Жанр: Фантастика
Книга вымышленных существ
... еще не в том возрасте,
когда этот вопрос неприятен женщине. Сколько вам лет, Юленька?
- Двадцать пять. Два года назад я окончила факультет журналистики
Московского университета, год проработала в "Московском комсомольце". А
потом появилась наша газета "Кайф". Я люблю все новое, мне нравится начинать
сначала.
- А кто спонсирует вашу газету?
- О, у нас много сильных спонсоров, например, банк "Огни Москвы",
компания "Проктер энд Гембл", потом... японская компьютерная фирма, я, к
сожалению, все время забываю, как она называется. В общем, с этим у нас
проблем нет.
Маша уже плела невесть что. Она понятия не имела, кто и как может
спонсировать молодежную газету.
Наконец показалась светящаяся вывеска кафе "Прометей". Любезно
попрощавшись с Ивановым, Маша выскочила из джипа и облегченно вздохнула. В
кафе она уже вошла спокойно, не спеша села за пустой столик, заказала стакан
"спрайта" и порцию мороженого. Воду выпила залпом, мороженое лишь слегка
ковырнула ложкой, выкурила сигарету, расплатилась и спустилась на пляж.
Было восемь часов вечера, народу на пляже оказалось совсем мало. Маша с
наслаждением стянула проституточное лиловое платье и осталась в
купальнике-бикини. У лифчика купальника отсутствовали бретельки,
пластмассовые чашечки торчали далеко вперед, и объем груди явно не
соответствовал тоненькой фигурке. Достав маленькое зеркальце, она осторожно
вытащила сине-лиловые контактные линзы Снимать парик на глазах запоздалых
купальщиков Маша не решилась, натянула сверху большую резиновую шапку и,
разбежавшись, с удовольствием прыгнула в воду, немного отплыла от пляжа на
глубину, нырнула, потом быстро отклеила размокшие накладные ресницы, мерзкие
розово-лиловые ногти, и все это медленно отнесло волной, как легкий мусор.
Теплое вечернее море расслабляло, смывало страх и напряжение вместе с
чужим, назойливым запахом духов "Фиджи". Накупавшись, Маша с удовольствием
прошлась босыми ногами по прохладным камням пляжа, сняла рыжий парик вместе
с резиновой шапкой, встряхнула свалявшимися под париком темно-каштановыми
волосами, достала из сумки пакет, в котором лежали шорты, майка и китайские
тапочки.
Через пятнадцать минут она садилась в черную "Тойоту", поджидавшую ее в
тихом переулке неподалеку от кафе.
Глава 16
Глубокой ночью старый темно-зеленый "микрик" с заляпанным грязью номером
и погашенными фарами почти бесшумно подъехал к двухэтажному зданию офиса
Областного управления торговли. Из "микрика" выскочили четыре темные фигуры,
аккуратным ударом пистолетной рукояти оглушили охранника, дремавшего в
будке.
Им было известно, каким образом отключается сигнализация в здании,
поэтому оглушительная сирена не завыла, когда они открыли дверь. У них
имелась связка ключей от всех дверей в этом здании.
В кабинете коммерческого директора управления жалюзи на окнах были
опущены, шторы плотно задернуты. Ночные гости включили свет и,
распределившись по четырем частям кабинета, стали обыскивать его, тщательно
и быстро. Никаких следов своей молчаливой работы они не оставляли, каждую
вещь клали на прежнее место. Заглянули и в индивидуальный сортир, но там и
искать-то негде, каждый уголок на виду.
Через полчаса они закончили свою работу, но один из них все-таки еще раз
зашел в сортир справить малую нужду. Застегнув ширинку, он на всякий случай,
для очистки совести, поднял крышку бачка...
Через десять минут "микрик" с погашенными фарами тихо отчалил от ворот
офиса. Теперь в нем сидел еще и охранник. Он не успел очухаться, рот его был
заклеен куском скотча, руки связаны за спиной.
