Жанр: Фантастика
Книга вымышленных существ
... только что украли все деньги, - обратилась Маша к сонному
круглолицему дежурному.
- Пишите заявление, укажите свои паспортные данные, обстоятельства, при
которых произошла кража, сумму прописью.
Маша присела у краешка стола и все написала. Дежурный молча взял
заявление, убрал куда-то и, не глядя на Машу, углубился в чтение каких-то
бумаг на столе.
- А есть хотя бы надежда, что вы найдете? - тихо спросила Маша.
Дежурный взглянул на нее с жалостью и даже не счел нужным ответить.
Утро началось как обычно. Только повар пришел к хозяину и говорил с ним
про Ивана. Он сообщил, что соберется много людей и Иван должен убрать в
большом доме.
В большом доме всегда много уборки. Там висели на стенах и лежали на полу
красивые ковры. Иван должен был скатать ковры, вынести на улицу, выбить
пыль. А пол под коврами помыть.
Иван еще не закончил мыть пол, а в дом уже стали входить люди. Один нес
какую-то штуку, похожую на огромный пистолет. Иван знал, что это не
пистолет. Такой штукой снимают кино. Откуда-то издалека даже возникло слово:
"камера".
Иван мыл пол. Тот, кто нес камеру, стягивал с нее на ходу черный чехол и
о чем-то разговаривал с другими. Он шел и не смотрел перед собой. Иван
полоскал тряпку в ведре. Человек с камерой толкнул его, Иван упал лицом
прямо в ведро, в воду, в которой полоскал тряпку. Ведро опрокинулось. Иван
стал подниматься и ловить ведро, покатившееся по полу, расплескивая воду.
Все посмотрели на Ивана и рассмеялись. У него вода текла по бороде, попала в
глаза. От грязи глаза защипало. Иван стал моргать и тереть глаза рукавом.
Тот, с камерой, успел уже ее расчехлить и повернул на Ивана. Иван моргал
в камеру, тер глаза и думал, что его снимают для кино. Потом смеяться
перестали, камеру унесли. Иван домыл пол и ушел. Надо скорее водрузить назад
ковры.
Иван стелил и вешал тяжелые ковры, потом повар велел принести чистой
воды. Иван все старался понять, почему это так важно, что его сняли для
кино.
Стало темнеть. В большом доме собрались люди. Иван заметил там двух
русских. Они говорили по-русски. Повар велел сидеть у дома, со стороны
кухни. Он сказал, будет еще работа, и к хозяину не отпускал. Иван сидел и
думал об Андрюхе. Если Андрюха жив, его должны забрать отсюда. Приехать
другие люди издалека и забрать Андрюху.
Рядом с кухней находилась маленькая комната. Повар позвал Ивана и велел
там убрать. Иван вошел. Камера лежала на столе. Человека, который снимал
кино, вырвало прямо на пол. Поэтому Ивана заставили убрать. Иван убирал и
все поглядывал на плоскую коробочку, лежащую рядом с камерой. Он думал, что
кино спрятано в этой коробочке. Другие люди увидят кино про Ивана, приедут и
заберут его отсюда. Доктор станет его лечить. Андрюха все вспомнит. Надо
взять коробочку и отдать ее доктору. Только незаметно.
Он домыл пол, подождал, пока повар разрешит уйти. Коробочка была
небольшая, ее удобно спрятать за пояс штанов, под фуфайку. Иван шел
осторожно, боялся, что коробочка выпадет и разобьется.
Доктора в госпитале уже не оказалось. Остался только фельдшер. Иван
догнал доктора, когда тот шел к своей машине. Остановился, посмотрел по
сторонам. Никого не видно.
- Здравствуй, Ваня. Что же ты не зашел сегодня? Я оставил тебе еду в
комнате, на столе, - промолвил доктор усталым голосом.
Иван еще раз огляделся по сторонам. Кругом все спокойно. Он достал
коробочку из-за пояса и сунул доктору в руки.
- Андрюха жив! - сказал Иван шепотом.
