Жанр: Фантастика
Держатель знака
...рь между двумя нишами оказалась закрытой.
Очень медленно поднявшись по сильно стершимся ступеням, Мари неуверенно взялась за
старомодный медный молоток.
Со щелчком приоткрылось маленькое железное оконце.
- Кто там? - спросил усталый женский голос.
- Откройте, скорее, прошу Вас... У меня ребенок, - твердо проговорила Мари в
темноту раскрывшегося окошечка.
- Подождите минуту.
Дверь отворилась: высокая сухопарая женщина, жесткость лица которой подчеркивали
белоснежные крылья чепца милосердной сестры, пропустила Мари в вестибюль с коричневым
кафельным полом и покрашенными бурой краской стенами, по которым стояли две деревянные
скамьи со спинками - одна напротив другой.
- Вы хотите отдать своего ребенка? У Вас есть на это необходимые бумаги?
- Нет. Это не мой ребенок. Я нашла его в своем подъезде.
- Вы промокли. Присядьте и отдохните, - увлекая Мари на скамью, произнесла
женщина: сев рядом, она взяла холодные ладони Мари в свои. - Не лгите, я вижу, что Вы
кормите. Вы кормите и можете выкормить - честно ли обделять детей, не имеющих того, что
может иметь Ваше дитя?
- Я не очень долго смогу ее кормить. Может быть - очень недолго. Пребывание со мной
может стоить ей... Ей не надо быть со мной. Может быть, за ней придут и сюда - но тогда
ничего уже нельзя поделать.
- В этом случае я попытаюсь спрятать Вашу девочку среди других детей...
- Благодарю Вас, но...
- Не тревожьтесь - подобная ошибка исключена: это приют для детей красноармейцев.
Подумайте лучше о другом: ведь и для Вас будет крайне затруднительно ее найти.
- У меня не будет такой возможности. Мой муж уже арестован, а я...
- Я понимаю. Значит, Вы решаетесь на то, чтобы оставить своего ребенка расти... здесь?
То, что Вы пришли сюда в мое дежурство, - это почти чудо. Меня держат потому, что
опытных сестер не хватает. Это - красный приют. Вы понимаете это?
- Другого выхода нет.
- Хорошо, подождите меня здесь, - сестра вышла из вестибюля.
Оставшись одна, Мари с испугом почувствовала, что механическое отчуждение,
овладевшее ею, когда выход был найден, уходит: на ее коленях лежало утопающее головкой в
оборках чепчика существо с благородно-младенческими тонкими чертами лица: Даша не
достигла еще того возраста, когда личико младенца становится уютно-забавным - в нем была
еще точеная, неземная хрупкость, какое-то знание недавней, другой жизни, из мрака или света
которой недавно явилось это существо...
Неожиданно подступили слезы: Мари, наклонившись над дочерью, начала с жадностью
отчаяния покрывать поцелуями точеное нежное личико...
"Ты вспомнишь, ты вспомнишь... В лучший день ты вспомнишь... Пусть, пусть тебя
воспитывают они, ты вспомнишь, ты не можешь не вспомнить... Ты - наша, ты - наша боль,
ты - плоть нашей боли... Костью, плотью - заклинаю тебя - живи и... вспомни! Ведь в
твоей плоти аллеи наших царицынских прогулок, их желтые листья, наша любовь, моя гордость
и Митин подвиг... Ты - наша, ты - вспомнишь... Ты вспомнишь, потому что больше нам не
на что надеяться" .
Милосердная сестра вошла, бережно неся наполненный чем-то граненый стаканчик.
- Выпейте, у Вас плохой пульс. Я, кажется, в состоянии сделать так, чтобы Вашего
ребенка нельзя было найти...
Женщина ничего не прибавила к сказанному: Мари ни к чему было знать, что за время
дежурства, всего час назад, умерла и уже отвезена служителем Иваном (по правилам это
полагалось делать немедленно - формальность вызова врача не соблюдалась с тех пор, как
прежний врач умер от тифа, а нового как-то не определилось...) заболевшая с вечера девочка и
что никто еще не знает об этой смерти... Иван промолчит - на него можно положиться, и
девочка ночной гостьи наследует чужое имя... навсегда лишившись своего.