А еще через полчаса появились новые пассажиры - сонный, перепуганный
Вячеслав Иванов в вишневой трикотажной пижаме и его телохранитель Николай в
тугих белых трусиках, оглушенный, как и охранник офиса, ударом пистолетной
рукояти. Рты обоих тоже заклеили, руки связали.
"Микрик" выехал из города и направился к горам. Отодранная от крышки
туалетного бачка маленькая кассета от видеокамеры лежала в кармане джинсовой
куртки одного из ночных гостей.
Всю долгую тряскую дорогу Вячеслав Борисович жалобно, но достаточно
громко и выразительно поскуливал сквозь скотч, чем сильно раздражал своих
попутчиков. Когда "микрик" въехал в маленькое горное село, охранник и
телохранитель уже окончательно пришли в себя. А Иванова пришлось вносить в
дом чуть ли не на руках - ноги отказали ему, от страха он почти лишился
чувств.
Куски скотча со ртов сняли, но руки не развязали.
- Ты плохо спрятал кассету, - с мрачной усмешкой произнес Ахмеджанов,
выслушав доклад одного из своих боевиков.
- Аслан! Какую кассету?! Что ты говоришь? Чеченец сунул в лицо Иванову
маленькую кассету от видеокамеры, замотанную в тонкий полиэтиленовый пакет,
с куском широкого лейкопластыря, прилипшего к полиэтилену.
- Что это? Я не понимаю!
- Сейчас поймешь, - носком тяжелого ботинка он легко врезал бывшему
комсомольцу в пах. Тот скорчился и опять громко заскулил.
- Видеокамеру принесите! - крикнул чеченец кому-то.
Появилась видеокамера. Он развернул кассету, вставил ее в камеру,
просмотрел несколько первых кадров и тут же выключил.
Иванова осенило. Он понял, что это за кассета.
- Аслан! Мне же ее подкинули! Девчонка вечером приходила,
корреспондентка, она и подкинула!
Заикаясь, путаясь, он стал рассказывать о визите очаровательной Юли
Ворониной.
- Как, говоришь, газета называется? "Кайф"? А удостоверение ты ее видел?
- Нет! - в ужасе спохватился Иванов.
- Кто-нибудь из вас видел ее документы? - обратился чеченец к охраннику и
телохранителю.
- Я попросил ее предъявить, - стал объяснять охранник, - но тут Иванов
вышел и велел ее не задерживать. А мне что? Он велел, я пропустил.
- Значит, никаких документов эта корреспондентка никому из вас не
предъявила. Как она сама-то выглядела?
- Шикарная баба, - начал охранник, - лет двадцать пять, волосы рыжие,
прямые, короткие, челка до глаз. Глаза синие. Ноги, бедра, грудь - все
высшего класса.
- Да! - горячо вмешался Иванов. - Именно такая! Я еще спросил, сколько ей
лет, она сказала: двадцать пять.
- Завянь, гнида, - бросил чеченец брезгливо, - тебя не спрашивают.
- Подожди, Аслан, - не унимался Иванов, - она еще сказала, что живет в
"Солнечном береге", с подругой.
- В "Солнечном береге"? - Глаза Ахмеджанова тускло сверкнули. - Может,
она тебе еще и номер назвала?
- Нет, - сокрушенно покачал головой Иванов, - не назвала.
Чеченец закурил, выпустил дым колечками и, переводя задумчивый взгляд с
охранника на телохранителя, спросил:
- Она худая или полная?
- Скорее худая, - подал голос телохранитель, который так и стоял в одних
трусах, поеживаясь от ночной прохлады.
- Худая, говоришь? - Еще одно идеально круглое колечко дыма медленно
поднялось к потолку и растаяло. - Ладно, проверим.
- Приставал? - спросил Вадим, когда Маша рассказала подробности визита
корреспондентки Юлии Ворониной.
Они стояли, обнявшись, в саду у дома доктора. Перед ними в темноте горел
небольшой костерок, в котором корчились, исчезая, лиловое трикотажное
платье, рыжий парик и босоножки на тонких высоченных шпильках.
- Салом истек, - кивнула Маша, - руку на коленку положил. Ладошки у него
потные и холодные.
