Жанр: Фантастика
Песня зверя
...Скажи, да или нет?
Я помотал головой, мечтая, чтобы она сменила тему.
- А что тогда? - Она взяла мою узловатую, покрытую шрамами руку в свою
теплую пухлую ладошку. - За что тебя так?
Я снова помотал головой и мягко отнял руку, радуясь, что Каллия так легко мирится
с моей немотой. Даже если бы я мог ответить, пришлось бы признаться ей, что это
сделали, стремясь заставить мою музыку замолчать и тем самым уничтожить меня. Но
даже через тысячу лет я не смог бы сказать ей за что.
Наверно, она подумала, что мне просто стыдно признаться. Настаивать она не стала.
- Ничего, что я спрашиваю? Ты не обижаешься?
Я улыбнулся и раскрыл перед ней ладони. Каллия снова дала мне фляжку.
Она решила рассказать о себе и добрых полчаса разглагольствовала о странностях
мужчин, начав с собственного отца, который насиловал ее с восьми лет, а в девять продал.
Затем она провела детальное сравнение сенаев и удемов, а также всех прочих, у кого
находились деньги платить за ее услуги.
- Наверно, потому-то я так и дружу с Наримом, - сообщила она. - Никто не
понимает, что может быть интересного в холощеном ребенке, а я говорю - зато он не
имеет на меня нечестных видов, ни к чему ему!
Я слушал ее вполуха и радовался, что от меня не ждут ответа. И вдруг с запада
послышалось приглушенное рокотание. Рокотание перешло в непрерывный грохот, и с
закатной стороны поползла, быстро поглотив звезды на доброй половине неба, смоляная
туча. По небосводу пробежали алые сполохи. Лунный свет замерцал за остроугольными
очертаниями крыльев, закрывших полгорода, а затем пронизал золотые и зеленые спирали
и завитки прозрачных перепонок. Алый огонь сверкал на медной броне, покрывающей
огромные тела, способные раздавить два десятка конников, и длинные мускулистые
хвосты, которым под силу пробить брешь в гранитной стене.
- Храни нас Ванир! Драконы! - Каллия нырнула в окно, а драконы пронеслись над
Лепаном: их было пять или шесть, и они парили на ночном ветре. Горячий вихрь взметнул
мне волосы, повеяло мускусом и серой. А скоро сквозь сполохи и ураган, поднятый
громадными крыльями, послышатся их крики - долгие, стонущие, неумолчные вопли,
леденящие душу крики неукротимого гнева, низкий, пронизывающий, яростный рев,
заставляющий недругов Элирии укрываться в крепостях и склоняться под властью
государя нашего короля. Резких команд Всадников снизу не слышно: ведь Всадник -
лишь крохотный комочек кожи и стали у основания длинной изящной драконьей шеи.
Я не двинулся с места и запрокинул голову, чтобы ничего не упустить, и глядел
неотрывно, как они летят, и твердил себе, что надо закрыть глаза, что ни к чему, кроме
страха и горя, это не приведет. Я запретил себе думать - уж это-то я умел - и зажал уши
ладонями. Слушать их крики я не решился, но, клянусь всеми Семью богами и каждым из
них в отдельности, посмотреть на них мне удастся.
- Совсем сбрендил! - зашипела Каллия, высунувшись из окна, как только небо
снова обрело полуночный покой. - Да уж, передержали там тебя! - Она вылезла на
крышу и плюхнулась рядом со мной. - Никогда не знаешь, когда этой проклятой твари
вздумается глянуть вниз и решить, что ты некрасивый, или наглый, или слишком живой!
И ну палить! Ты был бы поджаристый, как гусь на Геммин день в середине лета!
Я едва ее слышал, все еще зажимая уши, чтобы не умереть от их воплей, и ловя
взглядом последние искорки, исчезающие во мгле на востоке.
- Ты чего? - Девушка повернула меня к себе, взяв за подбородок. Она ласково
коснулась моей щеки и вытаращила глаза. - Какого этого... Ты почему внутрь не полез,
а? Если ты их так боишься, что аж плачешь, чего тогда смотреть-то?