- Я очень благодарна Вам. Мне надо спешить. - Мари передала ребенка сестре - не
глядя, боясь, что последний взгляд ослабит ее решимость: лицо ее, не просохшее от слез,
казалось спокойным.
...За спиной лязгнул засов. Мари была свободной.
49
Это было совсем непонятно: выйдя, как и следовало ожидать, уже без ребенка, из здания
приюта, она свернула в переулок и торопливыми мелкими шагами почти побежала в сторону,
противоположную своему дому.
Недоумевая, Володька двинулся за ней - по-прежнему прячась между перебежками за
деревья, выступы домов и афишные тумбы...
Было бы слишком хорошо, нет, просто неправдоподобно... Она же знает, что за ней
должны следить...
Прежнее двойственное чувство, возникшее у Ананьева там, в квартире, исчезло: на смену
ему пришел знакомый азарт преследования...
Тонкая девичья фигурка впереди, казалось, стремительно летела по залитой дождем улице
- темными крыльями казались отведенные в стороны локти поддерживающих изнутри
раздувающуюся от ветра накидку рук...
Отступив в глубину невысокой арки, Ананьев подождал, пока с ним поравняется Климов.
- Чтоб я чего понимал...
- Похоже, она думает, что "ушла"... Когда войдем в дом, я пойду за ней, а ты - за
оперотрядом...
- Ясненько...
Володька понял, что погоня близится к концу: походка преследуемой стала неуверенней и
медленнее - то и дело вскидывая голову, она на ходу вглядывалась в фасады домов, словно
опознавая по каким-то признакам тот, который был ей нужен...
...Подойдя к шестиэтажному квартирному дому, она торопливо поднялась по ступенькам
первого от угла подъезда...
Это был большой современный дом с двумя квадратными арками, симметрично
расположенными посередине, с выведенными на лицевую сторону, открытыми, забранными
каменными перилами площадками, примыкающими к лестницам подъездов...
Зайдя следом, Володька понял, что чутье не обмануло его: она вошла в этот подъезд не в
надежде проскочить черным ходом - откуда-то сверху доносился мелкий и быстрый стук
торопливых шагов... Ей нужен был именно этот дом.
Номер квартиры сейчас, не вспугнув, не определишь... Ананьев вышел на улицу и
перешел на другую сторону, чтобы удобнее было наблюдать за входом...
Через сорок-пятьдесят минут Климов будет с оперотрядом - тогда останется только
обшарить весь подъезд... В таких домах подъезды не соединяются внутренними ходами.
Ананьев торопливо обдумывал неучтенные варианты. Выходило, что концы сводятся с
концами - кажется, учтено было все...
...Он так и не понял, что заставило его оторвать взгляд от входа и посмотреть наверх.
Сначала он увидел лицо - белеющее в темноте пятно на площадке шестого этажа. В
следующую секунду, еще прежде чем маленькая темная фигурка, сначала - одной ногой, а
потом - выпрямившись во весь рост, встала на каменные перила, он понял, что ей удалось его
провести...
"Сука!.." - эта мысль обожгла бессильным уже бешенством. Удалось... Удалось...
...Через мгновенье Ананьев, в ушах которого еще звучал тяжелый и страшный удар о
камни мостовой, подбежал к распростертому телу...
Она упала липом - хотя лица, конечно, уже не было: распустившиеся волосы, светясь в
темноте, медленно и неохотно намокали в луже крови.
- Ни с места, Чернецкой! Вы арестованы! - крикнул Владимиров, ворвавшийся в
Женину комнату со вскинутым в руке наганом. Следом за ним проник один из сгрудившихся у
двери чекистов, тоже с маузером наготове... за ними - третий, уже просто так.
"Чернецкой? Наверное, о нем можно сказать только одно - это человек, который никогда
не улыбается, но очень часто смеется: правда, смех этот никого особенно не веселит", -
неожиданно вспомнился Владимирову обрывок из какого-то недавнего "дисковского"
разговора...
