Жанр: Фантастика
На берегах тумана 3. Витязь железный бивень
...когда вдали плачет хищное. Пастухов-то больше нет, но
псы уцелели.
Вот почему Нурд и запретил показываться на виду у толпы, даже если все окончится
удачей: нельзя помогать тем, кому гибель Истовых освободила дорогу; нельзя дать
братьям-общинникам повод заподозрить, будто случившееся не кара Бездонной, а злобный
человеческий умысел. Так что же ты расселся, дурень? Тебе надо было сразу же после взрыва
ускользнуть туда, откуда вылез, а ты мало того что дождался, пока серые опамятуют, так еще и
шлем снял, выставил рожу на обозрение. А толпа, между прочим, сейчас в таком состоянии, что
любой ловкий болтун может натолкать ей в головы чего только пожелает. Особенно болтун в
серой накидке. Или в одеянии Истового.
Поэтому-то Леф и не спешил убираться туда, откуда вылез. Четверых серых мудрецов
взрывом сбросило на утоптанное строителями каменистое дно ущелья, и души их наверняка
гадали, придется ли вечно скитаться по Миру смутными, или братья-люди все-таки отпустят их
на Вечную Дорогу свершением нужных обрядов. Еще один Истовый обвисал с бревна-распорки
на высоте полутора-двух человечьих ростов. Тут тоже все было ясно - из-под живота
неподвижного серого мудреца обильно стекало красное (вот она, спешка-то: ветви не
спиливали, а кое-как обрубали топорами, оставляя длинные острые пеньки). А вот шестого
Истового парень не мог найти, сколько ни осматривался. Зато сквозь просветы настила
виделось Лефу какое-то темное пятно, размером аккурат с лежащего человека. И негромкие
стоны оттуда слышались. Не предсмертные, а вроде к кому-то возвращается сознание.
Медленно, трудно, нехотя, но - возвращается. К кому? Может быть, это Предстоятель? Может
быть. А если не он?
Если помимо псов уцелел хоть один пастух, дело может вывернуться худо. Не добивать
же его у всех на глазах! Получится, что правы-то серые мудрецы; что вы все и вправду
коварные злоумышленники, мерзостным колдовством и силой оружия погубившие немощных
старцев. И придется вам воевать со всеми людьми, сколько их есть по эту сторону Мглы. Даже
Нурду и Гуфе не победить в подобной войне - даже если они захотят победить.
Леф поднялся на ноги. Мельком подумалось, что, может, еще не поздно снова надеть
шлем и вложить в ножны густо замаранный кровью клинок, что он - это он; так надо ли
прятаться и показывать всем, будто он сам не верит в собственную правоту?
Внутри помоста обнаружилась ведущая наверх лестница с частыми ступенями (под
мелкий старческий шаг) и даже с перилами. А ведь перил-то в этом Мире Леф, пожалуй, до сих
пор нигде не видал. Да и сами лестницы - ну, в Гуфиной землянке была, в Обители... Вот
только можно ли, глядя на земляные или каменные уступы, додуматься до двух шестов с
перекладинами? Хон, к примеру, уж на что мастеровитый и у Гуфы бывал частенько, а вот не
додумался же! И послушники на заимки свои лазают по ремням или бревнам с зарубками... Так
что, и эта лестница тоже подарок Истовым от бывшего свитского многознатца? Чего же серые
мудрецы нигде, даже в Обители своей прежде не пользовались дареными знаниями? Копили
для главного дня, чтобы выплеснуть одним махом, поразить людей своим негаданным,
невероятным могуществом? Выходит, так...
Прогибались-скрипели под ногами ступени (уж с них-то сучья не только отпилены, но и
сами спилы заскоблены мягким камнем - чтоб, значит, не вышло худого с дряхлыми
немощными ногами самых смиренных из послушников Мглы), наливалось растревоженным
гудом людское скопище внизу; а с настила на голову сыпались древесная труха и кусочки корья
- тот, уцелевший, поднимался, уже только его замотанные в кожу ступни виднелись сквозь
просветы жердяного плетения. И еще сквозь просветы настила было видно ослепительное
жидкое золото полуденного солнца, на фоне которого перекрещивающиеся жерди казались
совсем черными, ненастоящими, неспособными удержать собою хоть что-нибудь, и Леф
помимо воли втягивал голову в плечи, ожидая, что вот-вот сверху обрушится человечье тело.