Они пришли поздно ночью. Иван спал крепко. В хлеву было темно. Они стали
светить ему в лицо резким светом, подняли его на ноги и вытолкали из хлева
на улицу. Выталкивал один, а двое остались в хлеву. Иван оглянулся и увидел,
как они роются в соломе.
Потом они вышли, держа в руках его красивые мешки. Они стали трясти
мешками перед лицом Ивана. Бумажки посыпались. В лунном свете Иван видел,
как блестят самые красивые, от шоколадок. Он принялся их собирать. Он хотел
собрать и спрятать за пазуху хотя бы эти, блестящие, самые красивые.
Ему скрутили назад руки, ударили несильно и спросили:
- Откуда это у тебя?
Зачем они спросили, если он все равно не мог ответить?
- Кто давал тебе еду? - Они опять его ударили, на этот раз сильней.
Тут подошел фельдшер и сказал:
- Хватит. Он все равно не ответит. Еду ему давал доктор.
Иван стал мычать и мотать головой. Он испугался: вдруг они убьют доктора
за то, что тот кормил его.
Трое перестали бить и повели Ивана в большой дом. Там в одной из комнат
сидел бритоголовый Аслан.
- Он слышит и понимает, - сказал про Ивана фельдшер, - но говорить не
может. Как собака. Еду ему давал доктор.
Бритоголовый сделал знак, двое вышли. Остались только фельдшер и еще
один, огромный, высокий и толстый, все время молчавший.
- Иван, ты брал что-нибудь сегодня из маленькой комнаты, когда убирал
там? - спросил бритоголовый. Он говорил по-русски, но Ивану было
безразлично. Когда-то, очень давно, он тоже говорил по-русски с двумя
дембелями, Андрюхой и Вовкой.
- Если ты слышишь и понимаешь, то можешь ответить - да или нет. Кивни или
помотай головой, - спокойно продолжал бритоголовый. - Ты брал что-нибудь
сегодня из комнаты, со стола?
Иван помотал головой и еще для большей ясности рукой сделал знак: нет, не
брал.
Его отвели в ту маленькую комнату, показали стол, где сегодня лежала
камера. Он вспомнил, что брал какую-то коробочку. Но не знал зачем.
- Ты взял отсюда коробку с кассетой и отдал кому-то, - бритоголовый
говорил все еще спокойно, но уже кивнул тому, огромному. Огромный начал бить
Ивана. Иван мычал и отрицательно мотал головой.
- Зачем ты это сделал? - продолжал между тем бритоголовый.
Сам он не бил, только спрашивал.
- Тебя попросили это сделать? Доктор давал тебе еду, а потом велел взять
со стола коробку?
Иван мычал и мотал головой. Тот, который бил, начал входить в раж. Иван
всегда чувствовал такие вещи. Одни бьют, чтобы чего-то добиться, другие - из
любви к процессу.
- Я знаю, ты привык к боли, - говорил бритоголовый Аслан, - но поверь, я
могу сделать так больно, как никто еще тебе не делал.
"Я знаю, ты можешь, - подумал Иван, - но не успеешь. На этот раз ты не
обманешь Андрюху. Сейчас придут люди, и Андрюху у тебя заберут".
- Перестань, Аслан, - сказал фельдшер, - доктор здесь ни при чем. Он
подкармливал идиота из жалости. Он не стал бы его просить о кассете. Он ведь
не знал ни о встрече, ни о съемке, не видел, кто сюда приезжал. И потом он
ведь врач. Он понимает, что такого идиота ни о чем просить нельзя.
Но бритоголовый не слушал фельдшера. Он сделал знак огромному, чтобы тот
перестал бить.
- Я спрашиваю тебя в последний раз. Доктор просил принести ему кассету?
Иван закрыл глаза. Он отдыхал, пока его не били. Он перестал слушать
вопросы бритоголового.
"Сейчас придут люди и заберут Андрюху, - думал он, - ехать придется
долго, поэтому надо отдохнуть. Нужны силы. Придется долго спускаться с гор.