Говорить я еще не мог и не сказал ей, что плачу отнюдь не от страха.
Через несколько дней Каллия подарила мне в знак благодарности нечто, роскошнее
чего ни одна живая душа не может пожелать. В ответ на ее настойчивые просьбы
объяснить, чем меня можно порадовать, - и поскольку к радостям, которые она так
охотно мне предлагала, я был еще не готов, - я попросил устроить мне ванну.
- То есть налить тебе бадью горячей воды? - Она перевела глаза с рисунка,
который я нацарапал на пыльном полу, на меня, а я изо всех сил постарался изобразить
процесс мытья. - Не знаю, по-моему, это вредно для здоровья. Ты же кашляешь как я не
знаю что. А что если у тебя ребра опять разойдутся? Только срастаться начали.
Я не смог сдержать улыбку, помотал головой и принялся жестами изображать, что
никакого вреда это принести не может, а, наоборот, будет страшно полезно для состояния
моего духа.
- Ладно, попрошу Дилси, она у меня в долгу. Я ей дала поносить кружевную
ленточку, а она как раз встретила этого Джастона, горшечника. Пусть воды натаскает.
Больше точно ничего не нужно?
Я улыбнулся и пожал плечами.
- Ладно, только посиди на крыше, пока она все принесет. Я скажу, что это для
клиента. - Это соображение почему-то ее воодушевило.
В тот вечер, когда бадья была наполнена, мне не без труда удалось выставить
Каллию из комнаты.
- Тебе точно не надо помочь? Может, остаться? А то, не ровен час, опять
грохнешься...
Я сделал глупое лицо и повел глазами, чтобы она решила, что это очередная моя
придурь.
- Что, сенаи всегда такие стыдливые? Мои-то все были такие косые, что даже не
понимали, куда забрели. Они и не замечали, что я совсем не то, к чему они привыкли...
Тут уж не до стыдобы, знаешь ли!
Я извинился - как мог, знаками, - и выпихнул Каллию за драную занавеску,
служившую дверью. Оставшись один, я вздохнул с облегчением. Странно, но, несмотря на
твердую уверенность, что сойду с ума, если не буду слышать человеческого голоса, я
благословлял часы, когда Каллии не было дома, а элим не считал нужным посещать меня.
Ничего подобного такому фейерверку чувств я, пожалуй, никогда не испытывал.
Осторожно погрузившись в горячую воду, я согнулся в небольшой бадье пополам,
невзирая на протесты переломанных ребер и истерзанной спины, и погрузился с головой.
Я бы целый час так просидел, если бы мог. Однако вскоре пришлось вынырнуть, и тут
мною овладело радостное безумие, и я принялся яростно оттирать с себя остатки
Мазадина. Слой за слоем я сдирал с себя грязь, орудуя тряпкой, которую отыскал в
хозяйстве Каллии, и обмылком - подарком Дилси, и вот наконец кожа стала
восхитительно красной, а вода совсем почернела. Ножом, позаимствованным у элима, я
пытался обрезать свои колтуны до цивилизованной длины и соскоблить отросшую за
семнадцать лет клочковатую бороду. На это ушла прорва времени - я не подумал, как
трудно управляться с ножом, когда пальцы почти не гнутся. Когда нож в десятый раз упал
в воду, восторг сменился досадливым стоном. Но я заставил себя снова выловить нож,
одной рукой сжимая пальцы другой вокруг рукояти и усилием воли заставляя их
держаться. Если приходится жить дальше, надо же когда-то начинать.
Дилси оставила возле бадьи последний кувшин чистой воды, и, когда мне удалось
побриться, не перерезав при этом горло, я встал и облился остывшей водой, благословляя
чувство чистоты. Я вылез из бадьи, вытерся рубахой и стоял посреди комнаты
совершенно голый. И тут послышались шаги - кто-то бежал вверх по лестнице. Я
нагнулся, чтобы натянуть штаны, но слишком поспешил - голова у меня закружилась, и
пришлось прислониться к стене, чтобы не упасть.