На этот раз Женя улыбнулся.
Эта чуть приоткрывшая некрупные зубы улыбка была женственной, вкрадчиво-нежной -
это была очень нехорошая улыбка.
- А скверные у Вас стихи, Владимиров.
- Смотря на чей вкус, - справляясь со смущением, ответил молодой и блестящий
морской офицер, отводя все же взгляд от скользнувшего в Жениных глазах золотистого
огонька. - Руки.
Усмехнувшись, Женя сделал движение, которое при большом желании можно было
принять за поднятие рук.
Видимо решивший этим удовлетвориться, Владимиров, не опуская нагана, провел по
Жениным карманам рукой.
- Нету.
- Естественно, нету - я не мальчишка, чтобы таскать при себе подобные доказательства.
- Это все - с собой, что ли? - спросил один из чекистов, сгребая бумаги на столе.
- Не здесь же смотреть - некогда!
- Долго возитесь! - произнес немолодой грузный чекист, появившись в проеме
распахнутой двери.
"Пожалуй, что мое несопротивление их сбило... И однако же я не испытываю особенного
желания принимать любезное приглашение... надобно в тактичной форме его отклонить... Как
бы это так сделать, чтобы гости не обиделись... Первый шаг выигран - руки свободны... При
выходе к автомобилю? Глупо - слишком открытое место, тут верное "при попытке"... Хотя
нет - хуже, просто поймают... Один и безоружен. Не вариант... А если действовать по
примеру благородного Гектора в бою с тупицей Ахиллом? Пожалуй - в этом единственный
шанс - я знаю Дом... По лесенке в кухню можно идти только в ряд... Вдобавок - она
вьется... Один пройдет впереди и минует закоулок, в котором есть вторая дверь в чулан,
минует прежде, чем я с ним поравняюсь, - остальные в этот момент будут еще на лесенке...
Не пожив самому в Доме, ни за что не сообразишь, что из чулана может быть спуск в подвал
банка... Запор на двери есть - его хватит на ту пару минут, чтобы подвалить какую-нибудь
дрянь потяжелее - благо дверь обита железом, если Ефим его не содрал, как собирался... Как
нарочно, все продумано до мелочей - вариант для бездарностей. Однако не будем слишком
разборчивы".
- А книги брать?
- Ох, черт, надо бы, но... Ладно, пока можно опечатать.
- Скажите, г-н мичман, - Женя, выходя в коридор, с брезгливым любопытством
обратился к морскому офицеру. - Вы действительно из Владимировых?
- Да, разумеется.
- Жаль. Впрочем, это неважно, - Женя рассмеялся, чувствуя в теле гармонически
звериную собранность нервов и мышц, которой хватило бы на десяток побегов...
Осознание провала заговора придет потом - сейчас ему не место, сейчас оно может
только помешать...
Женя вздрогнул: дверь загораживало какое-то белеющее в темноте пятно.
На мгновение как будто бы сделалось светлее - явственно выступило обрамленное двумя
десятками блестяще черных кос длинноглазое лицо девочки, облаченной в окаймленный
золотом белый лен... На воздетых в запрещающем жесте тонких руках горели золотые
браслеты с перетекающими узорами древних знаков...
Неферт!
Напоминая белоснежный цветок лотоса и гибкую черную змейку, девочка преграждала
путь к спасению; лицо ее расплывалось, более четко выступали из тьмы поднятые гибкие руки.
ГОСПОДИ, КАК ЖЕ Я НЕ ПОНЯЛ ЭТОГО СРАЗУ?
Белое облако растаяло.
Не изменившись в лице, Женя прошел мимо двери.
...На улице шел дождь. Уже садясь в автомобиль, Женя успел краем глаза заметить князя
Ухтомского, выходящего из подъезда в сопровождении нескольких человек, одетых в
заблестевшие от воды кожанки. Вдоль тротуара стояло еще три автомобиля.
- Чернецкой... Год рождения - девятьсот первый... Бывший дворянин... Мне думается,
Уншлихт, начать надо с него... Есть сведения, что он был в Добровольческой... И очень молод.
- Есть и моложе.
