Жанр: Фантастика
На берегах тумана 3. Витязь железный бивень
...неным хищным рыкнула ему в лицо, прянул назад и свалился с помоста.
Он успел схватиться за торчащую из настила гибкую жердь и повис на ней, вопя дурным
голосом. Леф тяжело опустился на колени - не по собственной воле, а потому, что потемнело
в глазах. К тому времени как парень пришел в себя, судорожно стиснутые кулаки Истового
сползли к самому концу выгибающейся жерди. Старик уже не кричал, он тихо хрипел,
впившись в Лефово лицо умоляющим взглядом.
Нет, Леф не подумал о выгоде, которую можно было бы извлечь из того, что случилось.
Он вообще ни о чем не подумал. Он просто перегнулся через край помоста, здоровой рукой
сгреб в комок складки провисшего между старческими плечами одеяния и изо всех сил потянул
вверх. Он понимал, что в нынешнем его состоянии поступок вовсе глуп и никчемен, что это он
на самом деле не Истового пытается выручить, а пробует упасть вместе с ним, и все-таки
тащил, дергал, рвал обратно на помост взвизгивающего старика. Через пару мгновений
ошалевший от ужаса Истовый наконец-то сообразил, что за жердь цепляться уже не надо. Не
без труда он заставил себя разжать одеревеневшие кулаки, и Леф сам не понял, как вдруг
получилось такое: миг назад тащил до треска в спине, и ни с места, а тут вдруг словно бы
старцу снизу наподдали, и ты уже стоишь в полный рост, а он висит у тебя в поднятой руке -
маленький, ссохшийся и, оказывается, почти невесомый.
От перенесенного напряжения у парня вновь потемнело в глазах, и вновь загрохотал
где-то рядом мерный шаг тяжкого ветеранского строя. Чувствуя, что он вот-вот или серого
мудреца обратно уронит, или кувыркнется вниз вместе с ним, Леф из последних сил отшвырнул
Истового на середину помоста, а сам так и остался стоять меньше чем в шаге от края.
Он не слышал, как молчание толпы все гуще прорастало смешками, как смешки эти
слились в безудержный хохот, когда отброшенный, будто шкодливый щенок, мудрец брякнулся
на четвереньки и обалдело замотал головой...
Серый быстро пришел в себя и наверняка безошибочно оценил происшедшее. С
ненавистью толпы еще можно бороться, но когда над тобой одинаково потешаются общинники
и вчерашние твои же верные прислужники с заимок - это безнадежно. Единственным, что еще
могло удаться, осталась месть. Истовый вскочил и, вытянув перед собой костлявые руки,
страшно, молчком бросился на Лефову спину - столкнуть вниз, выместить свою безысходную
злобу, свой позор на этом одноруком гаденыше. Дико взревела толпа и вдруг смолкла, будто бы
составлявшие ее люди в единый миг разучились не только кричать, но и дышать. Потому что
все они видели, как внезапно расплескалась красными брызгами голова последнего Истового.
Ларда в тот день ни разу не промахнулась.
А Леф всего этого не видел и не слышал. Перед глазами клубился багряный туман,
грохотали по арсдилонской брусчатке кованые сапоги прославленных ветеранов, и в этот
грохот вплетались знакомые голоса, которые приходилось слышать не раз и которые хотелось
слышать снова и снова.
"Ты стал совсем взрослым, мой душевный дружочек. Разве еще вчера ты расщедрился бы
подарить кому-нибудь свою стихотворную удачу?"
"Вот так и надо: не ослепляться бешенством - слепить им других. Мои поздравления,
господин виртуоз!"
"Думаешь, я не понимаю, что ты сегодня сделал? Вовсе ты глупый, Леф, если думаешь
так!"
А рядом, оказывается, уже стоял Нурд - почему-то без лат, почему-то в ботфортах,
бархатных штанах и просторной полотняной рубахе. "Только не упади, - шептал он. -
Слышишь? Все хорошо, только не упади!" И Леф стоял. Раскачивался, скрипел под его ногами
настил; багровые вихри дышали в лицо сладковатым тленом сгнивших в Прорве десятилетий, и
шли, шли, шли по невидимой брусчатке невидимые латные роты... А потом пришла ночь.
