лотар осторожно двигался вдоль стены, планомерно обшаривая ее выступы
фонарем.
Эжену- Оливье подумалось вдруг, что ваххабиты ни при каких обстоятельствах не
способны лишить парижан безопасных убежищ. Их так много, что, оказывается даже он,
партизан с детских лет, не знал, например, о тех, что нарыли в двадцатом веке в страхе ядерной
войны. Добрую треть метрополитена они предоставили нам собственной ленью и
раздолбайством, но ведь и без метрополитена места бы достало. Заложив красивый вход в
катакомбы на Данфер-Рошпо, они, кажется, всерьез решили, что вывели из употребления
многокилометровую Дорогу Скелетов. Как будто в них нельзя сто раз попасть из такого же
огромного канализационного коллектора. Париж уходит в землю запутаннейшим лабиринтом,
никакие войска не способны его прочесать. Значит, они ничего не могут сделать, им придется
всегда мириться с существованием партизан и катакомбников? Но ведь есть другой способ,
против которого бессильны и катакомбы Парижа, и подземные городки под лесами Бретани, и
карстовые пещеры. Если эти детки полумесяца возьмут под абсолютный контроль жизнь при
солнечном свете, тогда ох. Что толку в складах оружия, охраняемых скелетами предков, если в
самом городе исчезнут явки?
Его мысли прервал оглушительный звук низвергающейся воды. Даже в луче фонаря стало
видно, как черная гладь встревожилась, завилась исполинской воронкой.
Завороженные вращением, два человека стояли некоторое время молча, наблюдая, как
стремительно мелеет подземное "озеро".
- Придется промочить ноги, если мы, конечно, не хотим ждать здесь часа два, покуда
платформа просохнет. Но тут есть где обогреться.
Покрытие платформы было неразличимо под слоем грязи, или тины, или чем там еще его
могло затянуть. Сверху еще плескалась кое-где вода, но священник торопился уже сойти на
недавнее "дно".
С отвращением хлюпая кроссовками по довольно вонючей грязи, Эжен-Оливье
проследовал за ним.
Миновав платформу, они оказались у небольшого проема, в котором угадывались
ведущие вверх ступени. Вероятно, когда станция работала, здесь было служебное помещение.
- Вода обыкновенно полностью закрывает вход, - сказал священник. - Осторожней,
скользко.
Не слишком большое, метров в шестьдесят, помещение, куда поднялась лесенка, явно не
затоплялось вместе с платформой. Приплющенное низким потолком, с покрытым линолеумом
полом, оно было заставлено какими-то ящиками, тюками, закутанными в тряпки и пленку
предметами.
- Здесь, помимо всего прочего, главный церковный склад, - сказал отец Лотар,
принимаясь разворачивать нечто, напоминающее очертаниями и размером небольшой
холодильник.
- Бомбоубежище куда комфортнее.
- И куда доступнее, не забудь. Уж слишком легко его обнаружить, хотя покуда Бог и
миловал. Но мощи у меня там только одни, да и те заложены в переносную каменную доску.
Подальше положишь, поближе возьмешь. Ну, сейчас мы с тобой приведем в действие
электричество, а там уж можно и рефлектор включить. Я бы и от горячего чаю не отказался, а
ты, юный Левек?
Озадаченный нарисованными священником оптимистическими перспективами,
Эжен-Оливье уставился на явившуюся из оберток невнятного назначения железяку.
- А что это, не в обиду будь сказано, Ваше Преподобие, за металлолом?
- Название, я, конечно, тебе могу сказать, но едва ли ты его слышал. Невероятно много
всякого антиквариата можно найти по сусекам городской жизни. Когда мы нашли эту вещь, она
уже лет семьдесят пылилась без дела. А ничего, работает. Называется эта штука движок. Что,
не объясняет, а? - Отец Лотар довольно рассмеялся, что-то разыскивая среди ящиков. -
Скажу проще, это слабенький локальный источник электричества, работающий на солярке.
Бывают и те, что на бензине. Такой бы и керосин охотно потреблял, только дай. Ага, вот она,
солярка! Прими-ка фонарь.
- Похоже на консервную банку, по которой долго лупили кувалдой, - хмыкнул
Эжен-Оливье. - Вы, Ваше Преподобие, похоже, имеете привычку наглядно демонстрировать
грешникам, что чудеса возможны. Во всяком случае, если сей предмет приведет в действие
какую-то электрическую лампочку, не говоря уже про обогреватель, я это почту за чудо.
- Ну, если тебе так хочется чудес, - отец Лотар наклонил канистру с соляркой. - С
помощью этой, как ты непочтительно выразился, консервной банки нам надлежит привести в
порядок всю станцию. Осветить, подсушить, работы хватит.