- Неврастеник, - определил доктор, - инвалид комсомольско-криминального
фронта. У них у всех к сорока годам либо цирроз печени, либо неврастения.
Иванов не пьет, не курит. Вероятно, печень у него в порядке. Но неврастению
он себе заработал честно.
- Знаешь, - задумчиво сказала Маша, прижавшись лбом к плечу доктора, - у
меня сейчас такое чувство, будто мы преступники и сжигаем труп убиенной нами
красотки-корреспондентки Юли Ворониной. Такой образ получился, такая
героиня! Я успела полюбить ее всей душой. Жаль, не видел меня мой
преподаватель сценического мастерства.
Костер догорел. Обнявшись, они ушли в дом.
С утра Ахмеджанов был мрачен и молчалив. У него даже заныл живот под
швом, что в последнее время случалось с ним крайне редко. Угнетала не только
мысль о больших деньгах, вложенных в предвыборную кампанию этого слизняка
Иванова. Самое оскорбительное то, что он, Аслан Ахмеджанов, ошибся. Деньги
что? Пыль, прах, бумажки. Хотя, конечно, жалко. Главное, он, который не
имеет права на ошибку, ошибся. И об этом все узнают.
Дед говорил ему еще в детстве: "Аслан, никогда не верь трусу. Ты можешь
купить труса, но рано или поздно страх побеждает жадность. И ты проиграешь".
Бывший комсомолец - трус, настоящий шакал, чуть что - поджимает свой
паршивый хвост. Ахмеджанов считал себя умным и хитрым. Он держал труса
Иванова именно страхом, а деньгами только подкармливал. Дед говорил: "Не
верь шакалу. Не верь даже себе самому, если имеешь дело с шакалом".
Деда давно нет на свете, но, даже мертвый, он опять оказался прав. Но с
кем еще иметь дело, кроме шакалов? Кого еще удержишь страхом? Иногда у него
появлялось странное чувство, будто весь его прошлый опыт, все его знания
жизни - ерунда. Позади нет ничего, кроме крови и смерти. Со смертью он
знаком, он ее видел столько раз, он ее делал сам, оружием, голыми руками,
мозгом, душой, всем своим существом...
Он и сам умирал, наблюдая смерть совсем близко, в образе молоденькой
черноволосой, очень красивой медсестры. Он с развороченным животом истекал
кровью, а она стояла рядом, держала его за руку и говорила ласковые слова.
Он удивился тогда, что смерть - вовсе не старуха с косой на плечах, а нежная
юная красавица с теплыми мягкими пальцами. Конечно, это всего лишь
предсмертный бред. Девушка - обычная медсестра в грозненском госпитале, но в
памяти отпечаталось все именно так...
Никто не верил, что он выживет. Его не хотели вывозить из Грозного, ведь
хоронить человека лучше на родине. Но все-таки вывезли. И он выжил. Этот
русский доктор с насмешливыми голубыми глазами спас его, вытащил с того
света. Такое не забывается.
Но благодарность - сложное чувство. От нее так устаешь, так смертельно
устаешь... Этот долг не отдашь деньгами, а Ахмеджанов не любил оставаться
должником. К доктору Ревенко он чувствовал одновременно уважение и
раздражение. Однако сейчас Ахмеджанову не до чувств. Сейчас он хотел
проверить факты, расставить все по местам, выяснить, что за рыжая девка
приходила к Иванову. Особенно не понравилось ему то, что она якобы живет в
санатории "Солнечный берег".
Впрочем, уже сегодня к трем часам дня он выяснил, что никакой Юлии
Ворониной из Москвы в "Солнечном береге" нет и не было. И газеты под
названием "Кайф" тоже нет. Иванов и его люди не могут так дружно врать, да и
фантазии у них не хватило бы. Кто-то сделал серьезный ход, кто-то вступил с
ним, Ахмеджановым, в игру.
Еще ночью, допросив Иванова и его людей, он решил усилить наблюдение за
домом доктора. Он хотел знать каждый шаг, каждый вздох Ревенко и его
девочки. Тот, кто сделал первый ход, тут же делает второй. Иначе какой смысл
вступать в игру?