Что это? Страх? Бред? Бред... Видение черное... Будто бы браги злодейские шалости... Нет, так
плохо - трудно выговаривать, когда подряд одинаковые начала слов. Словно бы браги... А
если все же без "бы"? Браги крепчайшей... Браги прокисшей...
Гудение толпы перешло чуть ли не в рев и вдруг стихло. Собственно, там уже не одна, там
две толпы - общинники отдельно, серые (многие уже без шлемов) отдельно. Стоят молча,
одинаково задрали головы. Слушают. Тот, наверху, говорит - нет, надсаживается в крике, и
его дребезжащий голос то и дело срывается на яростный визг. Всемогущие, только бы Ларда
сдержалась, только бы не угодила гирькой или копьецом в этого крикуна! Если убьет - тогда
уж точно все пропало.
Не помня себя, Леф сунул меч под мышку увечной руки и запрыгал через три-четыре
перекладины. Лестница ходила ходуном, будто лодка на частых волнах, раза два парень
оступился и еле сумел удержаться за шаткие перила (как только оружие не потерял?). А сверху
доносилось сквозь скрип и треск жердей под Лефовыми ногами:
- Не воля Мглы - злобное наслание гнусной ведуньи... Отмщение... Чтоб даже участь
гадкого очернителя Мурфа показалась им милостью... Бездонная сильнее... Наделила
неслыханным могуществом... Лишь в спину, как мерзкие трусы... Пусть покажется хоть один,
чтобы честно помериться... И тогда... Месть... Колодец... Бездонная... Гремучее пламя...
"Пусть покажется хоть один..." Неужели этот нюханый шелудивой собачней ублюдок
успел разгадать Нурдовы замыслы и уверен, что никто ему не покажется?
Наверху перил не имелось, а жердяное плетение вдобавок к его хлипкости сильно
попортил взрыв. Выскочив на настил, Леф потерял равновесие и чуть не свалился вниз (а это,
между прочим, ростов пять). Оказавшийся прямо перед ним Истовый тоже едва удержался на
жердях, которые будто взбесились от порывистых движений парня. Чтоб не упасть, Лефу
пришлось опуститься на одно колено, а серому мудрецу - нелепо изогнуться и резко
отмахнуть сжатым в руках дурацким посохом. В толпе завопили (наверное, эти движения снизу
показались началом драки), но Истовый унял затевающийся шум одним мановением руки.
Миг-другой парень и серый мудрец потратили на взаимное разглядывание. Истовый
выглядел жутковато. Пол-лица залеплено жирной копотью, одеяние висит клочьями и почти не
прикрывает костлявое ссохшееся тело, испещренное синяками и кровяными сгустками. Как он
уцелел? Наверное, в первый миг был прикрыт телами остальных, а потом, когда эти самые тела
сбили его с ног и чуть не сбили с помоста, успел вцепиться в жерди. Причем даже ухитрился не
потерять посох - ловкач, да и только! Интересно, узнал он или нет?
Парень торопливо стряхнул с левой руки латную рукавицу, показывая Истовому бивень,
однако по глазам серого мудреца было видно: он уже и так понял, кто перед ним.
Леф ждал криков, попытки смертного колдовства (памятуя давний случай в Сырой
Луговине, он даже меч перехватил половчей, готовясь отбиться от чародейства, как тогда
сделал Нурд). Но серый молчал. Не двигался, не пробовал нападать либо спасаться - только в
его остро посверкивающих глазках зрело какое-то странное выражение. Все-таки пробует
колдовать? Да нет, кольцо не греется... Хотя кольцу особенной веры нет - Гуфа рассказывала,
что Истовые научились обманывать кольца и не бояться их.
Парень судорожно облизал губы (только теперь он вдруг осознал, что во рту давно уже
сухо, словно туда горячего песка сыпанули) и хрипло выкрикнул:
- Ну? Ты хотел, чтоб кто-нибудь показался, - вот я. Я, Нынешний Витязь Леф. Леф
Железный Бивень. Ну?