- Каллия, верни ванну. У нас гости, и... Ой!
Я обернулся и увидел небольшую толстенькую девушку-удему, которая косоватыми
глазками глядела на мою голую спину, разинув рот. Мне даже думать не хотелось о том,
что она там видела. Я выпрямился, и взгляд девушки скользнул вверх. Конечно, она все
заметила - и рост, и темные волосы, и прямой нос, и узкое лицо, выдававшее мое
происхождение. Она попятилась к двери, и я заметил ужас в ее глазах - страх служанкиудемы,
случайно оторвавшей сеная от его дел.
- Простите, сударь...
Я попытался ее успокоить, протянул к ней руку, но она уже летела по ступеням,
готовая рассказать всем и каждому, что последний клиент Каллии - сенай, у которого вся
спина в дюжину слоев покрыта красно-лиловыми шрамами! В первую же ночь, которую я
провел на постоялом дворе, элим говорил, что, по слухам, из Мазадина сбежал узник. Я
тогда не придал этому значения, по большей части потому, что для меня тогда мало что
имело значение, но отчасти и потому, что я-то не сбежал. Меня выпустили! Я отбыл свой
срок! Но теперь, когда меня вот-вот обнаружат, я подумал: а что если Горикс что-то
перепутал? Что если он отпустил меня на час... на день... на год раньше установленного
дня? И теперь оказалось, что срок мой не вышел и надо начинать все снова... Вдруг меня
заберут обратно?!
Все содержимое моего желудка выплеснулось в глиняный кувшин Дилси. Я тяжело
облокотился на подоконник и попытался натянуть влажную рубаху, проклиная чертову
слабость и корявые руки и молясь, чтобы страх отхлынул. Надо было уходить.
Заслышав шаги на лестнице, я обеими руками схватил нож элима и забился в угол.
Но это был сам Нарим - он нырнул в комнату, как филин за добычей.
- По крайней мере трое уже побежали к королевским стражам - каждому хочется
стяжать серебряный пенни за донос на сеная, сбежавшего из Мазадина. Если вы не хотите,
чтобы вас за него приняли, давайте-ка живо отсюда. Самое время. Каллия сидит внизу,
если кто-нибудь придет, она попытается его отвлечь, но она тоже просит, чтобы вы
поторопились.
Я кивнул и высунул ногу за окно, и тут жестяная бадья посреди комнаты
укоризненно глянула на меня. Я застыл, обзывая себя всевозможными словами, которые
обозначали одно: идиот. Любой, кто заглянет в комнату Каллии, сразу все поймет. Смысл
в купании находят только сенаи, так что ясно, что тут побывал сенай. Если Каллии, кроме
меня, некого предъявить, ее арестуют. А если мой кузен решит, что недостаточно
поквитался со мной? А если эти стражи охотятся действительно на меня? Ах я дурак!
Ведь моих благодетелей отправят за меня к дракону в пасть!
- Ну давайте! Сюда того и гляди придут. Уходите!
Я закрыл глаза, покачал головой и, собрав ошметки воли, заставил язык шевелиться.
- О-пас-но... - Я едва слышал собственный хриплый шепот. - Вы... девушка...
бежать...
- Чушь. Уходите по крыше. Тут ничего не найдут. А мы зажжем светильник и
поставим на окно, когда можно будет вернуться.
Я был тверже твердого уверен, что он ошибается. Беглеца искали добрых две
недели, но так и не объявили, кто это. Будь это кто угодно, будь это просто узник - про
него бы хоть что-нибудь сочинили. А я... меня должны забыть. Никто не должен знать, кто
я и кем когда-то был. Но если меня схватят, уничтожат всякого, кто видел меня, всякого,
кто говорил со мной. А если к тому же еще всплывет убитый Всадник - смерть будет
изысканной и долгой...
- Пожалуйста, - прохрипел я, отчаянно мотая головой. - Правда... Вас убьют за
меня... - Слова давались мне с таким трудом, что я весь дрожал, чувствуя, как тьма
смыкается надо мной, и терзаясь неизмеримым чувством вины.