Наружники дежурили посменно. День кончался, а никаких сигналов не
поступало.
Наконец он не выдержал и сам позвонил наружнику, который только что
сменился.
- Почему молчишь?
- Так нечего сообщать! - весело ответил наружник, который в это время
уплетал шашлык в ресторане на набережной. Ахмеджанов слышал в телефоне, как
тот жует.
- Что они делали все это время? Давай подробно!
- Подробно? - усмехнулся в трубку наружник. - Пока я за ними наблюдал,
два раза кончил. В окошко смотрел, будто эротику по видаку! Только живьем.
- Хватит, - брезгливо поморщился Ахмеджанов - встречались они с
кем-нибудь? Говорили? Звонки были?
- Не-а, - наружник прижал сотовый телефон к уху плечом и вытер салфеткой
шашлычный жир, - я ж говорю, только трахаются, жрут, один раз на пляж вышли,
загорали, купались.
- Между собой о чем говорят?
- Да ни о чем. Он ей про детство рассказывает, про маму с папой, она ему
- тоже.
- Ели дома или ходили куда-нибудь?
- Костер в саду развели, картошку пекли.
- Значит, целый день никаких звонков?
- Нет. Все тихо. Ни с кем в контакт не вступали. Ни с единой живой душой.
Им никто не нужен, кроме друг друга.
- А не могли они тебя засечь?
- Да они никого вокруг в упор не видят, я ж сказал!
- Ладно, отдыхай, - Ахмеджанов захлопнул крышку телефона.
"И все-таки надо проверить, - подумал он, - проверить надо!"
Они сидели на маленьком пляже за домом. Вокруг - ни души. Огромное
густо-оранжевое солнце Уже коснулось краем спокойного светлого моря. В
сумерках, перед темнотой, краски стали четкими и насыщенными. Дневная
ослепительная жара плавила очертания предметов, а сейчас глаза отдыхали от
яркого света. Можно даже на солнце смотреть спокойно, не щурясь. Оно все
глубже уходило в море, по воде тянулась яркая ровная дорожка. Ближе к берегу
она медленно распадалась на длинные оранжевые лоскутья.
- Неужели они и в окно спальни подсматривали? - шепотом спросила Маша.
- Не думаю, - улыбнулся Вадим, - хотя... Знаешь, я уже привык, что
постоянно следят, но сегодня как-то уж особенно явно.
- Странное это ощущение, когда за тобой следят. Я все время чувствовала
затылком. Как ты думаешь, это я такая чувствительная или они не особенно
прятались?
- Ты просто знала, что должны следить. Поэтому чувствовала. А они
работают вполне профессионально.
- А сейчас?
- Тоже. В кустах, за оградой или из окошка соседнего дома. Сейчас нас
видят, но не слышат.
- Уже приятно, - вздохнула Маша, - хотя бы не слышат. Как ты думаешь,
завтра будет то же самое?
- Вряд ли. У них не хватит людей, чтобы вот так следить несколько дней
подряд.
Неподалеку раздались сигналы машины. Длинный гудок, потом два коротких.
- "Газик" мой прибыл, - заметил доктор.
- А почему не позвонили, не предупредили? - тревожно спросила Маша.
- Так я же телефон в доме оставил. Вот, предупреждают. Ну что он
разгуделся? - поморщился доктор. - Ладно, пошли.
Они нехотя встали и направились к дому.
- Там не может быть никакой ловушки? - спросила Маша шепотом.
- Вряд ли. Он бы так не гудел, не предупреждал. К "газику", ждавшему у
ворот, они подошли вместе. Маша вежливо поздоровалась с молодым черноусым
шофером. Он приветливо улыбнулся в ответ и сказал доктору по-абхазски:
- Двух раненых привезли.
Доктор повторил эту фразу по-русски для Маши и добавил:
- Не волнуйся, ложись спать.
Прощаясь, Маша поцеловала Вадима и неожиданно для себя тихонько
перекрестила его, когда он садился в "газик".