Молчит Истовый, будто бы отродясь говорить не умел. И стоит как стоял. Лишь снова
взмахом руки погасил затеявшийся было после Лефовых слов галдеж внизу (видать, задние
переспрашивали передних).
Пожав плечами, Леф обернулся к толпе, краем глаза продолжая следить за неподвижной
серой фигурой.
- Этот изолгавшийся старик ослаб головой от злобы и страха! - Осипшее, надгрызенное
жаждой горло плохо слушалось парня, голос в любое мгновение мог сломаться неслышным
хрипом, а на языке вертелись десятки очень правильных, очень своевременных слов, вот только
истрескавшиеся шершавые губы почему-то выговаривали вовсе не их. - Он и его дружки
воображали, будто могут обмануть даже Бездонную Мглу. Вот и поплатились! Они просили
Бездонную наказать самых плохих и злых - Мгла наказала. Только что все видели, кого она:
сочла самыми плохими и злыми. Теперь этот, вместо того чтоб благодарить милостивицу за
сохранение жизни, вновь принялся полоскать на ветру свой лживый язык. Если не перестанет
- Мгла передумает, спровадит его вслед за прочими...
Горло все-таки подвело. Парень вдруг поперхнулся недовыговоренным словом,
закашлялся, и этот кашель будто бы сбросил со стоящих внизу заклятие неподвижности. Толпа
взбурлила, как закипающее варево. В ее клокотании явственно читалась враждебность - Леф,
который за свою бытность вышибалой и кабацким певцом научился безошибочно угадывать
настроение людских скопищ, сразу почувствовал, что его слова вызвали неприязнь вовсе не к
Истовому. И серый мудрец мгновенно этим воспользовался. Недаром парню казалось, что его
появление отнюдь не напугало Истового; наоборот, увидав перед собою живого врага, тот
мгновенно сделался странно, непостижимо спокоен. И теперь окончательно стало понятно
почему: да, Леф - вернее, Нор - знал закон толпы (а они одинаковы во всех мирах) и умел
править людскими чувствами. Но в этом умении он уступал серому мудрецу, как уступал
господину Тантарру в умении владеть отточенной сталью.
Когда братья-люди заметили, что Леф отдышался и хочет говорить вновь, гул толпы
как-то осел - так при неосторожном хлопке двери оседало тесто госпожи Сатимэ. Но парень
не успел произнести ни единого звука. В тот самый миг, когда он уже набрал в грудь воздуха и
приоткрыл рот, внезапно заговорил Истовый. Он не повернулся к толпе, слова его вроде бы
предназначались Лефу, но звучный, удивительно чистый для этакого старца голос наверняка
был слышен всем стоящим внизу.
- Ты сказал: Вторую Заимку и моих братьев Истовых погубила Бездонная. Тогда скажи
еще вот что: почему Бездонная, погубив пятерых моих ближних братьев, оставила жить меня?
Почему Бездонная, погубив тех, которые ютились в стенах Второй Заимки, оставила жить вот
их? - Морщинистый палец нацелился на плотную гурьбу серых латников. - Если бы
Мгла-милостивица решила карать, она бы сумела покарать всех. А вот людям не под силу
одним махом извести всех послушников Бездонной Мглы! Даже таким злобным и опасным
людям, как растерявшие совесть преступные Витязи или полоумная ведунья.
Толпа внизу отозвалась на эти слова одобрительным ревом, в котором почти утонул
запальчивый выкрик Лефа:
- Если мы такие злобные да полоумные, чего же Мгла не покарала нас, как сегодня
упрашивали ее ты и твои дружки?!
Парень чувствовал, что начинает терять самообладание, но он покуда еще оставался
Витязем и успевал замечать все творящееся вокруг: и как несколько серых латников рванулись
к помосту, выдергивая мечи, и как Истовый взметнул к небу свой посох, останавливая и
успокаивая.