- Даже если просто заподозрят?... - Глаза его сузились, а в голосе зазвучал гнев.
Я кивнул, всей душой сожалея, что не могу сказать ему, как я раскаиваюсь в
собственной слабости. Почему, ну почему я остался у Каллии?!
- И вы не сказали нам, как мы рискуем? Да как же так можно?!
На то, чтобы это объяснить, ушло бы гораздо больше слов. А я мог лишь выдавить:
"Уходите быстро".
- Я позову Каллию. Встретимся на крыше.
- Нет.
Он яростно глянул на меня.
- Вы что - останетесь и будете дожидаться, когда за вами придут?!
- Уходите. Пожалуйста.
- И что? Какой-нибудь неотесанный чурбан из королевской стражи прихлопнет вас
как муху, отнимет жизнь, которую мы с Каллией едва спасли, а нам придется покинуть
дом именно за то, что мы ее спасали? Тогда с вашей стороны было бы куда порядочней
умереть в той конюшне!
- Меня не убьют.
Он тяжко вздохнул. Затем, посмотрев мне в лицо спокойным взглядом светлых глаз
и взяв мои руки, еще сжимавшие нож, в свои тонкие пальцы, он унял одолевавшую меня
дрожь. И сказал - мягко, очень мягко:
- Объясните почему.
Все во мне взывало к молчанию, но не ответить ему я не мог.
- Запрещено.
Он чуть улыбнулся.
- Так, значит, это вы - Эйдан Мак-Аллистер, любимец богов и смертных, самый
прославленный музыкант пятидесяти поколений, тот, кому под силу было пением и игрой
на арфе изменять людские души? Двоюродный брат самого короля Девлина, исчезнувший
неведомо куда, едва ему сравнялось двадцать один?
Я слабо кивнул.
Он повел меня к окну, и я попытался вразумить его напоследок:
- Спасайте девушку. Уходите.
- Дурачок. Я вас не брошу. Я должен отвести вас туда, куда надо. Вы же
Говорящий с драконами!
Я не понял, что он имеет в виду. Никто ведь ничего не знал о драконах.
Глава 4
Мама говорила, что я родился с песней. Она рассказывала, что я не плакал, как
прочие младенцы, а пел прекрасные мелодии, и по ним было понятно, что мне нужно. Но
она говорила так во дни моей славы и только тогда, когда слышали другие, чтобы история
стала легендой. Темные ее глаза смеялись, и этот ласковый смех не давал мне
возгордиться.
Первое, что я помню, - это музыка, гармонии, неустанно звучавшие во мне, требуя,
чтобы их выпустили на волю - голосом, арфой, тростниковой дудочкой. Я не мог пройти
мимо колокольчика, не звякнув, мимо бутылки, не свистнув в горлышко, а если ничего не
оказывалось под рукой, я выстукивал теснившиеся во мне ритмы и песни руками по столу
или по глиняному горшку, зажатому между коленей.
Моя мать была младшей сестрой короля Руарка - злого и грубого воителя; он
обожал ее и после гибели моего отца в жестоких эсконийских войнах принял под свое
покровительство. По ее настоянию мы жили в доме моего отца в деревне, а не переехали
во дворец, как того хотел дядя. Мама говорила, что предпочитает держать меня подальше
от бесконечных войн: что бы ни говорили придворные музыканты короля Руарка, на свете
есть о чем петь, кроме крови, смерти и битв. Я не понимал ее и терялся, когда ее глаза
становились грустными и наполнялись слезами, едва она принималась рассказывать об
отце, - а моего отца сожгли эсконийские драконы. А ведь все остальные радовались,
говорили, что он великий герой и теперь пребывает с Джодаром - богом войны. И только
когда я подрос, имя отца связалось в моем сознании с вонючим стонущим куском
гниющей обожженной плоти, который месяц жил у нас дома, когда я был совсем
маленький, а потом куда-то исчез.