Сумерки пахли прозрачно и горьковато, будто бы где-то неподалеку жгли осенние жухлые
травы. Но никакой травы поблизости не было и быть не могло. Горела тонкая ветка болотного
куста - сухая, с обвисающими лохмотьями трухлявой коры, со скрюченными бурыми
листьями... Кто-то воткнул ее вместо лучины в поставленый на пол бронзовый светильник.
Горела она беспокойно; мечущийся голубоватый огонек странным образом привораживал
взгляд - уже и шея затекла от неудобного положения, а все равно нет сил отвернуться от него.
Непривычный был огонек, куда ярче и своенравнее, чем обычные лучинные огоньки. Он то
притворялся хворым да немощным, и тогда смелеющая тьма выбиралась из углов и важно
растекалась по тесноватой каморке; то вдруг трескуче вспыхивал, загоняя сумрак под самый
верх необычно высокой травяной кровли.
Можно ли проснуться оттого, что очень хочется спать? Оказывается, можно. Наверное,
так бывает, когда спишь не по своей воле. Да и разве можно назвать это, сгинувшее, настоящим
сном? Сквозь подавляющую разум и чувства мутную одурь парень смутно различал голоса,
прикосновения чьих-то рук - то хватких, то вкрадчиво осторожных. Иногда ему казалось, что
он все еще на помосте, что упал-таки, не сумел скрыть от толпы непростительную для Витязя
слабость. Но под спиною обнаруживалось то расхлябанное тележное днище, то скрипучее
сооружение из кож и шестов, на котором незнакомые мужики волокли бессильного парня мимо
какого-то нескончаемого плетня, а гул толпы оборачивался грохотом копыт или многоногим
людским топотом, или - вот как теперь - толкотней и вздохами переминающейся за стенкой
скотины.
Да, он проснулся. Вернее сказать, очнулся. Вынырнул. Отпустила его эта муторная
трясина, вязкая и властная помесь обморока с ведовским заклятием. Очнулся потому, что ему
невыносимо хотелось уснуть по-настоящему и вновь пережить во сне (хотя бы во сне!) давнее,
растревоженное сумерками, горьким дымком странной лучины, вечерним туманом,
пробирающимся снаружи вместе с ленивыми сквозняками.
Они возвращались тогда из крохотной глухой деревеньки, где дядюшка Лим накупил
зерна и прочей съедобной полевой всячины. Почтенный кабатчик всегда норовил скупать
провиант подальше от Столицы. Госпожа Сатимэ любила ворчать, что выгадывает он сущие
медяки, а когда-нибудь из-за этих мелочных выгадываний непременно расстанется и с
кошельком, и с жизнью. Что ж, госпожа Сатимэ вообще любила ворчать, и дядюшка Лим
давным-давно научился с чрезвычайно внимательным и почтительным видом пропускать ее
ворчание мимо ушей. Выгода не бывает маленькой, а монеты нельзя считать по-обычному,
просто загибая пальцы. Вроде бы всего раз-другой звякнет в кармане лишний медяк - глядь, а
уж там на золотой назвякало. Важно только уметь держать карман открытым как можно шире в
местах, где водятся медяки, и следить, чтобы они не выпрыгивали обратно, - а уж
выпрыгивать, вытекать да разбегаться денежки умеют превосходнейшим образом. Что же до
возможности потерять кошелек и голову, то эти страхи госпожи Сатимэ были совершенно
напрасны. Возницей кабатчик брал старину Круна, который одним своим видом распугивал
любителей шалить на дорогах; а после случая с Сарпайком Нору тоже пришлось помотаться по
дальним деревням в хозяйской телеге. Поездки в сопровождении такой охраны оказались
настолько безопасными, что однажды дядюшка Лим взял с собою Рюни - помнится, жена
приказчика со дня на день собиралась рожать, а владелец "Гостеприимного людоеда" не был
извергом, но и не мог обходиться без расторопного помощника, знающего счет и всяческие
провиантские премудрости.
