Жанр: Фантастика
Держатель знака
...чки, отодвинула какой-то деревянный
щиток рядом с дверью. Открылся ряд металлических кнопок с цифрами от нуля до девятки. -
Дверь открывается шифром. А если неправильно набрать, то загудит...
- И ты знаешь шифр?
Искушение щегольнуть перед Тутти посвященностью в подобную тайну было велико, но
боязнь ступить на скользкую почву пересилила его, и Лерик неохотно сказала правду:
- Да... Когда у меня последний раз был приступ, в декабре, я перед этим простудилась
на катке. Приступ оказался очень сильным, и Петька обещал, что я буду сама открывать архив,
когда поправлюсь, и папа согласился, только сказал, чтобы ничего оттуда не выносить, а то
потеряю. Да в самом шифре особой тайны и нет - его и горничные знают, они же убираются...
Просто от грабителей.
Последнее признание было особенно тяжелым, ибо прибирающиеся горничные,
пользующиеся тем же шифром, начисто уже обесценивали знание Лерика. Но так или иначе -
с этим было покончено, и пальцы княжны проворно забегали по кнопкам, набирая нужную
комбинацию цифр. Половины двери не без скрипа разъехались, и девочки вошли в просторную
прямоугольную комнату, вид которой вызвал у Тутти некоторое разочарование. Комната ничем
не напоминала таинственное хранилище старинных рукописей. Это была обыкновенная
современная комната, очень светлая из-за венецианских окон, забранных чугунными
узорчатыми решетками, но не солнечная из-за того, что окна выходили в сад, где толстые
беловато-серые стволы разросшихся платанов подступали совсем близко к дому, а за ними
зеленой стеной тянулись высокие подстриженные кусты, комната с рассохшимся паркетным
полом и глухими книжными шкафами вдоль стен - над одним из шкафов висел натюрморт
фламандской школы.
- Это - архив тайных масонских бумаг? - Тутти недоуменно огляделась по сторонам,
ожидая увидеть что-нибудь наподобие узкой дверки, ведущей в подвал.
- Да. - Движения Леры были уверенными и решительными, чувствовалось, что она
привыкла бывать в этой комнате: она пододвинула стремянку к одному из шкафов. - Вот, эти
два шкафа мне можно смотреть, а тот, третий, - нельзя. Он заперт на второй ключ. Его папа
даже Петьке не дает. Но там не интересно - там идут бумаги начиная со второй половины
прошлого века Я бы их и сама не стала смотреть. Помоги мне, он тяжелый такой...
Лерик вытаскивала с верхней полки темно-красный деревянный ларец довольно ветхого
виду: казалось, он развалился бы, если бы не оковывающие его металлические полоски.
Кое-как стащив ларец вниз, девочки перенесли его на небольшой квадратный столик у
окна. Лерик с немного торжественным выражением лица подняла крышку.
Верхним на кипе бумаг лежал плотный, пожелтевший лист, на котором тушью (цвета
передавала штриховка) был начерчен герб, увенчанный тремя шлемами, - щит герба держался
справа единорогом и слева - львом.
- Постой, не говори, чей это герб, я попробую прочитать...
- Ты хорошо читаешь?
- Не знаю... Дядя Юрий меня как-то учил. Постой... - держа бумагу на вытянутой руке,
Тутти несколько минут напряженно рассматривала герб. - Щит четверочастный, в середине
малый щиток - золотой, да, золотой, это золото... На нем - крест из двух перевязей,
Андреевский, кажется, красный... Сам щит - первая часть - поле лазурь, справа налево -
серебряная, серебро не обозначается, крепостная стена, он, переходит на четвертую часть -
тоже стена по лазури... В каждой - над стеной серебряное ядро, не знаю, как называются эти
три лучика от каждого ядра... Третья и вторая части тоже одинаковые, орлиные головы на
серебряном фоне, по бокам означены зелеными дугами. Головы черные, с коронами, в профиль.