- Пусть говорит! - прокаркал серый мудрец. - Пусть скажет все, что может сказать. Я
не боюсь ни его слов, ни его меча, на котором кровь невинных братьев-людей. Пусть говорит,
пока не охрипнет до немоты, а потом нас рассудит сама Бездонная Мгла - уж она отличит мою
правду от злобных очернительных вымыслов!
Леф, скрипнув зубами, полоснул лицо Истового коротким бешеным взглядом. В тот миг
он бы охотнее всего искромсал дряхлого шакала на мелкие клаптики, но это означало бы
окончательно и навсегда погубить дело, ради которого потрачено столько сил. Самое
паскудное, что Истовый наверняка понимает это и пользуется. Что ты ни скажешь, что ни
сделаешь - Истовый все обернет против тебя и твоих... Обернет... Только бы Лардино
терпение не треснуло, только бы она не... Интересно, это она пращой аж до серой цепи
доставала или приладилась бить гирьками из послушнической металки? Да не увиливай ты,
думай, думай скорей - толпе показать нерешительность все равно как собаке спину! Думай...
Чего думать-то? "Не знаешь, что делать, - делай то, что умеешь лучше всего", - говаривал
Первый Учитель. Так, может, вовсе не стоило с этакой злостью поминать беса, когда там,
внизу, в голову лезли негаданные стихи? В этакой переделке ухитриться выдумать настоящие
строки и тут же подарить их Мурфу, который при жизни был тебе чуть ли не врагом... Жалко?
Досадно? Что ж, досада - не пес, до крови не искусает. Леф придвинулся ближе к краю
настила, ближе к гудящему, растревоженному людскому скопищу, которое то там, то здесь
вскипало бурунами праведного гнева, и в самой середке каждого такого буруна мелькали
шлемы послушников либо широкие серые повязки на всклокоченных патлах предстоятельских
копейщиков. Парень видел яростные ненавидящие глаза, видел грозящие ему кулаки и
снаряженные, готовые к делу металки... А еще он видел еле заметный насмешливый изгиб
впалых бескровных губ - видел, хоть и стоял к проклятому шакалу почти что спиной. Знай
серый стервятник, чем обернется для него это подобие торжествующей ухмылки, - сгрыз бы
свои поганые губы до самых десен.
Нет, в Лефе не проснулся школяр-недоучка, способный чем угодно - от ногтей до
боевого клинка - сдирать такие ухмылки с человеческих лиц. Не застящее глаза кровавое
марево ударило парню в голову, а жуткое ледяное бешенство, от которого мысли делаются
стремительными и четкими. Вновь сунув клинок под мышку левой руки, он коротко и
пронзительно свистнул - не по-здешнему, в три пальца, как учил старина Крун. Даже
нахлебавшиеся до нестерпимого зуда в кулаках вольные рыбаки от подобного свиста
переставали шарить налитыми взглядами по сереющим лицам мирных посетителей и
принимались обалдело вертеть головами в поисках свистуна-оглушителя.
Толпа обмерла, захлебнувшись испуганной тишиной, и в этой тишине корабельным
гонгом зазвенел голос Лефа - куда только подевалось его надсаженное дребезжание!
- Я не стану выдумывать всякие хитроумные уловки, чтобы загнать этого вруна на
гремучие камушки. Вруны всегда сами выдают себя. Я скажу вам про Отца Веселья, по имени
Мурф. Не знаю, чего накаркали про его гибель серые пожиратели падали, - знаю только, что
они убили Певца Точеную Глотку, чтобы не дать ему допеть до конца лучшую песню. И еще я
знаю, что они очень постарались вышибить из ваших голов память об этой его песне. Но песня
все-таки уцелела. И сейчас вы поймете, чем так напугал Истовых Отец Веселья.
Ага, серый шакал задергался - он ведь знать не знает, чем должна была окончиться
Мурфова песня! Вряд ли он запомнил каждое слово из пения Точеной Глотки, вряд ли он
сейчас сумеет отличить подлинное от похожего!
Великий Рарр не был обучен музыке, а потому пел под притоптывание собственных
каблуков. На шатком ненадежном настиле парень был лишен даже такой возможности, но это
его не смущало. Он пел, он выкрикивал слова, стараясь, чтобы каждое из них получалось как
можно громче и четче.