Стараниями матери я вырос вдали от дворцовой жизни, хотя король Руарк приставил
ко мне двух меченосцев - не хуже, чем те, что охраняли его родного сына Девлина, - и
учителя, достойного отпрыска королевского рода. А мать потратила свое состояние на
учителей музыки, которые занимались со мной единственным ремеслом, меня
интересовавшим. К десяти годам я овладел арфой, флейтой и лирой и выучил все песни,
которые вспомнили мои учителя. Мне давались самые затейливые аккорды, я мог спеть
самые сложные мотивы, и каждая моя нота была совершенна и парила, сверкая, в воздухе
вместе со своими собратьями. Я занимался каждый день с предрассветных часов до
глубокой ночи - так жарко пылала во мне страсть к музыке.
Когда мне исполнилось одиннадцать, учителя сказали, что я уже могу выступать;
мне предстояло петь на королевском пиру в честь победы над эсконийцами. Заявить о
себе как о музыканте перед самим королем и пятью сотнями лучших его воинов! Конечно,
когда я, облаченный в златотканые одежды, робко встал и изготовился петь, гости
посмеивались в кулаки. Но стоило мне коснуться струн, как страх испарился и сомнений
не осталось - ведь стоило мне дать волю таившемуся во мне потоку музыки, и он все
сметал на своем пути. Когда песня кончилась, сам король Руарк поднялся и сказал,
протянув мне свой кубок, как он рад, что боги отметили его семейство такими разными
дарованиями. А я решил, что достиг вершины и что с того мига путь мой предопределен.
Но именно в ту праздничную ночь, когда песня моя давно отзвучала и король и его
воины вовсю топили двадцать лет кровопролития в бесконечных графинах вина, я забрел
в самую глубину дворцового парка, чтобы остудить жар триумфа, и узнал, что все мои
достижения, все взятые аккорды и все спетые слова - всего лишь детские игрушки. В
ночь моего первого триумфа я впервые услышал крик драконов.
Любого элирийца с детства чаруют драконы. Они вырезаны на каждой колонне и
каждом дверном косяке, они вытканы на всех гобеленах. Если очень повезет, можно
увидеть, как несутся они в битву, и пока не узнаешь, как убийственна их сила, они
кажутся прекрасными в своем величии. Но любой элириец с детства знает то, что известно
детям всех королевств, не важно, есть там драконы или нет, - он знает, как страшен
драконий огонь, он видел сгоревшие леса и выжженные пашни, разоренные города и
дымящиеся деревни, он видел обугленную плоть и мучительную смерть.
Никто не знает, когда появились драконы. Легенды говорят, что в древние времена
драконы разоряли дикие земли на западе и были так страшны, что жить в тех краях могли
только волшебники. Подтверждения этому ученые не нашли. Вообще исторические
сведения обо всем, что было раньше пяти веков назад, либо отсутствовали, либо были
катастрофически недостоверными: их стерли не драконы, а семидесятилетняя полоса
голода, эпидемий и безвластия, уничтожившая больше трех четвертей населения. В те же
времена, почуяв нашу слабость, пришли захватчики с севера и с востока - орды дикарей
в боевой раскраске, обожавших живьем свежевать пленников, и облаченные в меха
конники, наслаждавшиеся кровопролитием и разрушениями. Они искали металлы,
драгоценности и женщин, они разоряли села и города, они жгли книги и уничтожали
культуру и образование вместе с дворцами и храмами.
Легенды гласят, что в то же время, в годы хаоса, Двенадцать Семейств Клана
Всадников в великой битве победили волшебников и захватили камни-кровавики, которые
подчиняли драконов человеческой воле. Неизвестно, так ли это было, но Двенадцать
Семейств превратили драконов в оружие небывалой разрушительной силы. Пять веков
этих тварей заставляли служить королям и знати, и каждому из них полагался Всадник с
камнем-кровавиком. И вот варваров отбросили за горы, опоясывающие королевство, а в
Элирии и соседних королевствах возвели новые города. По всей земле проложили дороги,
огородили пастбища, отстроили деревни. Возродились торговля и ученость. Но с тех пор
мы непрерывно воевали. Ведь теперь у нас был драконий огонь, и бесконечная жажда
побед и отмщения грозила разрушением всему, что нам удалось построить.