Оставшись одна, она плотно задернула все шторы и взяла в руки кассету,
которая отличалась от десятка других кассет лишь тем, что на торце не было
никакой бумажки с надписью. Вытащив из кассетной коробки квадрат бумаги с
пустыми разлинованными наклейками, она написала: Э. Рязанов. "Жестокий
романс" - первое, что пришло в голову, аккуратно отделила клейкую полоску с
надписью, прижала ее к торцу кассеты и поставила коробочку назад, на полку.
Потом она приняла душ, приготовила себе чай, улеглась на диван в гостиной
и включила видеомагнитофон - она давно хотела пересмотреть нашумевший боевик
Марка Гордона "Скорость".
Когда лихой полицейский Джек Тревен в исполнении Кевина Ривса вскочил в
заминированный автобус на полном ходу, в двери бесшумно повернулась отмычка
и два кавказца вошли в дом.
Маша не успела опомниться, а глаза ей уже завязали черным платком и
чья-то грубая рука зажала рот. Отчаянно брыкавшуюся Машу понесли в машину,
стоявшую у ворот. Один из кавказцев на секунду вернулся в дом, выключил
телевизор и видик, погасил свет, захлопнул дверь.
Маша быстро поняла, что брыкаться и сопротивляться бесполезно.
- Будешь орать, - сообщил ей незнакомый голос с акцентом, - придется
заклеивать тебе рот. Будешь хорошей девочкой, не обидим.
- А можно узнать, куда вы меня везете? - решилась спросить Маша.
- В гости, - ответили ей, усмехнувшись.
То, что ее увезли сразу и не стали обыскивать дом, казалось хорошим
признаком. Но сначала они выманили Вадима, сказали, будто там раненые. Очень
все это странно. Сегодня за ними следили целый день, вероятно, ждали, что
Вадим войдет в контакт с кем-нибудь. Проверяли. А это что? Продолжение
проверки?
Машина долго ехала по горной дороге. Маша чувствовала кривые зигзаги и
ухабы, но ничего не видела. В босые ноги впивались мелкие острые камушки,
усыпавшие пол под сиденьем. Машу раздражало, что на ней ничего нет, кроме
трусиков и длинной, до колен, белой футболки.
"Хорошо, что они не вытащили меня прямо из душа, - подумала она. -
Господи, кончится все это когда-нибудь?!"
- Дайте мне, пожалуйста, сигарету, - попросила она тихо.
Тут же ей в рот сунули бумажную трубочку фильтра. Щелкнула зажигалка.
Было странно прикуривать в полной темноте.
Наконец машина остановилась. Машу ввели в какое-то помещение, она ощутила
под ногами гладкий деревянный пол. Повязку сняли с глаз. В лицо ударил
ярчайший электрический свет, и на миг Маше показалось, будто она ослепла.
Она почувствовала, что на нее в упор глядит несколько пар глаз, и, чуть
привыкнув к яркому свету, разглядела четыре темных мужских силуэта в глубине
комнаты.
- Ну? - спросил один из мужчин, повернув голову к сидевшему рядом.
- Не она, - твердо ответили ему, - та была выше почти на голову, старше
лет на пять-шесть, рыжая, стриженая, а у этой волосы длинные, темные, глаза
карие. Она совсем соплячка, не больше восемнадцати, к тому же тощая, ни
груди, ни бедер. Та - красотка экстра-класса, а эта - заморыш какой-то. С
этой шеф и разговаривать не стал бы.
- Пусть пройдется, - сказал тот, в котором Маша, уже привыкшая к яркому
свету, узнала телохранителя Иванова.
Она узнала троих из четырех. Главный здесь, несомненно, Ахмеджанов:
тяжелый горбатый нос, маленькие, глубоко посаженные глаза под нависшими
бровями, бритая голова в круглой войлочной шапочке. Именно это лицо
показывали в "Новостях" по телевизору. Рядом с чеченцем сидели охранник
офиса и телохранитель Иванова. Четвертого, очень худого бровастого,
бородатого кавказца, Маша видела впервые.