...Был поздний вечер. Сумерки пахли прозрачно и горько, над скошенными полями
расплывался невесомый белесый дым: крестьяне выжигали стерню. Горизонт уже изломился
дальними силуэтами сторожевых башен Арсдилона - всего лишь чуть более темными, чем
низкое беззвездное небо. Мулы брели скучной тряской рысцой, старина Крун, кажется, дремал
с вожжами в руках. А вот почтеннейший Сатимэ не дремал - он крепко и сладко спал,
обнимая мешок с зерном, и по лицу кабатчика даже случайный прохожий сразу бы догадался,
что поездка была неутомительной и добычливой, а припрятанная за пазухой фляжечка
совершенно пуста.
Рюни тоже спала. Заботливый батюшка, перед тем как заключить в нежные объятия
зерновой мешок, укрыл ее своим войлочным дорожным плащом, но вечер выдался на редкость
теплым, и плащ девчонке явно мешал. Она постанывала во сне, вертелась, рискуя свалиться под
колеса, и в конце концов сбрыкала батюшкин плащ на дорогу. Нор (из всех четверых он один
бодрствовал) торопливо спрыгнул с телеги, подобрал хозяйское одеяние и попробовал снова
укрыть им Рюни. Не вышло. Девчонка что-то жалобно прохныкала и вдруг, не открывая глаз,
поймала запястье парня и сунула его ладонь себе под щеку. Так он и шел до самых городских
ворот рядом с телегой, боясь шевельнуть деревенеющей рукой, умиляясь сладкому
причмокиванию Рюни и думая обо всяких вещах, которые еще днем казались совершенно
несбыточными. А хозяйский плащ волочился за ним по пыли, репьям и прочей дряни, какой
богаты обочины хорошо наезженных трактов...
Прошлое нельзя возвратить. Прошлое может возвратиться только само и только в снах -
да и то очень редко. Куда больше потерявший, чем получивший от жизни парень научился
ценить подобные нечастые сны и даже предугадывать их. Вот сейчас, если бы удалось заснуть
по-настоящему... Нет, не удастся. Потому что вместе с тобою, вместе с твоей тоской о
минувшем очнулись опасения за будущее и досадное мелочное любопытство.
Где он очутился? Что за странная каморка? По всему видать - выгородка в какой-то
огромной хижине. Две стены сложены из аккуратных толстенных бревен, две другие - из
переплетенных травою тонких жердей; эти жердяные не достают до кровли, от которой видать
лишь кусок высокого да крутого травяного ската. И еще круглороги где-то неподалеку... Парень
мог представить себе лишь одну хижину аж этакой громадной величины, в которой к тому же
содержат скотину, а сквозняки способны внезапно наливаться могучим духом мясного варева.
В этой хижине Леф был лишь однажды и недолго, но все же запомнил. Например, висящую на
одной из стен редкостную шкуру хищного. Похоже, именно в эту шкуру - заскорузлую,
лысоватую, он сейчас и завернут. Так что же, его принесли в корчму? Затащили в крохотную
каморку рядом с хлевцем для круглорогов (тех, что отобраны на угощение вечерним гостям),
уложили на кучу мягких сушеных листьев, прикрыли чудодейственной шкурой... Леф
заворочался, попытался позвать кого-нибудь, но в горле только булькнуло, словно камешек в
колодец свалился.
Впрочем, даже такой его зов был услышан. Изрядный кусок одной из жердяных стен
сдвинулся в сторону, приоткрыв на миг что-то похожее на выполосканный зыбким трепетным
светом людный зал - не такой, как, скажем, в Гнезде Отважных или в столичном жилище
эрц-капитана Фурста, а вроде большой распивочной "Гостеприимного людоеда". Может быть,
это сходство лишь примерещилось ударившемуся в воспоминания парню, а может,
распивочные во всех мирах одинаковы. Так или иначе, ему мало что удалось рассмотреть.