- Что они знают, сопляки? Выжать из них легче, но нечего...
- С Чернецкого так с Чернецкого...
- Садитесь.
Светловолосый плотный человек средних лет - вид простоватый, даже плебейский, но
это не русский вариант плебея. От второго - высокого, темноволосого, в галифе и пенсне -
веет какой-то канцелярской холодностью.
Женя сел на предложенный стул перед покрытым зеленым сукном столом.
- Что же, Чернецкой, Вы должны были уже понять Ваше положение.
- Так много времени на это не надо.
- Как бывшему офицеру, мы не можем гарантировать Вам жизнь, но все же, при полной
даче показаний и в случае их особой ценности...
- Бывшим офицером является офицер, изменивший присяге.
- Так значит, Вы признаетесь в том, что Вы офицер?
- Я этого не отрицаю.
- Своего участия в заговоре Вы также не отрицаете?
- Простите, в каком заговоре?
- Не валяй дурака! Будешь говорить или нет?
- Нет, разумеется, - лицо Жени приняло скучающее выражение.
- А немедля в гараж не хочешь?
- Представьте, ничего не имею против.
- Вот оно что... А как ты запоешь, если мы доберемся до твоих родных?
- До моих родных?.. Сделайте одолжение, я очень хотел бы посмотреть, как это у Вас
получится.
Мальчишка откровенно издевался; и это издевательство попадало в цель потому, что за
ним чувствовалось действительное спокойствие - это и сбивало с толку.
- У нас есть средства развязывать языки, молодой человек... Очень надежные средства.
- Очень интересно. Вы не могли бы рассказать - какие именно?
- Не рекомендую Вам хорохориться. Многие начинают с этого, а кончают... В подвале
Вы познакомитесь с нашими способами воздействия.
- А Вы не будете меня пытать.
- Что?!
Женя насмешливо взглянул на собеседника и завернул манжет куртки, открыв тонкое
запястье. - Будьте любезны, положите пальцы на пульс.
- Это еще зачем?
- Увидите.
Уншлихт неуверенно коснулся лежащей на зеленом сукне Жениной руки.
- Прощупали?
- Ну...
- А теперь слушайте дальше...
Женины глаза приняли отсутствующее выражение. На голубоватой коже висков
выступили прозрачные капельки пота.
- Что за черт?!
- Сейчас будет еще быстрее... А сейчас - мед-лен-не-е... медлен-не-е...
Женя, казалось, говорил в пустоту, не видя перед собой лиц. Голос, слетавший с
посиневших губ, был безжизненно тусклым.
- А сейчас я его ненадолго остановлю совсем...
- Ничего не понимаю - действительно пропадает... Совсем пропал... Сердце не бьется!
- Вправду не бьется?!
- Д-Да...
- Ну и... доста-точ-но... Вот... так... - Женя глубоко вздохнул и высвободил руку. -
Должен признаться, я терпеть не могу всяких антиэстетических способов воздействия.
Поэтому, как только вы сунетесь ко мне со своей дрянью, я его снова остановлю, но уже
окончательно... Дошло наконец, что вы мне ничего не можете сделать?
"Здесь отслужу молебен о здравии Машеньки и панихиду - по мне. А любопытно, что
здесь было лет эдак пять назад?"
- А знаете, Женя, - Гумилев неожиданно резко повернулся от забранного решеткой
оконца, выходящего на тротуар внутреннего двора - у этого окна он стоял уже около часа. -
Очень жаль, что у меня уже нет времени. Я хотел бы написать египетскую поэму... И героем
был бы юноша, списанный с Вас. Я еще на свободе обратил внимание на Ваше лицо. Конечно,
люди - необыкновенно слепые существа, но за Вас мне как-то сразу стало страшновато.