- Пройдись, девочка, - сказал Ахмеджанов.
Вжав голову в плечи, сутулясь и волоча ноги. Маша сделала несколько
шагов.
- Нет, вообще ничего похожего! - усмехнулся телохранитель.
Незаметная дверь за спинами сидевших открылась, из нее вывалился
смертельно-бледный, в вишневой пижаме, с взлохмаченным белым пухом на лысине
Вячеслав Иванов. Взглянув на Машу мутными совершенно безумными глазами, он
заорал:
- Это она! Она! Я узнал тебя, сука! Ты мне подкинула кассету! Кто тебя
прислал? Говори!
- Заткнись, падаль, - спокойно произнес Ахмеджанов.
Но Иванов продолжал орать высоким петушиным фальцетом, а через минуту
вырвался из рук державшего его худого бородатого кавказца, кинулся на Машу и
вцепился холодными мокрыми пальцами ей в горло.
- Мразь! - услышала она голос Ахмеджанова и почувствовала, что
задыхается. Раздался негромкий хлопок. Руки Иванова вдруг ослабели, что-то
темное, теплое брызнуло ей в лицо. Иванов стал падать, увлекая за собой Машу
всей тяжестью своего короткого рыхлого тела.
На этот раз раненые оказались не тяжелыми, у одного сквозное ранение
голени, у другого пуля прошла по касательной у предплечья. С этим вообще
можно обойтись местным наркозом. Правда, у раненного в голень доктор
обнаружил признаки начинавшейся гангрены, но процесс не успел зайти далеко.
Перед тем, как положить на операционный стол, пришлось сбрить обоим
волосы на головах и бороды - раненые кишели вшами. Фельдшер обнаружил у них
обоих еще и чесотку.
Закончив работу, доктор тщательно мыл руки под железным рукомойником.
Фельдшер, вышедший куда-то минут десять назад, вернулся. За его спиной
маячили два боевика.
- К тебе гости, - громко сказал фельдшер по-абхазски, - иди в штаб.
Доктор не спеша вытер руки и направился к двери. Когда он поравнялся с
фельдшером, тот шепнул ему быстро, одними губами, по-русски два слова:
- Жива. Обморок.
Сердце сжалось и заныло. Боль не отпускала, пока он шел к штабу в
сопровождении двух боевиков. Как только он переступил порог, на него
уставились немигающие, сверлящие душу глаза Ахмеджанова.
На полу посреди комнаты вся в крови лежала Машенька. На белой футболке
алые пятна выглядели особенно жутко. И тут он понял, что значили слова
фельдшера. Цены не было этим двум словам. Если б не успел старик шепнуть их,
Вадим сейчас бросился бы на чеченца и придушил его собственными руками.
Вероятно, из всех в лагере только фельдшер мог предвидеть такую реакцию, а
потому предупредил.
Уже никого не видя вокруг, доктор подхватил Машу на руки, прижал пальцы к
тонкому запястью. Пульс прослушивался нитевидный, слабого наполнения. Для
обморока это нормально. Разглядев ее бледное, испачканное кровью лицо, он
тут же понял - она не ранена, не избита. На ней чужая кровь.
- Это кровь шакала, - услышал Вадим тяжелый голос Ахмеджанова, - шакал
хотел задушить твою девочку, я его убил. Но она у тебя такая нервная, сразу
упала в обморок. Ты не обижайся, дорогой, я просто хотел познакомиться с
ней, посмотреть, кого ты так сильно любишь.
Не ответив ни слова, доктор вышел на улицу с Машей на руках. Навстречу
шел фельдшер, держа наготове ампулу нашатыря и кусок ваты.
Она открыла глаза, увидела доктора, и слезы покатились по щекам.
- Мне надо умыться и переодеться, - тихо сказала она.
Фельдшер принес ведро воды, старый белый халат и тонкое байковое одеяло.
Маша закрылась вместе с доктором в одной из комнат госпиталя, Вадим лил ей
на руки воду, и она стекала розовая, кровавая.