Дембель Андрюха жив, и ему нужны силы".
И вдруг он почувствовал боль. Такую, какой никогда не чувствовал, совсем
иную, шла она не снаружи, а изнутри, из груди, заполняла все тело и не
давала дышать. Он не успел понять, что именно с ним делали и как получается,
что делают снаружи, а болит изнутри. Он не успел понять, потому что боль
прекратилась очень быстро.
Стало легко и хорошо. Он увидел, что бежит по большому ровному полю.
Босые ноги чуть покалывает свежескошенная трава, пахнет сеном, ветер весело
свистит в ушах. Над головой - бледно-голубое ласковое небо с мягкими
пушистыми облаками.
Демобилизованный солдат Андрей Климушкин бежит по чистому полю домой, в
деревню Веретеново Псковской области Великолукского района...
- Ну? И чего ты добился, Аслан? - спросил фельдшер, склоняясь над Иваном
и приподнимая ему веко.
- Сдох, что ли? - Ахмеджанов щелкнул зажигалкой и закурил.
- Умер, - кивнул фельдшер, - полетел в свой христианский рай. Хасан тебе
спасибо не скажет. Этот раб мог еще месяца два работать. И я тоже не скажу
спасибо. Кто теперь будет мыть полы в госпитале?
Маша брела по людной улице и тупо повторяла про себя: "Что теперь
делать?" Ей очень хотелось плакать, но в толпе, на глазах у всех было
неудобно, стыдно.
"Истерика тебе не поможет. Надо спокойно все обдумать. Не бывает
безвыходных ситуаций. Ты должна держать себя в руках. Ты ведь хочешь стать
актрисой. Если не научишься владеть собой в обычной жизни, на сцене тебе
делать нечего. Это дурацкий расхожий миф, будто актер, а особенно актриса -
существо взбалмошное, истеричное и непредсказуемое. Ерунда. Если ты не
можешь контролировать себя в разных житейских ситуациях, рано или поздно
сорвешься на сцене".
Маша решила, что, пожалуй, впервые в ее жизни реально возникла сложная
ситуация, из которой выпутываться придется самостоятельно. Никто за ручку не
возьмет и домой не отвезет.
Усилием воли справившись с внутренней паникой, она сказала себе: "В конце
концов я не в Африке, не в Австралии. Я в России. Руки-ноги у меня целы,
голова на месте. Проблема только в деньгах. Перевод я не получу. Милиция
вора не найдет и мои двести тысяч не вернет.
Конечно, можно позвонить в Москву. Если пошарить по карманам, какая-то
мелочь найдется, всего на один звонок, на разговор в три минуты. Кому в
трехминутном разговоре можно объяснить происшедшее? Кого можно попросить
приехать сюда за мной? На это понадобится не меньше миллиона. У кого есть
такие деньги? Родители на даче. Большинства друзей сейчас в Москве нет, все
где-нибудь отдыхают. Обращаться с такой просьбой к Саниной маме невозможно -
она, в сущности, совершенно чужой человек и так сделала, что могла, деньги
выслала. И свободного миллиона у нее тоже нет наверняка. Если попросить ее
связаться с родителями, сказать адрес дачи... Но тогда у них случится по
инфаркту на брата".
В снятой ею комнате можно прожить еще сутки. Потом хозяйка ее выставит.
Из жалости, конечно, кормить и держать у себя не станет. "А если попробовать
как-то заработать здесь? Разве что на панель, - усмехнулась про себя Маша, -
или фуэте крутить посреди улицы и деньги в кепку собирать!"
Она принялась ругать себя последними словами за то, что забыла в Москве
записную книжку. Сейчас, полистав ее, наверняка нашла бы, кому позвонить.
Подруга из Севастополя что-нибудь придумала бы... Но наизусть Маша знала
очень мало телефонных номеров. У нее была плохая память на цифры.