- А как оно работает?
- Сейчас увидишь, - отец Лотар принялся резкими движениями дергать за какую-то
веревку, так, словно бы приводил в действие лодочный мотор.
Вскоре жестянка принялась тарахтеть, не самым приятным образом, однако словно вняв
этому треску, под потолком вспыхнули голые лампочки. В этом ослепительном с непривычки
свете оказалось, что линолеум на полу зеленый, а стены выложены белым кафелем.
- Сбегай-ка взгляни, на платформе тоже светло?
Эжен-Оливье слетел по ступенькам: еще недавно залитая водой, еще недавно черная и
отвратительная в темноте, платформа, освещенная десятком светильников, сделалась почти
уютной.
- Светло!
- Я-то с движком умею обращаться с детства, - отец Лотар вытаскивал на середину
комнаты электрический камин. - Сколько себя помню, у нас в замке был точно такой же.
- Свечи лучше, во всяком случае, в замке.
- Свечи, конечно, тоже были. В час ночи, когда движок заглохнет, щелкать кнопками
выключателей становилось бесполезно. Если что понадобится ночью, так хочешь не хочешь, а
зажигай свечу. А еще у этой штуки была отвратительная манера глохнуть как раз на самой
интересной странице книги. Дочитывать при свечах мне запрещали. - Отец Лотар улыбнулся,
отирая носовым платком измазанные руки. - Дело в том, что нас отрезали от электричества,
проведенного в деревню. Один богач из местных, владелец сети магазинов "Все для домашних
животных", кажется, неимоверно злился, что таким живописным сооружением владеют
бедняки, которые не в состоянии даже отремонтировать его под стандарт пятизвездочных
апартаментов. Все переживал, бедняга, какой бы он устроил солярий в донжоне да кегельбан в
розарии. Вот и устраивал всякие мелкие пакости, чтобы моя мать замок все-таки продала. В
один прекрасный момент нам выкатили немыслимый счет, который мы ну никак не могли
оплатить, да и перерубили кабель. Судиться тоже было дорого. Только злосчастный месье
Грандье не учел, что мы десятки поколений обходились в этих стенах вообще без всякого
электричества. Пришлось поставить движок, у предков и того не было. Холодильные агрегаты
он, конечно, не обслуживал, ну так ведь есть же погреба. Так ему ничего и не обломилось.
Потом уж, понятное дело, заварилась такая каша, что и месье Грандье сделалось не до чужих
замков.
- Не факт, - усмехнулся Эжен Оливье. - Он ведь небось в коллаборационисты
подался.
- Да, уж скорей всего не переселился в гетто, - вздохнул отец Лотар, наполняя из
пластиковой бадьи чайник. На старомодном столе, за которым, надо думать, сидел когда-то на
телефоне дежурный по станции, появились жестянки с сыром и бисквитами. Эжен-Оливье из
вежливости не обратил внимания на то, что священник проговорил над этой немудреной
снедью "Oculi omnium in tesperant Domine..." ("Все глаза [взирают] на Тебя с упованием,
Господи" (лат.) ), и так дальше, на целую минуту. - Скорей всего. Он ведь родился где-то в
середине восьмидесятых годов, этот месье Грандье. Ты и представить себе не можешь, какой в
те времена сложился культ плотской жизни. Ты знаешь, моя мать рассказывала об одном из
своих самых шокирующих отроческих воспоминаний. Нет, это был не теракт, не захват
заложников. Так, незначительнейший, вроде бы, эпизод. В начале 2003 года, ей даже год
запомнился, проводился какой-то широко известный конкурс кулинаров. Ну, шоу, как тогда
было принято. Телевидение, газеты, журналы, фотографы, избранная публика, а в центре всего
этого знаменитые повара состязаются в том, кто изобретет самый немыслимый соус к говяжьей
грудинке или краше всех запечет спаржу в слоеном тесте.
Эжен-Оливье рассеянно кивнул. Одноразовая чашка согревала пальцы, от обогревателя
веяло теплом. Бисквиты с консервированным камамбером были удивительно вкусны, но он не
знал, много ли тут припасов и на какое количество народа они рассчитаны. Он бы охотно съел в
одиночку все, что было выложено на стол на двоих. А еще охотней оказался бы на таком
конкурсе кулинаров, там, небось, пробовать было можно, сколько душеньке угодно.
Подумаешь, грех.
- Я бы и сам сейчас не прочь оказаться на подобном состязании, - улыбнулся
священник, вскрывая очередную круглую коробочку. - Кстати, не стесняйся, еды тут довольно
даже для всех, кто соберется завтра. Неподалеку старые армейские склады, о которых сарацины
никогда не знали. Пожалуй, мы с тобой поднесем утром с них еще несколько ящиков. Но
только смысл давней истории в том, что участники конкурса отнюдь не ограничились
дегустацией профитролей. Они затеяли направить петицию Папе. Чтобы, видишь ли, понтифик
Рима исключил Чревоугодие из числа смертных грехов. И они в самом деле ее направили.