Едва заслышав крики драконов, я застыл в лунном свете, заливавшем сады моего
дяди, и чувствовал, как все мои таланты обращаются в пепел так же верно, как обратились
в пепел города Эсконии. Стоя у святилища, посвященного горбатому богу музыки, я
плакал оттого, что их ужасная музыка никогда не станет моей. Вернувшись домой, я не
мог ни петь, ни играть, лишь раскачивался взад-вперед, стиснув арфу и плача от желания
снова услышать драконье пение. Мама опасалась за мой рассудок и корила себя за то, что
слишком рано позволила мне следовать своей страсти. Но учителя заявили, что я в
смятении. "Да-да, в эту ночь бог музыки отметил его" - так говорили они. Ведь я
потерял разум, когда находился у святилища Роэлана, - так ведь? А в убийственном реве
драконов ничего прекрасного, конечно, нет. Бог всего-навсего воспользовался драконьим
рыком, чтобы обуздать мою детскую гордыню и обратить мой талант себе на службу,
доведя его до совершенства.
Я им поверил, ведь казалось разумным и правильным, что красота, которой я
жаждал, - божественная музыка, а не бессмысленный рев тварей, которые заживо сожгли
моего отца. Но в глубине души я боялся, что кто-то из Семерых - то ли Джодар, бог
войны, то ли Ванир, покоритель огня, - обрек меня на поиски гармонии там, где ее нет и
быть не может. Я подумал, что Роэлан станет презирать меня за такие желания - и
отвергнет.
В тот день я покинул отцовский дом и более туда не вернулся. Матери и учителям я
сказал, что для того, чтобы стать достойным Роэлана, я должен забыть все, что сделал до
сих пор, и снова учиться моему искусству с азов. Мать согласилась с этим решением -
она понимала мое рвение, к тому же учителя уверяли, что я должен покориться
требованиям искусства, а не то сойду с ума. Так что я разузнал, где держат боевых
драконов, и поселился как можно ближе к ним. Часами, днями, неделями смотрел я, как
летят драконы на битву, возвещая о великой своей ярости, я раскрывался навстречу их
крику и пытался растворить его в себе. Я стыдился и страшился бремени, возложенного на
меня богами, и никому не рассказывал, зачем я делаю то, что делаю. Учителя мои
покинули меня - они заявили, что не смеют более ничему меня учить.
При мне остался лишь Гвайтир, учитель арфы, - он любил меня и к тому же считал,
что одиннадцатилетнему мальчику не стоит жить одному. Он следил, чтобы я вовремя ел
и не забывал умываться, по первому слову помогал мне переезжать - а это происходило
всякий раз, когда драконов переводили в другое место, - и передавал матери вести обо
мне, потому что у меня не было времени ни на кого и ни на что, кроме музыки. Два-три
раза в год мама навещала меня, и я рассеянно целовал ее, полностью погруженный в
бурлящий во мне мир песен и мелодий.
Время шло, и я перестал думать о самих драконах и об их жестокости и
интересовался теперь лишь тоном, тембром и мучительной мощью их криков. Мое
поведение многим казалось безумным, но, к счастью, мама и Гвайтир меня, кажется,
понимали. Именно тогда, в то странное время, я начал слышать шепот - он звучал в
голове и в сердце.
...Пой мне, Эйдан,
Уйми боль сердца моего, любимый,
Верни мне прежний облик мой...
Поначалу это были даже не слова - лишь тихая нарастающая жажда, пустота и
одиночество такой силы, что меня начинало трясти. Я бежал к Гвайтиру и вцеплялся в
него, чтобы не сойти с ума, и не мог объяснить, почему я плачу - ведь плакал я вовсе не
от страха. Когда прошел второй год неустанных упражнений и изучения основ моего
искусства, второй год погружения в мир, где не было ничего, кроме музыки, жажды и
моей души, - только тогда я снова понемногу начал петь - несмело, тихонько,
неизмеримо далеко от тех высот, которых я достиг ребенком. Только тогда тот, кто взывал
ко мне, открыл мне свое имя.
Я Роэлан.
