Жанр: Фантастика
Слуги темного властелина
... какому-нибудь давно умершему королю, в любом действии можно разглядеть
зерно некой потенциальной катастрофы. Достаточно только предусмотреть все
возможные последствия. Если бы Инрау попал в руки какой-то другой школы и из него
вытянули бы даже те немногие тайны, которые были ему известны, то Гнозис со временем
мог быть утрачен, и Завет был бы низведен до уровня бессильной и никому не известной
школы. Быть может, даже уничтожен.
Правильно ли он поступил? Или просто бросил жребий?
Стоит ли дыхание хорошего человека возможности управлять Армагеддоном?
Наутцера утверждал, что нет, и Ахкеймион согласился с ним.
Сны. То, что произошло, не может произойти вновь. Мир не должен погибнуть.
Даже тысяча невинных - тысяча тысяч невинных! - не стоит возможности второго
Армагеддона. Ахкеймион был согласен с Наутцерой. Он предаст Инрау по той же
причине, по какой всегда предают невинных - из страха.
Он облокотился на каменную балюстраду и посмотрел вниз, через бушующий
пролив, пытаясь вспомнить, как это выглядело в тот солнечный день, когда они смотрели
отсюда вместе с Инрау. Вспомнить не удалось.
Майтанет и Священная война. Скоро Ахкеймион оставит Атьерс и уедет в
нансурский город Сумну, священнейший из городов айнрити, дом Тысячи Храмов и
Бивня. Святостью Сумне равнялся лишь Шайме, родина Последнего Пророка.
Сколько лет миновало с тех пор, как он последний раз был в Сумне? Пять? Семь?
Ахкеймион равнодушно задумался о том, найдет ли он там Эсменет. Жива ли она вообще?
С ней у него на душе всегда становилось как-то легче.
И снова повидать Инрау тоже неплохо, невзирая на обстоятельства. Надо же, по
крайней мере, предупредить мальчика! "Они все знают, мой мальчик. Я тебя подвел".
Море почти не утешает. Ахкеймиона внезапно охватило чувство одиночества, и он
устремил взгляд за пролив, в сторону далекой Сумны. Ему вдруг ужасно захотелось вновь
увидеть этих двоих, одного, которого он полюбил лишь затем, чтобы потерять его в
Тысяче Храмов, и другую, которую он, возможно, мог бы полюбить...
Если бы он был мужчиной, а не колдуном и шпионом.
Проводив взглядом одинокую фигуру Ахкеймиона, спускавшегося в кедровые леса
под Атьерсом, Наутцера еще немного постоял, прислонясь к парапету, наслаждаясь
случайным проблеском солнца и изучая грозовые облака, окутавшие небо на севере. В это
время года путешествию Ахкеймиона в Сумну наверняка будет мешать неблагоприятная
погода. Но Наутцера знал, что Ахкеймион выживет - с помощью Гнозиса, если
потребуется. Однако переживет ли он куда более страшную бурю, которая его ожидает?
Переживет ли он столкновение с Майтанетом?
"Наша задача так велика, - подумал он, - а орудия наши столь слабы!"
Он встряхнулся, пробуждаясь от забытья - дурная привычка, которая с годами
только усилилась, - и заторопился обратно в мрачные галереи, не обращая внимания на
попадавшихся навстречу коллег и подчиненных. Через некоторое время он очутился в
папирусном сумраке библиотеки. Его старые кости уже начали ныть от усталости. Как
Наутцера и рассчитывал, Симас был там. Он сидел, склонившись над древним
манускриптом. Тоненькая струйка чернил блестела в свете фонаря, и Наутцере на миг
померещилось, будто это кровь. Несколько мгновений Наутцера молча наблюдал за
погруженным в чтение Симасом. Он ощутил вспышку зависти, смутившую его самого.
Чему он завидует? Быть может, тому, что глаза Симаса все еще верно ему служат, в то
время как самому Наутцере, как и многим другим, приходится заставлять своих учеников
читать вслух?