Перебирая в памяти своих друзей и знакомых, она вдруг вспомнила
преподавателя актерского мастерства, замечательного актера Малого театра
Сергея Усольцева. Официальным руководителем их мастерской числился народный
артист России, кинозвезда семидесятых, при имени которого глаза зрелых дам
заволакивались томной влагой. Но руководитель появлялся на занятиях редко,
занимался политикой, и Сергей Усольцев вместо него учил их актерскому
мастерству.
Ему было тридцать пять лет. На занятиях и после них он любил вспоминать
разные истории из своей бурной юности. С особым удовольствием рассказывал,
как путешествовал на товарняках по всему Черноморскому побережью. Один раз
даже принес видеокассету, на которую перегнал снятый пятнадцать лет назад
любительской кинокамерой фильм об этих путешествиях.
Студенты узнавали в мальчиках и девочках, друзьях Усольцева, известного
телеведущего, молодого преуспевающего политика, популярную писательницу,
тогда еще девятнадцати-двадцатилетних, таких, как сейчас Маша.
- Приходишь на товарную станцию, - рассказывал Усольцев, - спрашиваешь у
башмачников или машинистов, куда и когда отправляется поезд. Если придется
ехать ночью - лучше залезать в теплушку. А днем по югу приятно передвигаться
на открытой платформе. Два главных закона: не спрыгивать и не запрыгивать на
ходу и никогда не пролезать под поездом. Он может двинуться в любой момент.
Если с поезда снимает "вохра", показываешь студенческий, говоришь, мол,
фольклорная экспедиция, отстали от основной группы, денег нет, вот и
догоняем. Обычно сами же "вохровцы" и сажали в какую-нибудь хорошую
теплушку, иногда даже кормили, чаем поили. Тогда не только в деньгах
заключалась проблема. Главное - билеты. Летом поезда южного направления
забиты до отказа, люди сутками стояли в очередях за билетами. Только вы не
вздумайте сейчас так ездить! Время совсем другое, и страна другая.
Вспомнив фильм и рассказы о товарняцких путешествиях, Маша слегка
приободрилась. "Конечно, время другое, все-таки пятнадцать лет прошло. И
потом - я одна, а их пятеро. У меня нет никакого опыта, но и у них сначала
тоже не было. Они читали Джека Лондона, который так же путешествовал по
Америке... Но главное, у меня нет другого выхода. А товарняки - это шанс".
По рассказу Усольцева, до Орла можно доехать за сутки, если повезет. А от
Орла до Тулы - рукой подать. Туда - это почти Москва, там можно и на
электричке "зайцем".
"Жалко, у меня нет карты, - подумала Маша уже спокойно, - но ничего, я и
без карты сумею добраться до Москвы".
Вадим опустил жалюзи на окнах, плотно задвинул шторы, проверил, заперта
ли дверь. Торшер в гостиной давал очень сильный свет, и Вадим поменял
лампочку на самую слабую. Теперь комната погрузилась в полумрак. Но света
вполне хватало, чтобы подсоединить видеокамеру к телевизору.
На экране появилось изображение, пошел звук. За накрытым столом сидел
Ахмеджанов, за его спиной стоял телохранитель и старательно обгладывал
куриную кость. Камера скользила по лицам. Человека, сидевшего напротив
Ахмеджанова, доктор узнал сразу. Узнать его не представляло труда - портреты
красовались сейчас по всей области, на предвыборных плакатах и листовках.
- Чего тебе, мало, что ли, в тот раз дали? - спрашивал Ахмеджанов.
- Ну, Аслан, ты пойми, эта предвыборная кампания столько сжирает каждый
день, - заискивающе заглядывая в глаза Ахмеджанову, отвечал Вячеслав Иванов,
кандидат на губернаторский пост, - тем плати, этим плати. Все хотят.
- Ладно, не ной, - махнул рукой Ахмеджанов и кивнул телохранителю. Тот
отбросил куриную кость, на секунду исчез из кадра и появился, держа в руках
небольшой плоский чемоданчик.
Отодвинув тарелку, Иванов положил перед собой на стол чемоданчик, открыл
его.
- Пол-"лимона", можешь пересчитать, - усмехнулся Ахмеджанов.