- Я опять чувствую себя убийцей. Я, как леди Макбет, не могу смыть кровь,
- плакала Маша, - он почти придушил меня своими холодными потными руками,
мне очень страшно, теперь всю жизнь будет сниться эта кровь.
Вадим затянул на ней пояс белого халата, накинул сверху на плечи одеяло.
В дверь постучали.
- Вас машина ждет, - сообщил фельдшер по-русски.
Когда они вышли на улицу, Вадим опять взял Машу на руки.
- Ты босиком, а здесь камни острые, - сказал он.
- Я могу идти сама, тебе же тяжело!
- Нет, - улыбнулся он, - мне легко.
Домой их вез тот же "газик". Всю дорогу молчали, только когда проехали
пограничный пост, не остановившись, Маша спросила шепотом:
- Почему нас не остановили? Здесь же граница?
- Это старая дорога, по ней почти никто не ездит. Пост здесь - только
видимость одна, к тому же купленный с потрохами, - так же шепотом объяснил
доктор.
Клавдия Васильевна Зинченко вставала с петухами. Петухи в маленьком
приграничном селе начинали заливаться в половине пятого утра. Сегодня
Клавдия Васильевна собиралась отправиться на небольшой рыночек возле дома
отдыха, где раз или два в неделю она продавала молоко, творог и яйца. Чем
раньше приедешь, тем удобнее займешь место.
Быстро справившись с утренними домашними делами, подоив корову, собрав в
большую корзину марлевые узелки, банки с парным молоком, завернув аккуратно
в газету несколько десятков крупных коричневатых яиц, Клавдия Васильевна
направилась к автобусной остановке.
Самый близкий путь лежал через небольшую рощицу, примыкавшую к шоссе.
Рощица встретила ее прохладой, мягко поблескивала утренняя роса, птицы
радостно заливались. Клавдия Васильевна сняла старые растоптанные туфли, она
с детства любила пройтись босиком по росистой траве, да и туфли жалко -
промокнут.
Дойдя до середины рощицы, она остановилась. Ей показалось - где-то совсем
близко слышны мужские голоса. И птицы притихли. "Пережду от греха подальше",
- решила старушка. Сейчас в безлюдной утренней роще мог оказаться кто
угодно, все-таки время неспокойное, граница близко, а за границей - война.
За деревьями Клавдия Васильевна разглядела две мужские фигуры в пятнистых
жилетах. Они молча положили что-то большое и тяжелое у пня. Старушка замерла
и перестала дышать. Она даже зажмурилась на минуту, будто боялась, что двое
в пятнистых жилетах почувствуют взгляд и обнаружат ее.
Раздался быстрый топот тяжелых ботинок по траве, потом послышался вдали,
на шоссе, звук отъезжающей машины. И все затихло. Подождав еще немного, она
осторожно направилась к пню, находящемуся всего-то метрах в тридцати.
Подойдя к нему, старушка замерла как вкопанная, охнула, перекрестилась и тут
же ринулась назад, в поселок, не замечая, как в трясущейся корзине лопаются
яйца, ударяясь о банки с молоком.
Вбежав в дом, она принялась будить мужа Степана Ивановича, крепко
спавшего после вчерашней "халтурки" - старик иногда чинил соседям все, от
водопровода до телевизора, расплачивались с ним зачастую "натурой". Вчера он
как раз получил за работу пол-литровую бутылку водки и выпил ее за вечер в
одиночестве.
- Степа! Степушка! Ну вставай же, горе мое! - трясла мужа Клавдия
Васильевна.
Степан Иванович с трудом продрал глаза и удивленно уставился на жену.
Лицо ее пылало, подкрахмаленный белоснежный платочек съехал куда-то вбок,
из-под него свисали седые взлохмаченные пряди.
- Клав, а ты чего, на базар-то не поехала разве? - спросил он,
потягиваясь с хрустом и сладко зевая.
- Там труп в роще! - страшным шепотом сообщила Клавдия Васильевна.
- Какой еще труп?
- Да проснись ты наконец! Покойник там, я видела, как его бросили, я
...Поділитися у соцмережах