Значит, главные цвета - голубой; величие, красота, ясность; серебро - невинность; зелень -
надежда и свобода; черный - образованность и печать; лев - сила, великодушие, власть;
единорог - чистота... Дальше... Девиз - "Fuimus", это - "Мы были"... Дальше - на первом
шлеме - баронская корона с куском стены... На втором непонятно какая корона - венец с
рукой, держащей золотую булаву... Третий шлем - графская корона с такой же орлиной
головой... Очень сложный герб - может быть, тут имеется в виду, что в этом роду есть и
бароны, и графы? Чей это герб?
- Брюсов! У них действительно были и графы, и бароны, и короли... А вот - дальше,
эти два герба так и были здесь вместе - потом поймешь почему...
Лерик протянула Тутти второй лист бумаги, напоминающий первый.
- А этот без намета и без корон... Ну-ка... Первая и четвертая части - белая лилия на
червленом фоне. Это - не русский герб?
- Русский. Есть несколько русских гербов с лилией, только очень мало.
- Дальше... Вторая часть - в лазоревом поле золотой лук с золотой стрелой - острие к
правому нижнему краю... Третья часть - олень вправо по лазоревому полю бежит из золотого
леса... Олень означает воина, обращающего в бегство неприятеля... Красный цвет -
храбрость... А этот чей?
- Глебовых. А вот это - я сама не знаю кто... - Лерик положила на стол небольшой
поясной портрет молодого человека в наряде начала восемнадцатого столетия.
- А это не твой Черный Глебов?
- Нет... Я видела один портрет Черного Глебова - это не он. Но этот портрет тут же
был.
У изображенного на портрете молодого вельможи было скорее неправильное, чем
красивое лицо с мелкими невыразительными чертами и острым подбородком. Лоб был высок,
но узок, скулы - остры. Губы и нос - тонки. Цвет волос - неразличим из-за закрывающего
их короткого парика. Единственной привлекающей внимание частью этого лица были глаза -
неестественно большие, очень странного разреза - с чуть вытянутой линией век, какая
встречается обыкновенно у желтой расы, но при этом не узкие, а широкие, наподобие
еврейских, того редкого черного цвета, когда радужная оболочка как бы сливается со зрачком,
оттеняя его глубину... От выражения этих глаз становилось не по себе, хотя оно не несло в себе
угрозы, а было скорее бесстрастным и отрешенным - словно через эти глаза холодно смотрела
сама древность. Портрет был замкнут по краям в образующую как бы квадрат линию - однако
же это был не совсем квадрат.
- Ну и взгляд... - Тутти поежилась от пробежавшего по телу холодка.
- Заметила? Я на него боюсь долго смотреть - у него живые глаза... А вот теперь
смотри - это самое главное.
Убрав портрет обратно, Лерик положила на стол две плотные связки бумаг. Первая из
них, пожелтевшая, с истрепанными краями, в первую очередь обратившая на себя внимание
Тутти, была исписана характерной скорописью восемнадцатого века.
- Здесь ничего не понять, это - сама рукопись моего предка князя Петра Гаврииловича
Гагарина, она называется "О ЧУДОВИЩНОЙ ВРАЖДЕ МЕЖДУ "ОЗИРИСОМ" И
"ЛАТОНОИ" И СКРЫТЫХ В СЕЙ ПРИЧИНАХ - ЗАПИСКИ ОЧЕВИДЦА КНЯЗЯ ПЕТРА
ГАГАРИНА, СОСТАВЛЕННЫЕ В НАЗИДАНИЕ ПОТОМКАМ" и датируется 1816 годом. Но
он уже был тогда глубоким стариком, поэтому и язык и буквы - все восемнадцатого века. А
вот...
Вторая связка, значительно менее первой, соединяла обыкновенные современные листки
писчей бумаги - зеленоватой, ворсистой и глянцевито-плотной. Она была покрыта
карандашными строчками современного почерка.