Что это было? Видение черное?
Браги прокисшей злодейские шалости?
Видел я, как на поселки покорные
С туч, цепенеющих, словно от жалости,
Серые птицы - им рады, не рады ли -
Падали,
падали,
падали,
падали...
Надетое на Лефов палец ведовское кольцо вдруг резко погорячело; парню на миг
примерещилось, будто язык как-то странно отяжелел, но это только на миг. Серое колдовство
оказалось бессильным. Может быть, по той же причине, по которой Истовым не удалось
взнуздать Мурфа, или это следящая за помостом Гуфа сумела охранить парня - неважно.
Главное, что серый мудрец растерял-таки свое незыблемое спокойствие. Конечно, он понимает,
что Лефу вроде бы неоткуда знать замыслы Мурфа, но вдруг... Вот этого "вдруг" он боится
куда сильнее, чем Лефова окровавленного меча. Лишь бы он не догадался, что не для толпы, а
для него затеяно выкрикивание стихов! Лишь бы он не одним только колдовством попытался
заткнуть рот певцу-крикуну! И скорее бы...
Серыми пятнами небо заплевано,
Плачут младенцами ветры усталые.
Правда забыта, забита и вклепана
В мерзлую землю, в снега небывалые.
Серые птицы... Им многого надо ли?
Падали.
Падали.
Падали.
Падали.
Ларда не утерпела-таки, но Леф и без девчонкиного предупреждающего свиста
почувствовал опасность. Замолчав, он вдруг отшатнулся в сторону, и посох серого мудреца
мелькнул мимо его плеча. Истовый вложил в этот тычок все свои чахлые силы и теперь
вынужден был нелепо и часто замахать посохом и свободной рукой, чтобы не сорваться с
настила. Показалось Лефу или действительно кто-то внизу хихикнул? Это хорошо, если не
показалось, а еще лучше, что удалось задуманное: принудить серого шакала перейти на тот
способ борьбы, в котором ему Нынешнего Витязя и с чужих плеч не достать. И не случайность,
вовсе не случайность, что Истовый так вовремя принялся махать своей палкой: как раз в тот
миг, когда парень допел все, что успел придумать. Не мог Леф придумать больше (и никто бы
не смог сделать больше в этакой заварухе, даже великий Рарр, то бишь Фурст). Зато парень
смог сложить и спеть придуманное так, что серый мудрец ни на миг не засомневался: будет и
третий куплет, причем этот третий обойдется ему куда дороже, чем первые два. Теперь-то
шакал, может, и догадался, что его купили за собственный хвост, да только поздно уже.
- Правда уши кусает? - Леф смерил Истового презрительным взглядом через плечо. -
Хочешь меня, как Мурфа, чтоб не успел допеть до конца? Так зачем же самому-то пытаться?
Ты лучше Мглу Бездонную попроси - пускай прямо сейчас погубит меня... Нет, не попросишь.
Знаешь ведь, что не выполнит она твою просьбу: слишком часто ты загораживал ее именем
свое вранье и свои злодейства. Осерчала, поди, Мгла на тебя, горько осерчала...
- Врешь! - Выкрик Истового, будто ножом, резанул по слуху толпы. - Врешь! Подлое
ведовство старухи с Лесистого Склона погубило всех моих братьев; теперь ты хочешь
законопатить гнусными выдумками уши доверчивых да неразумных, чтобы убить и меня!
Думаешь, Мгла позволит?! Я и мои несчастные братья провинились перед нею, да,
провинились: мы были слишком доверчивы и добры, мы слишком долго медлили призвать на
ваши головы кару за совершенные вами злодейства, мы преступно надеялись вразумить вас
отеческими увещеваниями. Мгла покарала нас за непростительное мягкодушие, но в
теперешний миг, когда жизнь последнего из ее смиреннейших служителей под угрозой, когда
братья-люди вот-вот останутся беззащитными в полной власти вашей преступной воли, - в
этот миг милостивица не может не вмешаться!