Загородка раздвинулась всего лишь на миг-другой. Сутулая, укутанная в пятнистый ношеный
мех фигура задвинула ее за собою, едва лишь успела проскользнуть в каморку, где лежал
хворый. Это парень так подумал о себе - "хворый". Подумал и тут же испугался. Может быть,
надо было назвать себя вконец увечным? Боли-то вроде бы нет (разве только одуряющее
гудение в голове), но из всего, чему следовало-бы уметь шевелиться, парень мог шевелить
только правой рукой да шеей. На левом плече будто бы лежало что-то мягкое, прохладное,
ласковое, однако же весом способное поспорить с тем валуном, за которым Ларда пряталась во
время недавних дел в Ущелье Умерших Солнц. Недавних... Недавних ли? Сколько времени
прошло с тех пор? Мерещится, словно тот день еще не успел закончиться, только после долгого
бесчувствия и не то может примерещиться - особенно если Гуфа уже пробовала лечить (как
оно бывает от старухиного лечения, парень хорошо помнил хотя бы с тех пор, когда зубы
Черного Исчадия сделали его одноруким: только что валялся в ущелье, и вдруг сразу горы,
землянка ведуньи, а между ущельем и землянкой бешеный знает, сколько дней потерялось).
Ведунья слегка передвинула лучину, присела на корточки и легонько тронула
чудодейственной дубинкой онемелое плечо лежащего парня. От этого прикосновения тяжесть
сгинула и вроде бы стало легче дышать.
- Отпустило? - тихо спросила Гуфа.
- Отпустило. - Парень закашлялся и тут же схватился за лицо, потому что кашель
отдался неожиданно острой болью в висках и глазах.
Старуха опять притронулась к его плечу:
- Ты пока лежи. Не шевелись, не спрашивай ничего - сама расскажу.
- Почему там тихо? - Парень мотнул подбородком в сторону впустившего Гуфу куска
стены. - Столько людей... Круглорогов слыхать, а их - нет...
- Боятся, - мягко улыбнулась старуха.
- Кого?!
- Не кого, а чего. Боятся потревожить тебя. Но не уходят. Мы их уж и добром просили, и
чуть ли не силком гнали - без толку, каждое утро опять все тут. Спасибо, хоть едят много, -
Кутю нынче прямо раздолье... Но как они пристают ко всем - никаких сил не хватает терпеть!
Ларду вон, когда выскочила она от тебя, едва до погибели не довели приставаниями. Тоже
дурни: видят, что девка чуть не плачет, что не трогать бы ее, так нет, лезут... Разве умно
этак-то? Вовсе глупо: у меня лекарской мороки повыше темечка и без их битых рож.
Парень привстал на локте:
- Ларда была здесь? Выскочила, чуть не плачет - почему?
Старуха сразу помрачнела.
- Ты в беспамятстве эту звал... Ну, которая с той стороны...
Парень снова опустился на шуршащее ложе, закрыл глаза. Вот так-то. Звал, значит. А там,
по ту сторону, не то что в беспамятстве - в обычных снах будешь звать Ларду. Будешь ведь.
Будешь.
Гуфа придвинулась ближе, вслушиваясь в его невнятный шепот, и он поторопился
спросить первое, что пришло ему в голову:
- Почему корчма? Почему не домой принесли?
- А думаешь он есть, дом-то? Нету больше у Хона дома, серые сожгли. И огород
вытоптали, не поленились. И у Торка та же беда. Мы все пока у Кутя живем, при корчме.
"Так вот, наверное, к какому дружку ходил охотник узнавать новости", - мельком
подумалось парню. Ай да корчмарь! Ни Истовых, ни самой Мглы Бездонной не убоялся...
Впрочем, тут, верно, не в одной смелости дело. Корчмарь - он по роду своего занятия должен
предугадывать будущее ловчей Огнеухих тварей. Но это, конечно, Кутю не в упрек. Он же мог
(причем, наверное, с куда большей выгодой для себя) обернуть дело и другим боком: подарил
бы Истовым Торка, а через него и прочих...
А Гуфа, присев на утоптанный земляной пол и безотрывно глядя на огонек нелепой
лучины, рассказывала о том, чего парень не знал и о чем не успел спросить.
Ведунья не могла толком помочь ему справиться с уцелевшим Истовым - у нее
оказалось слишком много непредвиденных хлопот.