- Этого здесь, конечно, прежде не было, - отвечая на удивленный взгляд Тутти, сказала
княжна. - В шестнадцатом году папа решил подготовить рукопись для публикации в "Русской
старине", а Федя ему помогал расшифровывать - он очень любил историю, хотя и решил стать
военным... Он был очень одаренным человеком. Сейчас бы мне о многом хотелось с ним
поговорить, а тогда я была ребенком. И вот Федя сделал как бы переделку в виде
стилизованного рассказа - по этой рукописи. Вот она здесь и лежит. С тех пор как его убили, и
будет здесь лежать - всегда! Знаешь, его ведь просто разорвали на посту... - Лерик закусила
губу и развернула первый лист рукописи брата.
"Раннею весною года 1785-го от Р. X., завершив к семнадцати годам свое образование под
родительским кровом, я прибыл в С.-Петербург, где был представлен ко двору. "Жалованная
грамота" в ту пору уже вступала в силу: я не занял должности - не по причине тяготения к
праздности, напротив, исполненный благородными стремлениями пыл юности делал намерение
быть полезну отечеству первым движением моего сердца, но, по свойству большинства
вступающих в жизнь молодых людей, душевный жар не находил еще во мне согласия с
разумом и скорее опьянял меня, нежели помогал найти должное применение моим силам. В
этой простительной нерешительности не вступив в должность, я предавался развлечениям
вошедшего в свет молодого человека, ожидая, покуда Фортуна сама не пошлет мне
возможность действия. Счастливый, как мне представлялось, случай не заставил себя ожидать.
Я свел знакомство с молодым N, блестящим офицером гвардии, и вскоре по быстроте
дружбы, свойственной юности, уже взаимно делился с ним сокровенными чаяниями. Немногим
не сошедшим еще в могилу моим сверстникам, помнящим те далекие годы, не покажется
странным, что следствием сей дружбы было скорое мое вступление в орден "Блистающей
звезды" ложи "Латона". И лишь тому, кто прошел в младые свои годы подобным же путем,
может быть понятно овладевшее мною в ту пору состояние. Так вот чего алкала моя душа! -
думалось мне. - Вот раскрывшийся предо мною высокий мир Идеала, на алтарь коего я готов
без остатку сложить жизнь!
Идеи Равенства, Братства и Свободы целиком захватили меня. Может статься, что
благодаря этому встреча с человеком, воспоминания о котором побуждают меня взяться за
перо, особенно запечатлелась в моей памяти. Молодого Глебова мне впервые довелось увидеть
на бале в Зимнем дворце (не теперешнем, а тогдашнем, деревянном, из коего за десятилетие до
этого выступала в Ораниенбаум Государыня) . Вступающему в свет и не искушенному
жизнью юноше, каким был я в ту пору, казалось, что предо мною раскрылися сияющие чертоги
царицы Савской: робея танцевать, я любовался, отошед за колонну, великолепием движущихся
в ярком сиянии свечей пар... Государынино платье было в тот день смарагдового цвету:
драгоценности ее переливались разноцветною игрою... Я не заметил, как ко мне подошел мой
знакомец N, представляющийся мне тогда добрым моим гением, - сколь жестоко я ошибался!
"Отчего ты скучаешь, князь?" - ласково обратился ко мне он.
"Я сделал мало знакомств, и мне не хотелось бы еще выставлять на вид своей персоны, -
смеясь, отвечал я, - но я был бы рад, если бы ты рассказал мне, кто есть кто в сей роскошной
веренице".
"О, тебе повезло, - сказал N. - Взгляни на третью пару - видишь молодого человека,
выступающего с меньшей княжною Долгоруковой?"
Взглянув, куда он мне указывал, я увидел молодого вельможу, показавшегося мне моим
однолетком (он был на деле на десяток лет старше меня, как узнал я немного спустя)...
Наружность его была примечательна необыкновенно: бледное, матовое, изумляющее
совершенством черт лицо, прекрасные черные глаза, черные, свои, волосы его были собраны в
короткую косу, переплетенную лентами черного же атласа. Волоса были вместо пудры
посыпаны золотым песком - золото красиво и таинственно поблескивало в их черноте.