Сколько представителей французской элиты из присутствовавших ее подписало!
- Что за фигня, извините, Ваше Преподобие! - опешил Эжен-Оливье. - Ведь смертные
грехи - это же христианская примочка, так? Если ты с ней не согласен, так ведь никто же
насильно в христиане не тянет!
- О том и речь, что этот эпизод - парадный портрет чудовища, именуемого
неокатолицизм, - лицо отца Лотара сделалось немолодым. - Конечно, никто им не мешал
быть атеистами и полагать, что причисление чревоугодия ко грехам - христианская блажь. Но
они желали называться католиками. Это как-то респектабельнее, опять же церковные венчания
куда более зрелищны, чем бракосочетания в мэрии. Приятно дарить подарки на крестины и
рассыпать миндальное драже - розовое, голубое и серебряное. Приятно заказывать детишкам
затейливые наряды на конфирмацию. Они не желали отказываться от таких удовольствий. Но
если они, хозяева жизни, желают быть католиками, то отчего бы не подкорректировать основы
этого вероучения под их удобство? Ведь все во имя человека, все во благо человека - вот
девиз демократического общества рубежа веков. С другой стороны, и Папа уже столько
науступал либералам, что те попросту вправе были недоумевать: с чего это вдруг он не пожелал
сделать такую незначительную уступку сливкам французской нации?
Эжен-Оливье почувствовал вдруг, что совсем не хочет больше есть. Только привычка
никогда не оставлять что-либо на тарелке (даже если тарелки нет) заставила его продолжать
жевать сделавшийся вдруг лишенным какого-либо вкуса бисквит.
- Но ведь и это еще не конец истории, - отец Лотар повращал пакетик за ниточку,
чтобы чай стал покрепче. - Весною того же года один из почетных членов жюри того
конкурса, владелец известной сети ресторанов, покончил жизнь самоубийством. Как ты
думаешь, что было причиной? Рейтинг его ресторанов упал на три пункта (Все это - реальные
факты, которые можно поднять из новостных сводок начала 2003 года ). Ну во всяких
справочниках по модным местам его стали упоминать на три строки ниже, чем обыкновенно.
Вдумайся только, молодой Левек! Ты ведь понимаешь, надеюсь, что я, как священник, должен
считать самоубийство самым непоправимым из грехов.
Эжен-Оливье промолчал, проглотив, наконец, последний кусочек бисквита. Он не считал,
никак не считал, что был не прав, когда на днях чуть не шарахнул себя током, однако был рад,
что об этом отец Лотар не может знать.
- Самый страшный из грехов, потому, что самый непоправимый. Но поверь, иной раз
мне очень трудно осудить самоубийцу. Господь, известно, не посылает нам испытаний свыше
наших сил, но какие же силы иной раз нужны для того, что нам по ним! Но как же трудно
осудить, например, самоубийцу-мать, лишившуюся ребенка. Но прошу тебя, вникни в это, это
действительно важно. Он не разорился. Ему уж тем более не грозил голод, а на рубеже веков
голод, настоящий голод, скребся своей костлявой лапой во многие окна. Он не потерял
любимого человека, он не утратил доброго имени. Он просто стал менее модным, из-за чего
страдало его самолюбие. Быть может, он представлял, как сплетничают знакомые. И вот это
сделалось для него достаточной причиной, чтобы растоптать драгоценнейший Божий дар -
жизнь! Господи, стоит ли удивляться тому, что, впав в такое ничтожество, мы проиграли нашу
страну, нашу Прекрасную Францию, Возлюбленную Дочь Церкви!
Пораженный необычным волнением священника, Эжен-Оливье подавленно молчал. В
комнате сделалось между тем совсем тепло, и дышалось легче: сырость отступала.
- Моя мама была тогда всего лишь шестнадцатилетней девочкой, - продолжил отец
Лотар более спокойным голосом. - Но она сумела осознать, до какой степени ужасна вся эта
история. Она ведь училась тогда в одном из лефевристских пансионов. У тамошних
преподавателей, конечно, были свои заскоки, но в сравнении с государственными школами
лефевристские являлись просто обителями здравого смысла.
- Ваше Преподобие, а чем мы должны еще заняться? - спросил Эжен-Оливье, смутно
ощущая, что, если священник скажет сегодня еще хоть что-то, заставляющее думать о
взаимоотношениях людей и религий, у него решительно заба
...Закладка в соц.сетях