Неужели современная одежда может служить достаточно неуязвимой маскировкой, подумал я,
что люди не видят Вашего лица? Ведь Ваше лицо - это трогательно прекрасное лицо юного
фараона, обреченного ранней смерти... Вы могли по-мальчишески надвигать козырек фуражки
на самые глаза - но ведь Ваших трехтысячелетних глаз не спрячешь, милый Женичка... Я
ломал голову над тем, как люди не отгадали в Вас чужого? Ведь Вы даже не похожи на них -
Вы похожи на... - Гумилев щелкнул пальцами, подбирая сравнение. - На алебастровую
статую фараона-юноши... Где-нибудь во мраке гробниц такая, конечно, есть... Я просто вижу
ее сейчас - гладкий, нежный, печально-белый алебастр, и черным лаком, нет, краской -
волосы и глаза... Когда-нибудь ее отроют, но уж, разумеется, никто не будет знать, что Вы
неизвестно зачем расхаживали по Совдепии в начале двадцатых годов... Я еще там об этом
подумал, а здесь, в тюрьме, все это проступило в Вас с предельной ясностью. Удивительно
досадно, что уже нет времени!
- Мне, вероятно, еще более жаль, - усмехнулся Женя.
- Передача Гумилеву! - лениво крикнул появившийся в двери охранник.
- Наконец-то! - Гумилев принялся нетерпеливо развязывать узел, форма которого
указывала на содержащиеся в нем книги.
- Библия и Гомер? Довольно своеобразное сочетание.
- Нет, именно то, над чем мне сейчас хотелось поработать: могучая юность народов.
Свирепая красота... Я боялся, что Анне не разрешат их мне передать.
- Неужели Вы можете здесь работать, Николай Степанович!
- О, большая скученность людей мне не мешает. Я очень хорошо могу отключать
сознание от окружающего.
"Пустыня? Я ее не заметил. Я ехал на верблюде и читал Ронсара", - вспомнилась Жене
одна из Гумилевских фраз, брошенная кому-то в несказанно давние времена...
- Мне доводилось читать Гюисманса под гаубичным обстрелом...
"Но тогда я был спокоен. Риск жизнью не мог поколебать моего внутреннего мира: то же,
что происходит со мной здесь, колеблет его", - этой фразы Женя не произнес вслух.
- Так в чем же причина Вашей меланхолии? Не смерти же Вы боитесь, в конце концов?
"При всей нашей с Ржевским склонности к бретерству мне остается в этой игре только
подыгрывать, - невольно отметил Женя. - Бретерство Гумми - это бретерство высшей
пробы. Это "не смерти же Вы боитесь?" бесподобно. Ржевский бы оценил. Чуть не подумал:
жаль, что его тут нет", - Женя негромко рассмеялся.
- Нет, разумеется. Я думал вот о чем, Николай Степанович: мне крайне жаль, что у меня
недостанет сейчас душевной силы возлюбить и простить весь этот сволочной кровавый сброд...
Я знаю, что это надобно непременно сделать, и... не могу. Не могу, понимаете? Сказать по
чести, меня изрядно пугает то, что, стоя одной ногой в могиле, я, вероятнее всего, так и не
смогу отрешиться от злобы и простить...
- А не слишком ли много Вы раздумываете о Ваших палачах? - На этот раз салонно
ироническая интонация Гумилева неприятно кольнула Женю. - Милый Женичка, ведь это
прежде всего - люди вопиюще дурного тона.
- Я не понимаю Вас, Николай Степанович. Вы заботитесь о том, как бы не уронить себя
слишком серьезным взглядом на людей "дурного тона", пусть они будут даже Вашими
убийцами. Но согласитесь, ведь перед лицом смерти это все уже... неуместно.
- Открою Вам маленький секрет, Женя. Избави меня Бог ломать комедию пред ликом
Смерти. Но, Женя, эти люди, разве они тут хоть в какой-то степени - при чем? Вспомните,
разве не смешна их претензия на то, что это они перерубают нить, которую не они привязали?
Разве не унизительно было бы для нас с Вами считать, что к нашему переступлению через
таинственнейший из порогов могут иметь хоть какое-то отношение взгляды и планы людей,
мировоззрение которых сводится к Эрфуртской программе? Это nonsens, Женя. На уровне
совершающегося таинства этих людей - нет. Есть тленная оболочка и бессмертная душа И
есть вечность, ослепительный занавес которой раздвигается сейчас перед нами. Есть
устремленность к Мировой Душе, благость которой касается каждого из бедных детей земли,
даже тех, которые воображают сейчас, что решают нашу судьбу, и которых я отнюдь не прочь
позлить завтра, или когда они там соберутся нас расстреливать... А нам надлежит собираться в
путь, и благословение Господне да будет с нами.