Противу запрещению, камзол на нем был черного цвету (благодаря этому фигура его сразу
обращала на себя внимание в ярко нарядной толпе), отделанный черными же кружевами, и на
ткани, словно капельки крови, горели рубины, сиявшие также и на тонких его перстах.
Молодой человек, выступая грациозно и легко, вел в менувете юную княжну Долгорукову,
одетую в палевое платье... Так изящен был его поклон перед княжной, присевшей с
прижимающими к корсажу незримый букет руками, так ловок его поворот, что я не мог не
залюбоваться...
- Кто это?
- Это - Глебов, - отвечал N значительно. - Прежде узнай о нем то, что знают все: он
богат как Крез, и только это обстоятельство может дать исход его прихотливейшей фантазии -
волоса он пудрит только золотом, золотом же присыпает свои письма. Говорили, что он
растворял в вине жемчуг и пил его, хотя он до странного неприхотлив в еде: обычно он пьет
одну только воду и не ест мяса и рыбы. Изумительный фехтовальщик, пиит, музыкант,
живописец, работы коего хвалят лучшие голландские мастера, химик, страстный любитель
лошадей и превосходный наездник, удачливый талант - вот тебе лицо Глебова в свете. Но есть
и еще одно лицо Глебова, о коем не знает свет, но узнаешь ты... Несмотря на молодость - он
уже мастер, и "Латона" прочит его далее. Я не знаю среди молодых братьев более
просвещенного и великодушного, чем он. Менувет закончился! Пойдем, я тебя ему
представлю!
Вблизи Глебов оказался не юношей, как мне показалось, а молодым человеком лет
двадцати шести. N представил меня как князя Гагарина, но сопроводил слова условленным
жестом. С ласковою улыбкой Глебов протянул мне унизанную рубинами (иных камней он не
носил, как узнал я после) руку: я сердечно ее пожал.
С этого дня я привязался к Глебову со всем жаром юности: казалось, он отвечал на мою
симпатию взаимностью. В Глебове меня восхищало все: его марциаловский гумор, скорее,
впрочем, веселый, нежели желчный, его отвага, его доброта и ровная приветливость - он,
казалось, ничуть не был горд, что представлялось странным для такого блистательного
молодого вельможи - но с последним поселянином в рваном армяке он разговаривал столь же
ласково, сколь и со знатным царедворцем... Кнут никогда не свистал в его имениях: ничто не
возмущало его так, как самая мысль о насилии... Именно эта мысль распаляла его душу
неукротимым гневом, когда на собраниях ложи он произносил профетически вдохновенные
речи о равенстве, братстве и свободе. Он представлялся образцом совершенства, примером для
подражания...
Только один раз довелось мне быть свидетелем тому, как обыкновенная
доброжелательная манера изменила Глебову.
Стояли дни начала июня 1785 года, редкостно жаркие и солнечные для Санкт-Петербурга.
Светская молодежь затеяла катание на лодках в заливе. Все сияло праздником: солнце
трепетало в брызгах морской воды, разлетающихся под веслами проворных гребцов... Яркие
наряды и разукрашенные лодки красиво выделялись на дробящейся от легкого Зефира водной
глади. Я сидел в одной лодке с Глебовым, неизменно одетым в черное, неизменно веселым. В
руке у него была раскрытая книга Тасса.
Вдалеке от нашей лодки от вставшего на якорь судна (оснастку коего я и разглядывал в
тот момент через подзорное стекло) отделился ялик: мне был хорошо виден путешественник в
голубом камзоле, отдающий какие-то приказания носильщикам. Багаж его состоял из трех
объемистых сундуков - я заключил, что путешественник прибыл издалека.
- Любопытно, кто этот приезжий, - сказал я, протягивая трубу Глебову. - Взгляни, он
не знаком тебе?
- Погоди, тут великолепна сцена Армиды и Ринальдо, - не отрываясь от книги
проговорил Глебов, отстраняя жестом мою руку.
Отошед от борта, ялик уже приближался к нам: теперь и без увеличительной трубы был
виден приезжий, который стоял на носу, выпрямившись и сложив руки на груди, глядя на
приближающуюся пристань. Его лицо, обрамленное перлово-серым париком, было
незначительно, но приятно. Казалось, он полной грудью вдыхал животворный воздух
отечества.