- Да ладно тебе, Аслан, - смущенно потупился Иванов.
Оператор не поленился, упер на секунду камеру в содержимое чемоданчика.
Там лежали аккуратные, толстые пачки стодолларовых купюр. Иванов тут же
закрыл и убрал чемоданчик.
Потом камера скользнула еще по одному русскому лицу. Но этого человека
Вадим не знал.
"А вот теперь не придется ничего проверять! - подумал он, вытаскивая
кассету и отсоединяя видеокамеру от телевизора. - Но времени совсем мало. До
выборов всего неделя. И выберут скорее всего этого Иванова. Кассету надо
передать очень быстро. Но ошибиться нельзя. Как же Иван додумался до этого?
Нет, не Иван. Андрюха. Его зовут Андрей. Он убирал в доме, где происходила
встреча. Как же он догадался взять кассету и отдать мне? Возможно, просто
увидел интересную коробочку на столе и решил подарить в благодарность за
еду? Даже если никто не видел, как он отдавал мне кассету, они наверняка
начнут меня подозревать и проверять. Они могут и не знать, что кассету взял
именно Андрей. В любом случае сейчас надо ее очень хорошо спрятать,
придумать некий контейнер, в котором впоследствии можно передать незаметно".
Подумав еще секунду, Вадим отправился в ванную комнату с кассетой в руке.
Глава 7
Бар "Каравелла" находился на окраине и внешне выглядел как самая
затрапезная пивнушка - облезлая дверь, грязноватая лестница, скромная
облупленная вывеска. Однако стоило спуститься вниз по лестнице - и уходить
уже не хотелось. Внутри было чисто и красиво, народу всегда мало. Пахло
настоящим шашлыком, который тут же жарился на раскаленных углях. К шашлыку
подавалось пиво пяти сортов, не баночное, а настоящее, бочковое, свежее, с
пышной пеной. Кроме того, в специальной жаровне пеклась розоватая речная
форель, доставлявшаяся в бар еще живой и трепещущей.
Отдыхающие заглядывали сюда редко. Мало кого привлекала грязноватая дверь
заведения. Но местные любители темного и светлого пива наведывались часто.
Два амбала-охранника, один снаружи, другой внутри, следили за посетителями.
Случайных, плохо одетых и шумных выпивох сюда не пускали.
Хозяин бара, лощеный молодой абхазец, одних гостей встречал широкой
улыбкой и теплыми приветствиями, других - подчеркнуто корректно и холодно.
И дело вовсе не в том, что некоторые постоянные клиенты - знакомые
хозяина, а какие-то - случайные.
Сейчас за двумя соседними столиками сидели два постоянных клиента, но с
первым, маленьким лысым человеком лет тридцати пяти, хозяин был
холодно-вежлив, а со вторым, худым, длинным, сутуловатым, лет сорока -
по-домашнему улыбчив.
Первый, маленький лысый, - известный всей области
журналист-телевизионщик. Звали его Матвей Перцелай. В бар "Каравелла"
захаживал часто, иногда с какой-нибудь дамой, иногда в одиночестве. Сидел
всегда долго, ел много, пива выпивал не меньше трех литров, причем самого
дорогого. Однако хозяин никогда не радовался ему и не особенно это скрывал.
Второй, худой, длинный, посещал бар реже, ел мало, пиво пил самое
дешевое, не больше литра. Звали его Анатолий Головня. Он служил в милиции в
звании капитана. В "Каравелле" появлялся только в штатском, входя и выходя,
тревожно озирался по сторонам и еще больше сутулил узкие острые плечи.
Заведение небольшое, поэтому хозяин обслуживал посетителей сам. Форель и
шашлык жарил его старик отец, а жена и две дочери занимались кухней,
посудой, уборкой и прочей женской работой.
Сейчас хозяин стоял над столом журналиста и с явным нетерпением ожидал,
пока тот наконец сделает свой заказ.