Леф видел то, чего не могла видеть толпа: спокойные ледяные глаза, дико не вяжущиеся с
надрывной страстностью серого мудреца. Истовый явно приберег за пазухой белый орех (а
может, и не один) и теперь, выкрикивая кусающие душу слова, плавными вкрадчивыми
шажками отодвигался от парня, норовя подобраться ближе к середине настила и в то же время
не заслонить себя от людских взглядов спиной поворачивающегося вслед за ним Лефа. Старый
падальщик затевал какую-то гадость - нечто такое, что должны видеть все. И говорил, говорил
без умолку, торопливо и плотно лепя друг к другу слова, будто не только утаптывал уши толпе,
но и мешал заговорить Лефу.
- Ты молод, силен да сноровист в умении убивать; у тебя в руке проклятый меч, а у меня
всего лишь никчемная палка...
Истовый все-таки запнулся на миг, потому что при его упоминании об оружии парень тут
же сбросил клинок с помоста. Впрочем, заминка была недолгой.
- Снова вранье! - серый мудрец горько усмехнулся. - Ты, конечно же, уверен, что
одолеешь немощного старика и без меча, и даже без железного когтя, в который превратило
твою левую руку нечистое ведовство полоумной старухи. Но Мгла дает мне оружие, с которым
не страшен никто! Слушайте меня, братья мои люди, общинники и послушники Бездонной:
если правда за преступным Витязем Лефом, он убьет меня проворно и без труда; если же
правда за мной, то случится невиданное диво и мой простой посох через миг сразит
оскорбителя Мглы страшной погибелью!
Ай да мудрец, ай да шакал поганый! Ну конечно, вот он, его белый орех! Ох жаль, далеко
сейчас свитский высокоученейший многознатец! Вышибить бы из него высокоученость с
мозгами вместе...
Пальцы Истового рванули одно из несметных украшений, облепивших посох, и оно со
звонким щелканьем встало торчком, сразу сделавшись точь-в-точь как те непонятные штуки,
которые на Фурстовых аркебузках заменяли держалки для фитилей. Глухо стукнулся о настил
отвалившийся наконечник, и посох уставился на Лефа чернотой зияющего дула. Вот, значит,
какую кругляшку посулило в Лефову грудь Огнеухое чудище.
Только Огнеухий все-таки ошибся или нарочно сказал неправду. Леф не ослеп от злости.
Он приклеился взглядом к вздыбившейся замене фитиля (не трудно было сообразить, что
выстрел получается от какого-нибудь ее шевеления), и когда бронзовая загогулина дернулась,
парень успел шарахнуться в сторону. В тот же миг из посоха Истового выхлестнулось гремучее
пламя. Жгучая копоть ослепила парня, забила дыхание, и страшный, ни с чем не сравнимой
силы рывок за левое плечо развернул парня спиной к злорадному оскалу серого мудреца.
Леф упал на бок, чудом каким-то не сорвавшись с помоста. Дикая боль пережевывала
левое плечо, многострадальная рука не ощущалась, и парень с тупым безразличием решил, что
она оторвана.
Кончено. Сделано все, что можно было сделать. Не повезло.
А Истовый вне себя. Истовый выкрикивает победно и гулко, что свершилась наконец
настоящая воля Бездонной, что так будет с каждым, кто осмелится посягнуть... Ничего, не
долго ему ликовать. Наверное, Ларда очень уж ошеломлена случившимся - только поэтому
серый объедок до сих пор жив. Вот сейчас Торкова дочь опомнится, и тогда... Опомнится.
Убьет. А что будет потом?
Нет, никакие мысли о будущем Мира не смогли бы заставить парня пошевелиться. Но вот
Ларда... Почему Истовый все еще жив? Не могла, никак не могла Торкова дочка при всем
хорошем подарить ему столько времени! Отчаянно проморгавшись сквозь кровавую муть в
глазах, Леф скосился на девчонкино укрытие и сразу увидел ее. Она стояла. Во весь рост, будто
на постаменте, стояла на том самом валуне, за которым должна была прятаться. До нее было
далеко, да и к Лефовым глазам еще не вполне вернулась способность видеть. Наверное, он
просто придумал (или угадал?) скорбный излом бровей, опустившиеся уголки губ, яркие точки
веснушек на сделавшемся почти прозрачным лице... Охотница. Без малого воин. Обиженный на
судьбу ребенок.