Вначале вроде бы все складывалось удачно. Нурд и Торк быстро расправились с
послушническими засадами; потом ловко и незаметно для серых латников прикопали тюки с
взрывчатым зельем под заимочной стеной, насыпали запальную пороховую дорожку и
укрылись в поросшей развесистыми кустами колдобине. В этой колдобине их поджидала Гуфа
и валялся скованный заклятием послушник, прихваченный ими на всякий случай из второй
засады. (Кстати сказать, ведунья, знавшая, что да как собираются делать охотник и Витязь,
сумела разглядеть их обоих, лишь когда они вползли в укрытие и очутились прямо перед
старухиными глазами.) Самой Гуфе тоже как нельзя лучше удалось затеять сумятицу среди
послушников, напустив на них якобы хмельного собрата. А за несколько мгновений до того,
как пришла пора поджигать гремучее зелье, Нурда скрутила внезапная боль в груди. Гуфа еле
успела сообразить, что происходит, - еще миг, и было бы поздно. Пока она занималась
Витязем, приключилась беда с охотником. Как ни малоопытны были в обращении с
взрывчатым зельем Нурд и ведунья, Торк понимал в этом деле еще меньше их. Он сумел
запалить порох, но не сумел уберечься. Взрыв швырнул его обратно в кусты -
захлебнувшегося горячим дымом, полуослепшего и оглохшего. Некоторое время он сидел на
земле, бормоча какую-то невнятицу и размазывая по лицу вонючую жирную копоть. А потом
вдруг неторопливо поднялся во весь рост и целеустремленно полез вверх по склону, причем
Гуфиного яростного шипения то ли не слышал, то ли не понимал. Огромного труда стоило
ведунье возвратить его, но едва она, переведя дух, снова занялась Нурдом, охотник опять
решил куда-то отправиться. Так повторялось раз за разом, причем заклятие послушания на
Торка почему-то не действовало.
Парень слушал плохо, а понимал Гуфины слова еще хуже. В голове гудело, очень
хотелось спать, смутные тени непрошенных воспоминаний мешались с рассказом о том, как
Гуфа, Ларда, подоспевший Хон и несколько общинников, прежде других разобравшихся в
происходящем, грузили на телегу бесчувственного Лефа, еле шевелящегося Витязя и
связанного Торка; как немилосердно гнали захлебывающуюся пеной упряжку; как в Сырой
Луговине Хон и Ларда расправились с четырьмя послушниками, пытавшимися преградить
путь... Послышалось парню, или он впрямь провалялся без памяти целых двенадцать дней?
Наверное, не послышалось, потому что после этих то ли сказанных, то ли не сказанных Гуфой
слов к нему как-то толчком возвратилось сознание. А старуха, словно бы и не ему, а самой себе
продолжала рассказывать о послушниках, которые разбегаются с заимок и просятся в общины;
о Нурде, который, едва успев оправиться от страшной своей хвори, помчался в Жирные Земли,
да еще и Хона с собой прихватил; о сходе всех общинных старост, которые должны выбрать из
своего числа нового Предстоятеля...
Потом он вдруг осознал, что в каморке стало гораздо светлее, - это Гуфа зажгла от
нелепой ветки настоящую толстую лучину.
- ...а потом опять появились исчадия с гремучками на хвостах - в один день аж пять.
Вот посмотри.
Она протянула парню листок папируса.
Все-таки при мерцающем свете лучин очень трудно читать - особенно едва оправившись
от двенадцатидневного беспамятства. С трудом разбирая неряшливые прыгающие строки,
парень чувствовал, как по его щекам стекают холодные струйки. Вот только от напряжения ли
он взмок?
- Когда они появились? Ну, исчадия - когда?
- Два дня назад. - Гуфа явно заподозрила неладное. - Солнышко тогда едва
народилось, как вот нынешнее...
- Бесы адовы! - Нор отшвырнул чудодейственную шкуру и вскочил на трясущиеся
ноги.
Любит, ох любит подлянка-судьба выворачивать душу негаданными щемящими
напоминаниями!