- Николай Степанович, Вы... - Женя вскинул подбородок и ушел продолжительным
черным взглядом в серо-стальные глаза Гумилева. - Вы даже больше своих стихов.
Еще на пятые сутки в общей камере установилось нечто наподобие ночного дежурства
Дежурили по двое - час, затем будили следующую пару - и так до утра. Сменяясь, дежурные
передавали друг другу общий запас импровизированных бинтов, надобность в которых могла
возникнуть ежеминутно. В этот раз, когда за лязгом запора тело вновь прибывшего тяжело
растянулось на полу, дежурили Орловский и Гумилев. Пока Николай Степанович поспешно
разжигал самодельную коптилку, Орловский приподнял новичка за плечи и устроил голову у
себя на коленях.
- Господи, мальчишка... Не из Ваших?
- Кажется, пару раз я его видел среди своих, но имени не знаю... Вы слышите нас?
Глаза невидяще скользнули по склонившимся лицам Орловского, Гумилева и уже
подбежавшего к ним Владимира Таганцева. Заботливые руки расстегивали одежду, выискивая
повреждения, мягко скользнули по телу. Кто-то уже смачивал в жестянке с водой носовой
платок.
Подошедший вслед за Таганцевым Женя резко, всем телом вздрогнул: жестковатые
темно-русые волосы, слипшиеся в крови на высоком правильной формы лбу, были так же
знакомы, как и запекшиеся губы, временами пропускающие негромкий стон... Не может быть!!
Это - сцена двухлетней давности! Это - бред, чудовищный, больной бред! Ведь он - в
Париже! В следующее мгновение Женя узнал мальчика, дежурившего когда-то под окнами
квартиры Шелтона.
- Кости целы, хотя били здорово. А это еще что такое? - Таганцев нагнулся и поднял
какой-то небольшой предмет, вывалившийся из куртки молодого человека.
Это была маленькая, изрядно обгрызанная и покрытая чернильными пятнами школьная
линейка. Женя разглядел старательно выведенную букву "Т" и начало второй, скрытой под
кляксой, буквы инициала.
- Такие вещи не хранят просто так. Надо сохранить, пока он не очнулся.
- Пока идет не к этому: его сильно лихорадит, очень сильно, он скоро начнет бредить.
"А все-таки странно, что меня опять тащат на допрос - я рассчитывал, что отбил у них
охоту со мной возиться", - подумал Женя, переступая порог знакомого обшарпанного
кабинета.
Петерс был не один: он стоял у письменного стола, с какой-то с трудом подавляемой
суетливостью показывая разложенные бумаги сидящему за ним человеку.
- Так что - сами видите...
- Благодарю Вас, Яков Христофорович, - холодно произнес сидящий за столом,
поднимая глаза на Женю. - Это - на допрос?
Женя, по многолетней защитной привычке рассеивая взгляд, встретился глазами с
незнакомцем, который представлял собой распространенный тип комиссара: впалые щеки,
острая бородка, старая застиранная гимнастерка... Впрочем, впечатление это было мимолетным
Смотревшие на Женю глаза были глазами рыбы: это был мертвящий, студенисто-черный,
холодно выжидающий взгляд - от столкновения с ним становилось неприятно беспокойно.
Руки казались вялыми и безвольными. От этого человека вообще исходило непонятное
ощущение скрипучего деревянного каркаса, который держит что-то очень желеобразное,
холодное и вялое.
Незнакомец почти сразу перевел взгляд в бумаги.
- Это - Чернецкой, Вы утром интересовались...
- Ах да... Можно его досье? Благодарю. Так... Садитесь, Чернецкой... Г-м... девятьсот
первый год, февраль... бывший дворянин, офицер, данных о семье не имеется...
Петерс с удивлением отметил, что молодому человеку, казалось, изменило спокойствие.