- Воистину, мы не умеем еще владеть нашим же языком, - произнес Глебов, закрывая
книгу. - Сколь гармоничнее звучат для слуха... - он замолк, не докончив фразы: ялик
приезжего поравнялся с нашей лодкой.
- Тебе знаком этот путешественник? - спросил я, когда мы миновали ялик.
- Знаком ли он мне? - Прекрасные глаза Глебова сверкнули огнем, лицо его исказила
чудовищная гримаса ненависти - я отшатнулся в ужасе: никогда прежде не приводилось мне
видеть в человеческом лице такого сатанинского озлобления; но еще ужаснее был
последовавший за этим смех. - Ты спрашиваешь, князь, знаком ли мне Яков Брюс, ничтожный
сын великого рода и внучатый племянник человека, по вине коего я... - Глебов осекся, не
договорив до конца. - Впрочем, это пустое. Скажу тебе, что этот человек является большим
врагом "Латоны".
- Так он - противник движения вольных каменщиков?
- Напротив того - он сам каменщик, - отвечал Глебов, уже вполне овладев собою.
- Как же может каменщик быть врагом "Латоны"?
- Он из ложи "Озирис", - прекрасное лицо Глебова снова омрачилось. Так я впервые
узнал о вражде между двумя ложами. Но прошло несколько времени, прежде чем я узнал, сколь
роковые причины были у Глебова ненавидеть ложу "Озирис". Увы, они открылись мне
слишком поздно, непоправимо поздно!
Через Глебова же я свел в тот год знакомство с Василием Баженовым, завершавшим тогда
свой десятилетний труд - постройку загородного дворца в Царицыне. Не могу хотя бы
вскользь не коснуться в своих записках исключительной сей личности. Обаяние Баженова было
необыкновенно. Я с уверенностью могу утверждать, что обаяние его в общении было столь же
велико, сколь в архитектуре - его дарование. Играющий остроумием, рассыпающий своим
появлением блистательные фейерверки каламбуров и острот, этот недюжинного ума и большой
образованности человек имел в характере как бы некоторые черты избалованного всеобщей
любовью ребенка Жизненные неудачи, кои, казалось, по воле злобного рока преследовали его,
он переносил с необыкновенною твердостью духа. Ко мне Баженов отнесся с обыкновенной
своею душевной сердечностью и вскоре предложил мне сопровождать его в поездке к
Цесаревичу Павлу. Мне было уже известно о том, что Его Высочество имеет твердое намерение
присоединиться к братству вольных каменщиков (с этой целью особо подготавливался уже
московский особняк Глебова). Я с восторгом согласился.
Дорога прошла в приятнейшей беседе: мне доводилось уже слышать о том
исключительном доверии, коим дарил прославленного зодчего молодой наследник престола, и
я с сугубым вниманием прислушивался к рассказам Баженова о цесаревиче Павле. Впрочем, из
рассказов этих у меня не складывалось определенного впечатления о личности Цесаревича,
которого никогда доселе не доводилось мне видеть. Баженов предавался воспоминаниям о том,
каким милым ребенком был Его Высочество; как, спустя несколько лет, нашел он Его
Высочество уже взрослым молодым человеком - но слушать это было интересно благодаря
дару рассказчика, которым был в избытке наделен Баженов, и не успел я опомниться, как
колеса везшей нас кареты застучали по мостовой въезда в Гатчинский парк.
Несмотря на роскошь начинающейся весны, в самом воздухе парка жило веяние какой-то
гнетущей тревоги: нам не единожды преграждали дорогу, спрашивая об именах и цели нашего
прибытия. Ближе к подъезду сновала усиленная охрана, и замок странно напоминал военный
гарнизон: придворной же жизни, которую ожидал я увидеть, не было и следа.