- В скриптории светлее, - заметил наконец Наутцера, застав старого колдуна
врасплох.
Дружелюбное лицо Симаса взметнулось над книгой, глаза сощурились, вглядываясь
в полумрак.
- Так-то оно так, освещение там лучше, зато общество лучше тут!
И вечно эти шуточки! В конечном счете Симас все-таки очень предсказуем. Или это
тоже часть фокуса, как и тот, едва уловимый мягкий и рассеянный вид, с помощью
которого он обезоруживает учеников?
- Надо было ему сказать, Симас.
Старик нахмурился и почесал бороду.
- О чем? О том, что Майтанет уже созвал верных, чтобы объявить цель своей
Священной войны? Что половина его задания - всего лишь предлог? Об этом Ахкеймион
и так узнает достаточно быстро.
- Нет.
Утаить это было необходимо хотя бы для того, чтобы необходимость предать
собственного ученика представлялась Ахкеймиону менее болезненной.
Симас кивнул и тяжело вздохнул.
- Значит, ты тревожишься из-за другого. Если мы чему и научились у Консульта,
дружище, так это тому, что незнание - мощное оружие!
- Знание тоже. Неужели мы откажем ему в орудиях, которые могут понадобиться?
А что, если он допустит промах? Люди часто делаются неосмотрительны, в отсутствие
какой-либо реальной угрозы.
Симас уверенно замотал головой.
- Ведь он едет в Сумну, Наутцера! Разве ты забыл? Он будет осторожен. Какой
колдун станет вести себя неосмотрительно в логове Тысячи Храмов, а? Тем более в такие
времена, как наши.
Наутцера поджал губы и ничего не ответил.
Симас откинулся на спинку стула, как бы желая вновь сосредоточиться. Он
пристально вгляделся в лицо Наутцеры.
- Ты получил новые вести, - сказал он наконец. - Кто-то еще погиб.
Симас всегда обладал удивительной способностью угадывать причины перемен его
настроения.
- Хуже, - ответил Наутцера. - Пропал. Сегодня утром Партельс донес, что его
главный осведомитель при дворе Тидонна исчез бесследно. На наших агентов идет охота,
Симас.
- Должно быть, это они. Они.
Наутцера пожал плечами.
- Или Багряные Шпили. Или даже Тысяча Храмов. Если помнишь, императорских
шпионов в Сумне постигла та же участь... Как бы то ни было, следовало сказать
Ахкеймиону.
- Наутцера, ты всегда так строг! Нет. Кто бы ни нападал на нас, он либо чересчур
робок, либо чересчур хитер, чтобы делать это напрямую. Они не трогают наших
высокопоставленных колдунов - нет, они бьют по осведомителям, нашим глазам и ушам
в Трех Морях. По какой бы то ни было причине они надеются сделать нас глухими и
немыми.
Наутцера вполне оценил жуткие выводы, которые отсюда следовали, однако не
уловил, к чему именно клонит Симас.
- И что?
- А то, что Друз Ахкеймион в течение многих лет был моим учеником. Я его знаю.
Он использует людей, как и положено шпиону, но так и не научился получать от этого
удовольствие. От природы он человек необычайно... открытый. Слабый человек.
Ахкеймион действительно был слаб - по крайней мере, так всегда думал сам
Наутцера. Но какое отношение это могло иметь к их обязанностям по отношению к
Ахкеймиону?
- Симас, я слишком устал, чтобы разгадывать твои загадки! Говори прямо!
Глаза Симаса сердито сверкнули.
- Какие загадки? Мне казалось, я и без того говорю достаточно понятно.
"Наконец-то ты показал себя таким, какой ты есть на самом деле, "дружище"!"