Грохот копыт и вихляющихся колес; буроватые, поросшие дрянной колючкой обрывы,
стискивающие извилистую ленту каменистой дороги внизу и извилистую ленту синевы над
головой... А расхлябанные тележные борта немилосердно избивают спину и плечи, пыль
выедает глаза, и сквозь досадные слезы иногда не видать даже Ларду, которая вот она, только
руку протяни - ухитряется стоять во весь рост на тележном передке, держась лишь за нетуго
натянутые вожжи, и злыми пронзительными воплями погоняет вьючное, несущееся неуклюжим
тяжелым скоком. А встречный неласковый ветер одинаково треплет гриву вьючного и Лардину
гриву, рвет с девчонки подол и накидку, оголяя узкую гибкую спину, стройные крепкие ноги в
неизменных синяках да царапинах...
Было это, это все уже было - в тот давний-давний-давний день, когда воины Галечной
Долины мчались на помощь братьям-людям, гибнущим в разоряемых Шести Горбах. Было...
Это, да не совсем. Вон на Лардиной спине шрам прибавился (короткий и прямой, розовый, еще
свежий) - память о возвращении из Мглы, когда девчонка скатилась с осыпи и еще ногу
сломала. Надо же - ведь несметно у нее шрамов да рубцов всяких, а каждый помнится. И еще
помнится горячая тугая округлость, которая так уютно помещалась в твоей ладони; плечи,
ухитряющиеся быть и крепкими, и какими-то подкупающе беззащитными... Да, помнится и
будет помниться - куда ты ни забеги, а эта боль твоя навсегда.
Впервые за нынешнее безумное утро у него появилась возможность думать - потому что
покамест никуда не надо было спешить (вьючное за него спешило), да и недовыбитые
Фурстовым письмом остатки муторной одури выдул из головы радостный встречный ветер.
Ветер-то радостный, ему-то хорошо - дуй себе да посвистывай, и думать ему ни о чем не надо,
и не надо ему прятать глаза от угрюмо сутулящихся в этой же телеге Гуфы и Торка, и отрывать
от накидки сведенные судорогой отчаяния пальцы воющей Рахи тоже пришлось не ему, а тебе.
Нехорошим получилось твое прощание со здешней матерью, а вот со здешним отцом и с
Нурдом, учителем твоим, даже так попрощаться не удалось. Далеко они; они еще не скоро
узнают, до чего внезапно, нелепо и зло вывернулась твоя судьба. Нет, не вывернулась, а тебя
вывернула с корнями из здешней кремнистой земли.
"Прости, дружочек, за досадные вести. Прости и пойми. Тут у нас приключились совсем
плохие дела. Первосвященному внучку вконец наскучили мои шалости, и он попытался
положить им суровый конец. Коли свидимся, непременно расскажу все подробности, а сейчас
надобно тебе знать, что покуда мы с моим батюшкой и бывшим твоим Учителем вольны в
поступках, однако сей благодати не бывать долгой. Ради сбережения нашей свободы господин
Тантарр зарубил четверых полосатых, и теперь на нас учинена орденская облава по всем
территориям.
Мы укрываемся там, где виделись с тобою в последний раз. Хвала Благочинным, хоть и
было наше бегство весьма поспешным, а все же многое удалось прихватить с собой, и теперь
мы готовы завалить Прорву. Пойми: это последняя наша возможность. На сестрицу я особых
надежд - прости! - не питаю: порохом тут не отбудешься. Да и уберечься от
первосвященственной неприязни также иного пути не вижу. Мы с батюшкой могли бы
укрыться у вас, но бросить на произвол господина Тантарра было бы подлейшим и
бесчестнейшим делом. Да и на вашей стороне вскорости не убережешься: внучек взял мое
столичное обиталище приступом, как неприятельский форт, и захватил чересчур много
всяческих рукописании. Чересчур много.
Если же удача вконец не отворотится и наша затея удастся, полагаю, мы понадобимся
первосвященству не мертвыми, а живыми - хотя бы на время новой Катастрофы. А нашему
отечеству в это тяжкое время очень понадобятся люди, понимающие, что и во имя чего
происходит. Таких людей можно счесть по пальцам одной руки. Один из них - ты.
Теперь самое главное: сроку тебе до полудня третьего дня, считая с нынешнего.