Вошед в полупустой зал, в коем не было заметно никого, кроме лакеев и дежурных
офицеров охраны, мы услышали доносящийся сверху звук торопливых шагов: нам навстречу по
лестнице спускался молодой человек в камзоле цвета бледной сирени.
- Наконец-то! - радостно воскликнул он, на ходу раскрывая Баженову объятия. - Я так
соскучился ожиданием, что не поверил даже, когда мне доложили о Вашем приезде...
- Так Ваше Высочество благоволили не забыть об ожидаемом визите Вашего преданного
слуги? - почтительнейше обнимая молодого человека, спросил Баженов.
- Забыть о Вас, добрый, дорогой мой друг? Возможно ли это - спросите у того
маленького одинокого мальчика, коему Вы привезли из далекой Италии книгу с чудесными
картинками! - смеясь отвечал молодой человек, в коем я сразу угадал Цесаревича Павла. Он
не напоминал чертами Государыню, был приятно голубоглаз, белокур, хорош не столько
красотой лица, сколько открытым его выражением и молодостью и, как сразу бросилось в глаза,
неровен в движениях.
- Вы слишком добры ко мне, Ваше Высочество. Однако же позвольте представить Вам
молодого князя Гагарина, почтительнейше преданного Вашему Высочеству, - Баженов
сопроводил слова условленным жестом.
- Я рад Вам, князь, хотя и не много цены имеет благосклонность изгнанника, -
обратился ко мне Его Высочество: за разговором мы прошли уже в отделанный белым
мрамором голубой кабинет. Цесаревич жестом отослал лакеев.
- Не впадайте в преждевременное отчаяние, Ваше Высочество, - как бы отвечая на
сказанную мне фразу, произнес Баженов, предусмотрительно прикрывая дверь. - Я убежден,
что скорое вступление Ваше на праведную стезю принесет Вам желаемое утешение.
- Скоро ли будет завершен Царицынский дворец? - как бы внезапно решившись и с
сильным волнением, не вяжущимся с сутью вопроса, спросил Цесаревич. - Я считаю месяцы и
дни до завершения его постройки - иногда мне кажется, что я умру от ожидания, Баженов!
- Ваше Высочество, mon cher enfant , - голос Баженова дрогнул, - Вам должно быть
известно, что я не смогу возвести своды Царицынского дворца ранее, чем Вы пройдете под
"стальным сводом". Если бы здание возводилось моей лишь мыслью архитектора - о, на
постройку не понадобилось бы десяти лет, дворец был бы готов назавтра! Но армия
каменщиков, которые кладут кирпичи и замешивают раствор, - вот кто диктует архитектору
сроки!
- Так значит, милый мой, добрый друг, - Цесаревич положил руки на плечи Баженову и
заглянул ему в глаза, - если я желаю знать, скоро ли будет завершен Царицынский дворец, я
должен спрашивать, завершен ли глебовский особняк в Москве?
- Да, mon pauvre enfant , - печально и твердо ответил Баженов.
- Что же, в таком случае я спрашиваю об этом.
- Ваше Высочество, я прибыл с тем, чтобы обговорить сроки Вашей поездки в Москву.
- Значит - мне уже так скоро предстоит перейти Рубикон? Что же - я рад: довольно
сомнений и колебаний - будь что будет, Баженов! Мне сделалось непереносимо бездействие и
непременный спутник его - страх. Да, страх - преданный компанион бездействия! Я устал
жить в бездействии и страхе. Я боюсь убийц - тебя лишь одного я встречаю безбоязненно,
Баженов, в каждом ином мне представляется убийца, ею посланный убийца... Друг мой, мне
слишком часто кажется, что я начинаю сходить с ума. Однако довольно об этом.
- То, что отнимает у Вас покой, невозможно, Ваше Высочество.
- Было бы невозможно, если бы не было малютки Александра.
Мы пробыли в Гатчине более трех дней, и разговор этот, в коем было много неясного для
меня, канул в моей памяти затем, чтобы неожиданно всплыть несколько месяцев спустя - в
день торжественного въезда Государыни в Царицыно. Подробности этого события глубоко
врезались в мою память.