- И форели хочется, и шашлычку хочется, - рассуждал вслух Матвей, - и
худеть надо. Что делать, Русланчик? - Он растерянно развел руками и поднял
глаза на хозяина. Но тот даже не счел нужным улыбнуться в ответ. Стоял и
мрачно ждал.
- Знаешь что, Русланчик, побалую я себя, любимого, в последний раз.
Форель будем считать закуской а шашлык - основным блюдом. С завтрашнего дня
начну худеть и в твое вкусное заведение - ни ногой. В общем, так. Салатику
твоего фирменного, только огурчики-помидорчики пусть покрупнее порежут.
Потом форель одну... нет, две. Ну и шашлычку палочку. Да, и пива, конечно,
темного, как всегда. Для начала литр.
Казалось, Матвей вовсе не замечает холодности хозяина. В ожидании своего
заказа он откинулся на спинку стула и с удовольствием закурил. А Руслан
между тем подошел ко второму посетителю, к капитану Головне. Но не для того,
чтобы принять заказ.
- Ко мне пройди, - сказал он быстро и тихо, - разговор будет.
Длинная фигура Головни нырнула в незаметную дверь за стойкой бара, между
полками, уставленными красивыми бутылками. За дверью находилась маленькая
комната без окон, похожая на кладовку. В середине находился пустой круглый
стол, покрытый потертой клеенкой. У стола стояла старшая дочь хозяина,
пятнадцатилетняя Кристина, полная застенчивая девочка с длинной черной
косой. Она молча протянула Головне радиотелефон, через минуту зазвонивший в
его руках. Кристина выскользнула из комнаты, и капитан услышал в трубке
хорошо знакомый голос:
- Пойдешь к доктору. Напугаешь легонько, не сильно. Предложишь меня
продать. Скажи, мол, признайся по-хорошему.
- А если он расколет меня?
- Значит, ты дурак. Мне нужно знать, что он скажет на твое предложение. Я
хочу проверить его.
- Почему сразу не убить, если не доверяешь? - спросил капитан, зная
вспыльчивый и решительный характер своего собеседника.
- Быстрый ты. И злой. Он хороший доктор, он меня с того света вытащил,
ночами не спал. Твое дело - выполнить. Решать буду я, обойдусь без твоих
советов. Потом все скажешь Руслану. Я сам звонить не буду.
- Когда идти?
- Сейчас.
- Но ведь поздно уже.
- Ничего, он не спит.
Всего лишь тонкая стенка отделяла комнату без окон от чистенького
туалета. Если человек просто справлял нужду и мыл руки, он не слышал, что
происходит в комнате. Но стоило прижать ухо к стене, сразу можно было
расслышать голоса. А если вместо уха приставить специальный микрофон
маленького, не больше сигаретной пачки, диктофона, то потом, прослушав
микропленку, удастся разобрать каждое слово.
Именно такой специальный микрофон и держал сейчас у стены сортира
журналист Матвей Перцелай. Конечно, речь неизвестного телефонного
собеседника на пленку не записалась. Но то, что говорил сам Головня,
записалось отлично.
Скрипнула дверь за стойкой, Головня вернулся к своему столу, на котором
уже стояли овальная тарелка с шашлыком и кружка светлого пива.
Минуты через три из туалета вышел журналист. На его столе стояли
стеклянная миска с салатом, корзинка с горячим лавашем и блюдо форели,
украшенное крупными ломтями лимона и тонкими кольцами лука.
- Руслан! - позвал Перцелай хозяина. - Можно шашлык сразу?
Несмотря на разное количество еды, оба посетителя вышли из бара
одновременно. Было уже очень поздно, но автобус-экспресс, нужный Головне,
ходил круглосуточно. Ждать пришлось минут двадцать. Когда наконец автобус
подъехал, капитан, прежде чем сесть в него, тревожно огляделся по сторонам.
Матвея он не заметил, тот стоял в глубокой тени деревьев, к тому же на улице
совсем стемнело.