- Нам хотелось бы дать Вам последнюю возможность спасти свою жизнь.
- Оставьте меня в покое! Я не желаю с вами разговаривать.
...Откуда так неожиданно взялся этот вызывающе грубый тон вместо прежнего
иронически-вежливого? Взгляд волком, исподлобья. Тогда еще, может быть, и возможно что-то
выжать - значит, нервы сдали. Значит - притомился, голубчик. Значит - это великолепное
безразличие к смерти было всего-навсего игрой, хорошей, убедительной, но все же игрой, на
которую больше не хватает сил... Да на самом-то деле что он, не человек, что ли?
- Я Вас больше не задерживаю, Яков Христофорович.
Петерс вышел, прихватив какую-то папку со стола. Дверь закрылась. Женя облегченно
вздохнул и уселся поудобнее.
- Надеюсь, я не скомпрометировал Вас перед этим болваном? - с легкой
насмешливостью спросил он.
- Это вполне в твоем духе, Евгений, - начинаешь с того, что пытаешься навязать мне
одолжение. Недурно, мой мальчик. Но давай все же поздороваемся - я рад тебя видеть, -
произнес собеседник, слегка обнимая Женю за плечи и с интересом вглядываясь в его лицо. -
А надо сказать, что ты не очень изменился: я узнал бы тебя на улице, хотя и видел в последний
раз семь лет назад - тебе не было четырнадцати.
- Мне было тринадцать.
- Но тем не менее ты был уже совершенно проявившейся личностью - потому ты и не
очень изменился с тех пор, только, как принято говорить о детях, вырос и возмужал... -
Собеседник улыбнулся. - Но так или иначе - мы встретились, и эта встреча не случайна
- Случайностей с оккультной точки зрения не бывает, - Женя рассмеялся. - Будьте
столь любезны подать мне стакан воды - препогано себя чувствую.
- Мало кто может похвалиться самочувствием в твоем положении, - усмехнулся
собеседник, подавая Жене стакан. - Однако же я предполагал, что наша встреча произойдет
при подобных обстоятельствах.
- Я также не исключал такой возможности.
- Помнится, ты не переносишь запах плохого табака - но эти тебя устроят.
- "Ротмэнз"? Шлепнули очередного несчастного спекулянта? - Женя, откинувшись на
спинку стула, с удовольствием затянулся папиросой с позолотой на мундштуке.
- С твоей стороны, мальчик мой, было бы глупостью этой возможности не
предусмотреть, зная, что связываешься с демагогами-профессорами, которые пытаются делать
политику чистыми руками... Надеюсь, теперь ты убедился, что для успеха нужна твердая
рука.
- "Горячее сердце, холодная голова"? - Женя засмеялся снова. - Кстати, Вы это сами
придумали? Уж очень претенциозно звучит - такое сказать впору дураку Луначарскому.
- Не валяй дурака, Евгений: положение очень серьезно. Я говорю не о твоем положении.
- Так о чьем же?
- О положении дел в стране: оно катастрофически тяжело - степень этой тяжести
невозможно даже понять, играя в оловянные солдатики ПБО, организации несколько
несерьезной...
- Доказывая вам, что ПБО - организация достаточно серьезная, я рискую... гм...
чересчур наглядно продемонстрировать Петерсу Ваше умение вести допрос.
- Неужели ты думаешь, что я стал бы подлавливать тебя таким дешевым способом? -
подавшись вперед, быстро спросил собеседник.
- Почему бы и нет, если я попался... - не сразу, отведя в сторону руку с папиросой и
следя за рассеивающейся в воздухе струйкой дыма, нарочито медленно заговорил Женя. -
Кстати, не так уж и дешево: ставка на страсть отечественной интеллигенции к полемике, в пылу
каковой нередко отбрасывается всяческая осторожность... И потом - ловлю вас на слове: ПБО
- несерьезна, а положение отчего-то катастрофично?
- Революция вызвала стихийный разгул сил. Его необходимо обуздывать: необходима
законность, необходим порядок, иначе в тартарары полети
...Закладка в соц.сетях