Стоял погожий летний день: солнечные лучи играли в зеркальных стеклах карет
растянувшегося поезда, сопровождаемого кавалеристами и уланами с флажками на пиках.
Генерал Измайлов и Баженов, встретившие поезд в Царицыне, с роскошнейшими
почестями повели вышедшую из запряженной осмериком золоченой кареты Государыню к
зданиям воздвигнутых строений. Постройки эти, возведенные в мавританско-готическом вкусе,
красиво выделяющиеся в летней зелени кладкой темно-красного, как кровь, кирпича и
белоснежным кружевом узоров, потрясали грозно-совершенной своей гармонией.
...Неожиданно какой-то неизвестный молодой человек, одетый с причудливою
мрачностью, в закрывающей лицо бархатной красной полумаске, появившийся откуда-то из-за
деревьев парка, пробившись через свиту, упал на колено перед Государыней, протягивая ей
какую-то свернутую бумагу. Все присутствующие при этой сцене подумали сперва, что в
бумаге заключается стихотворное приглашение Государыне вступить под гостеприимный кров
нового замка, - необычный наряд незнакомца изрядно способствовал тому, что ему удалось
предстать перед Государыней, все уверились в том, что это происходит согласно плану
увеселений. С благосклонной улыбкой взяв послание из рук молодого человека, Государыня
развернула бумагу. Молодой человек, отвесив грациозный поклон, смешался с толпой.
Не изменившись в лице, Государыня свернула прочитанное и последовала далее. Свита
тронулась за нею.
Разряженные черкесами и турками слуги встретили появление Государыни у главного
подъезда увеселяющей музыкой, исполняемой на разнообразных инструментах.
Не дошед немного до крыльца, Государыня, по левую руку от которой шел Баженов с
семьею, а по правую - генерал Измайлов с сенатором Козловым, остановилась, и вослед за
нею остановилась вся процессия.
- Это острог, а не дворец! - медленно и спокойно проговорила Государыня,
обернувшись к Баженову. За сим она сделала движение, обозначающее желание уйти, и
добавила: - Распорядись, Михаил Михайлович, оное до основания сломать, дабы возвести
иной.
Бледный как смерть, Баженов, однако же, выступил перед Государыней и с трепетом
отчаявшегося бесстрашия в голосе остановил ее словами:
- Государыня! Я достоин Вашего гнева, не имев счастья угодить Вам, но жена моя
ничего не строила.
В этот момент кто-то взял меня сзади за локоть: обернувшись, я увидел графа S, к
прямому подчинению которому обязывал меня его ранг в "Блистающей Звезде". Он был почти
так же бледен, как Баженов, десятилетний труд коего только что пошел прахом: это было
непонятным.
- Немедленно скачи в Москву, князь, - с быстротою, на которую ты только способен,
скачи к Черному Глебову, я не рискну сейчас писать, запомни на словах: ЗАГОВОР РАСКРЫТ.
ПУСТЬ УВЕДОМИТ ИЗВЕСТНЫХ ЛИЦ. Опиши ему происшедшее своими словами, скажи,
что я узнал его, несмотря на маску, - это Александр Альбрехт. Скажи ему, тут рука
"Озириса"... А теперь - скачи!
...Спустя несколько часов я поднимался уже по лестнице глебовского особняка.
- Что случилось, князь? - встревоженно обратился ко мне Глебов, несмотря на
непоздний час вышедший из спальни в халате. Вид его был утомлен и бледен. - Ты выглядишь
так, словно проскакал немало верст, между тем как костюм твой не вполне соответствует
подобным упражнениям.
- Я не могу сказать тебе, что случилось, Федор, ибо случившееся непонятно для меня, а
Добродетель Повиновения не позволила мне задавать вопросы, - отвечал я, тяжело дыша. - Я
могу только передать тебе слова графа S.
И я в точности повторил слова графа, присовокупив к этому рассказ о происшедшем на
моих глазах. Глебов остался спокоен.
- Альбрехт... Внучатый племянник покойного графа
...Закладка в соц.сетях