Убедившись, что Головня его не видит, Матвей вскочил в закрывающуюся
заднюю дверь в последний момент. Несмотря на поздний час, народу в экспрессе
набралось много - маршрут шел от аэропорта через вокзал, пересекая весь
город и подбирая припозднившихся пассажиров, для которых такси и частники
из-за бешеных цен недоступны.
Идея проследить за длинным худым незнакомцем возникла у Матвея после
того, как Головня удалился в потаенную комнату за стойкой бара. Матвей не
сомневался, что хозяин связан с тайными базами в горах, но ничего
интересного и конкретного до сегодняшнего вечера не замечал, хотя в
последнее время заходил в "Каравеллу" не реже двух раз в неделю.
В автобусе Матвей встал на заднюю площадку, вытащил из большой спортивной
сумки джинсовую кепку, очки с затемненными стеклами, светлую куртку из
тонкой плащовки и тут же надел все это. "Камуфляж, конечно, ерундовый, -
решил он, - но в темноте авось сойдет. Тем более длинный не заметил, как я
садился в автобус".
Ехали долго, город кончился. Экспресс остановился у пансионата, рядом с
маленьким дачным поселком. Головня наконец вышел и двинулся в глубь поселка
по едва освещенной редкими фонарями аллее. Матвей неслышно следовал за ним,
стараясь не попадать на свет фонарей.
Капитан позвонил у высоких ворот. Матвей не сумел разглядеть, кто открыл
ему ворота, которые впустив ночного гостя, тут же захлопнулись. Через
несколько минут Перцелай заснял со вспышкой улицу, ворота и номер дома. Пока
этого вполне достаточно. Теперь оставалось ждать, когда незнакомец выйдет, и
попытаться быстро сфотографировать его на сверхчувствительную пленку - если,
конечно, повезет.
- Позвольте войти? - спросил длинный тощий человек лет сорока с короткими
светлыми волосами и большими, навыкате, зелеными глазами.
- Простите, с кем имею честь? - вежливо улыбнулся доктор.
Человек достал из кармана пиджака удостоверение капитана милиции.
- Пожалуйста, Анатолий Леонидович, - пригласил его доктор, прочитав в
зыбком свете фонаря имя на удостоверении.
Они прошли в гостиную.
- Чай? Кофе?
- От чаю не откажусь, - кивнул Головня, усаживаясь в глубокое кожаное
кресло.
"Началось! - подумал доктор, ставя чайник на кухне. - Может, оно и к
лучшему?"
Вернувшись в гостиную, он уселся напротив гостя.
- Вадим Николаевич, - начал капитан, - я пришел к вам не как
представитель власти, а как частное лицо. Я хочу предупредить: вам грозит
опасность. Собственно, мой визит к вам - должностное преступление. Я не имею
права предупреждать о таких вещах.
В гостиной горел только торшер под большим зеленым абажуром, лицо доктора
оставалось в тени. Он нарочно сел так, чтобы свет падал на незваного гостя.
Ему было видно, что глаза навыкате буквально впиваются в него.
- Продолжайте, Анатолий Леонидович. Я вас внимательно слушаю, - улыбнулся
он как можно приветливей.
- Вообще-то я хотел бы послушать вас, Вадим Николаевич. Вы ничего не
желаете мне сообщить?
- По какому вопросу? У вас проблемы со здоровьем? Или у кого-то из ваших
близких?
- Нет. Я здоров. - Головня немного растерялся и отвел взгляд. - Вы
прекрасно понимаете, что я имею в виду. Ваши поездки в горы обратили на себя
внимание. Сейчас в горах скрываются террористы из Чечни, среди них есть
раненые. Вы - хирург. Это наводит на мысль...
- Простите, что наводит на мысль и кого? Я не совсем вас понимаю.
- Не перебивайте меня. За вами ведется серьезное наблюдение со стороны
наших органов. Вас подозревают в пособничестве бандитам, государственным
преступникам, находящимся в розыске. Я предлагаю вам сотрудничество. О
каждом вновь поступившем раненом вы будете сообщать мне лично. Но сейчас
меня интересует, - Головня набрал пол
...Поділитися у соцмережах