Ты - голос мой, любимый.
До самой смерти стану я лелеять
Того, чья песнь так сладостно мне служит...
О, пой мне, Эйдан, пой мне, мой любимый!
Бог музыки призвал меня к себе.
Гвайтир рассказал мне, что той ночью, когда я впервые пел во славу Роэлана, сидя в
лучах восходящей луны на разрушенной стене Эллесмира, у него даже волосы
зашевелились от дыхания бога. А я - я в ту ночь, когда мне исполнилось тринадцать,
впервые услышал, как бог поет мне в ответ, услышал тихую далекую мелодию и
почувствовал, как душа покидает тело, и увидел, что стою на вершине горы, и глянул
вниз, на озеро огня.
Я не появлялся на публике целых три года, а когда мне сравнялось четырнадцать,
Гвайтир рекомендовал меня в Гильдию музыкантов. Гильдию основали после лет хаоса,
дав Роэлану обет никогда больше не забывать музыку и песни. Хотя все музыканты
почитали Гильдию и помогали ей, принимали в нее лишь немногих - лишь обладателей
выдающихся талантов, памяти и мастерства. Членов Гильдии освобождали от службы в
королевской армии, и всякий дом был для них открыт - от роскошных дворцов до
деревенских лачуг. Простым музыкантам платили за песни, а членам Гильдии - нет; зато
они никогда не знали нужды ни в пище, ни в питье, ни в крыше над головой, ни в веселой
компании. Вступив в Гильдию, я мог бы путешествовать когда и куда хотел, целиком
отдавшись служению моему богу. Но сначала надо было доказать, что я достоин этой
чести - ведь Гвайтир, несмотря на все свои таланты, не был членом Гильдии, и в нее еще
никогда не принимали мальчика моих лет.
Когда мы вошли в Большой Зал Гильдии - великолепные стены и полы из дерева,
отполированного до золотого сияния, и купол, расписанный изображениями горбатого
бога, играющего на арфе, - Гвайтир нервно поежился. Его страшила мысль о том, что
меня не примут, что я погибну в какой-нибудь битве и что мир не успеет услышать мою
музыку. Когда он собрался уходить, я положил руку ему на плечо и прошептал:
- Если я ему не нужен, он будет молчать, и я пойму, что он задумал что-то другое.
А если он хочет, чтобы я ему служил, меня примут.
Так оно и вышло. Я сел на табурет посреди комнаты со множеством ниш, в которых
гуляло эхо, а передо мной сидели десять лучших музыкантов королевства - живая
легенда. Они ничего не слышали обо мне с того триумфального выступления на
королевском пиру и, должно быть, решили, что голос у меня с возрастом переломался и
стал совсем никудышным. Прислужник у двери сказал Гвайтиру, что правление Гильдии
согласилось меня послушать только из уважения к нему и еще из-за того, что я племянник
короля и нельзя об этом забывать.
Что до меня, то я вряд ли мог бы потом рассказать, сколько человек меня слушали и
кто там был, потому что надо было заставить умолкнуть все, чтобы услышать Роэлана.
"Господин, - шепнул я в глубоком моем молчании. - Слуга твой Эйдан ждет зова
твоего".
И мгновение спустя этот зов пришел - стремительный поток чувств смял меня, как
летний ураган, огонь заструился по моим жилам, дыхание замерло, а потом я собрался с
силами и расслышал его слова. Гулкого одиночества больше не было - в сердце моем
звучал голос, полный нежности:
Любимый мой, утешь меня в беде.
Я жажду вспомнить все, что я забыл,
Заставь меня все вспомнить, пой мне, Эйдан...
Мой учитель. Мой господин. Мой бог.
В тот день я пел о возвращении домой, о промерзшей земле там, где некогда - века
назад - был рай. Я пел о превратностях пути, о тоске по дому, о забвении, о бремени лет
и о беге времен и о том, как путник подумал было, что все потеряно. Гвайтир потом
говорил, что судьи плакали, слушая меня, но я не помню ничего, кроме того, что Роэлан
отвечал мне. В его пе
...Закладка в соц.сетях