Душевнейше умоляю: успей воротиться. А если что... Хочешь, прощай меня, старика, хочешь
- нет, а только сам себе я не подарю прощения до смертного мига".
Вот так. И куда только подевались мучительные раздумья о том, который из миров тебе
надо считать своим? Как-то само собой, в единый миг все решилось, и Гуфа сразу поняла, как
все решилось, и не стала требовать слов. Она потребовала, чтобы ты снова лег, и принялась
спешно творить какие-то лекарские действа, крикнув себе в помощь Торка и Кутя. А потом
Торк (Всемогущие, да он же совсем стариком сделался - скрюченный какой-то, голова и руки
трясутся) утешал да уговаривал Раху, и Мыца тоже уговаривала ее и утешала. А потом
появилась Ларда - очень деловитая, очень спокойная, только губы белые да глаза в пол-лица
- и сказала, что уже запряжено и что ты непременно успеешь.
Осторожно объехав завал, перегородивший ущелье после взрыва Второй Заимки, Ларда
натянула поводья и оценивающе глянула на солнце. Оно уже забралось высоко, но до середины
его жизни было покуда далековато.
- Успеешь. - Девушка скользнула взглядом по лицу сидящего на тележном дне парня,
отвернулась и, бросив поводья, спрыгнула с передка. - Ты знаешь, ты лучше время не трать.
Ты поезжай дальше один прямо в Бездонную.
- А на чем же вы обратно? - Нор растерянно следил, как Гуфа и охотник выбираются из
телеги. - Далеко же, а Торк еще совсем хворый... И вьючному же цена недешевая, и возку...
Ларда нетерпеливо дернула плечом:
- Езжай себе, не мешкай! Назад мы хоть через Мировую Межу доберемся, а за вьючное и
возок я Кутю из твоих вещей отдарю. Панцирь там, виола твоя (не ради виолы возьмет, а ради
того, что твоя). И еще нож - ведь железный он, и работа хорошая...
Взявшийся было за вожжи парень вздрогнул, будто его ударили. Нож... Подарок же, это
же его подарок Торковой дочери. А она не хочет сохранить. Даже хотя бы в память о победе
над хищным, которого дорезала этим самым ножом, - все равно не хочет.
Наверное, парень все-таки не удержался бы от всяких ненужных слов, но Ларда вдруг
выкрикнула:
- Да езжай ты, не вымучивай душу!
Лицо ее исказилось - то ли от злости, то ли от рвущихся наружу слез, но Ларда почти
мгновенно овладела собой. Заслонив губы ладонью, она неожиданно издала протяжный
плачущий вой - так памятной ночью вблизи разоренной Гуфиной землянки жаловалась на
плохую охоту хищная тварь. От этого плача вьючное задергалось, захрипело и вдруг рвануло
вскачь. Не готовый к такому Нор потерял равновесие и с маху уселся на тележное днище -
хорошо еще, что вожжи не выпустил. Хотя мог бы и выпустить: все равно ошалевшей от ужаса
скотине некуда было деваться, кроме как вдоль по ущелью да в Бездонную Мглу (склоны-то
круты, а Тумана Последней Межи не имеющие разума твари боятся сильнее, чем даже
хищных).
Несколько мгновений Ларда глядела вслед громыхающему возку. Губы ее беззвучно
шевелились, но по девичьему лицу трудно было понять, добрые пожелания она шепчет или
проклятия. А возок тем временем обогнул черные уродливые остатки помоста (какие-то дурни
спалили его, невесть зачем погубив уйму хорошего дерева) и теперь, уменьшаясь, мелькал в
просветах между торчащими к небу обгорелыми бревнами.
Торку показалось, что Ларда вот-вот заплачет. Он протянул было руку - приласкать,
погладить по голове, как гладил давным-давно, когда едва научившаяся говорить девочка
впервые поняла связь между вкусным мясным варевом и крохотными детенышами
круглорогов. Нет, нынче Ларду погладить не удалось. Девушка суетливо заозиралась, потом
вдруг опрометью кинулась на склон ущелья, единым духом взбежала почт
Закладка в соц.сетях