Нет, не удалось Истовому закончить свои победные речи. Настил вдруг заскрипел,
закачался, толпа взвыла, и стремительно обернувшийся серый мудрец увидал перед собою
Лефа. Лефа, довольно прочно стоящего на ногах.
Лицо серого в единое мгновение стало действительно серым, и наблюдавший эту
перемену Леф сразу почувствовал себя гораздо лучше. К тому же выяснилось, что увечная рука
на месте, просто она перестала чувствовать и подчиняться приказам. Ничего; пуля (или чем там
Истовый снарядил свой стреляющий посох?) могла натворить бед куда как страшнее - спасибо
смявшемуся бронзовому наплечнику да карранскому панцирю господина Тантарра. Может, еще
и очухается рука с бивнем - вон вроде уже мурашки по ней поползли. А нет, так серого теперь
и одной здоровой рукой можно окоротить. Что там рукой - словами.
- Хорошая, говорю, у тебя забавка, старик...
Леф сам не расслышал своего голоса. В ушах у него грохотало и лязгало, будто мимо в
парадном строю маршировала рота ветеранов; перед глазами плавали радужные медузы, и
что-то уж очень долго не успокаивалось качание настила - похоже, дело было все-таки не в
настиле, а в ослабевших коленях. Быстро управиться со всем этим не удалось, но и толпа, и
даже Истовый глазели на Лефа, пораспахивав рты и выпучив глаза, пока тот не собрался с
силами.
- Хорошая, говорю, у тебя забавка! - На этот раз слова получились гораздо разборчивее
и громче. - Откуда она, старик? Из проклятого оружия, которое... Которое вы должны были
возвращать Мгле?
Леф закашлялся. Серый мудрец попытался было воспользоваться этим и заговорить, но
парень показал ему кулак.
- Молчи ты, скрипун плешивый! Ты уже сегодня наговорился. Теперь я буду. Хорошая,
говорю, забавка... Ты бы ее пастухам - диких круглорогов от общинных самок отпугивать. А
тебе она ни к чему. В твоих глупых руках она и напугать-то не может. А уж убить... Что,
старик, не помогла тебе Мгла убить Витязя? Ведь не помогла. И не поможет. Таким, как ты,
Мгла никогда помогать не станет, и никто не станет. Вот нас с тобою и рассудили - как
ты просил. Сегодня всё, как просили ты и твои: просили убить самых злобных и неправых -
Мгла убила. Просил рассудить - рассудила, как ты просил.
Леф чувствовал, что говорит он слишком много и вовсе не так, как следовало бы, но
поделать с собой ничего не мог. Язык вихлялся во рту, как расшатанное тележное колесо,
голова стала легкой и ненормально вертлявой - ну будто после хорошей кружки рому, когда
натощак.
- Ведь рассудила ж, старик, а? - Для самого себя неожиданно Леф легко шагнул к
Истовому, с глупым смехом закачался в опасной близости от края настила. - Ты ведь как?
Если, значит, ты меня - ты хороший, ежели я тебя - ты плохой... Ну так что? Ты пробовал -
не вышло у тебя стать хорошим. Может, теперь мой черед пробовать, а?
Истовый затравленно оглянулся на ничего не понимающую толпу. Ему уже некуда было
отступать - Леф оттеснил старика в самый угол настила. На какой-то миг глаза серого мудреца
вспыхнули надеждой: парень очень нетвердо стоит на ногах, а край близок... Ну как сорвется?
И тут...
Леф таки чуть не свалился вниз и, чтобы удержать равновесие, машинально взмахнул
левой рукой. Рука неожиданно послушалась (железный бивень мелькнул возле самых глаз
Истового), но этот взмах отдался лавиной свирепой боли в ушибленном пулей плече, и парень
невольно вскрикнул - коротко, пронзительно, страшно. И серый мудрец, вообразив, будто это
сама погибель ра
...Закладка в соц.сетях