- Дело вот в чем, - продолжал Симас - Ахкеймион вступает в дружбу с теми,
кого использует, Наутцера. И если он знает, что за его людьми могут охотиться, то он
колеблется. И, что еще важнее, если он узнает, что вражеские шпионы проникли в самый
Атьерс, то может начать сообщать неполную информацию, с тем чтобы защитить своих
осведомителей. Вспомни, Наутцера: он солгал, рискнул самим Гнозисом ради того, чтобы
защитить своего ученика-предателя.
Наутцера одарил собеседника улыбкой, что с ним случалось крайне редко. Улыбка
на его лице выглядела злобной, но в данном случае это казалось оправданным.
- Согласен. Такого допустить нельзя ни в коем случае. Однако же, Симас, в течение
долгого времени наша успешная деятельность основывалась на том, что мы
предоставляли полевым агентам свободу действий. Мы всегда полагались на то, что люди,
которые лучше знают положение вещей, примут наилучшее решение. А теперь, по твоему
настоянию, мы отказываем одному из наших братьев в сведениях, которые могут ему
пригодиться. В сведениях, которые могут спасти ему жизнь.
Симас резко встал и во мраке подошел к нему вплотную. Несмотря на его
небольшой рост и лицо доброго дедушки, у Наутцеры по спине поползли мурашки.
- Но ведь все не так просто, верно, дружище? Наши решения основываются на
сочетании знания и незнания. Поверь мне, когда я говорю, что в случае с Ахкеймионом
мы добились нужного соотношения. Разве я ошибался, когда говорил тебе, что в один
прекрасный день измена Инрау окажется полезной?
- Не ошибался, - признал Наутцера, вспоминая их жаркие споры двухлетней
давности.
Он тогда беспокоился, что Симас попросту защищает своего любимчика. Но если
Наутцера и узнал за эти годы что-то о Полхиасе Симасе, так то, что этот человек очень
хитер и абсолютно чужд каким бы то ни было чувствам.
- Тогда положись на меня и в этом деле, - заверил Симас, дружески кладя ему на
плечо запачканную чернилами руку. - Идем, дружище. У нас немало своих срочных дел.
Наутцера кивнул, удовлетворенный. Дела и впрямь не терпели отлагательства. Кто
бы ни выслеживал их осведомителей, он делал это с оскорбительной легкостью. Такое
могло означать только одно: несмотря на то что все они каждую ночь заново переживают
муки Сесватхи, в рядах Завета завелся предатель.
ГЛАВА 3
СУМНА
"Если мир - это игра, правила коей создал
Бог, а колдуны - нечестные игроки, которые все
время плутуют, кто же тогда создал правила
колдовства?"
Заратиний, "В защиту тайных искусств"
Ранняя весна, 4110 год Бивня, по дороге в Сумну
На Менеанорском море их застигла буря.
Ахкеймион пробудился от очередного сна, обнимая себя за плечи. Древние войны,
виденные во сне, казалось, переплетались с темнотой каюты, кренящимся полом и хором
громыхающих волн. Он лежал скорчившись, дрожа, пытаясь отделить явь от снов. Во
тьме перед глазами плавали лица, искаженные изумлением и ужасом. Вдали сражались
фигуры в бронзовых доспехах. Горизонт был затянут дымом, и в небеса взмывал дракон,
узловатый, как ветви, выкованные из черного железа. "Скафра..."
Раскат грома.
На палубе, ежась под струями ливня, стенали моряки-нронцы, взывая к Мому,
воплощению бури и моря. А также богу игральных костей.
Нронское торговое судно поднимало якорь у входа в гавань Сумны, древнего оплота
веры айнрити. Облокотясь на щербатый фальшборт, Ахкеймион смотрел, как навстречу
им идет, подпрыгивая на волнах, лодка лоцмана. Большой юрод на заднем плане был
виден неотчетливо, однако Ахкеймион все же узнал здания Хагерны - огромного
нагромождения храмов, хлебных амбаров и казарм, составлявшего административнохозяйственное
сердце Тысячи Храмов. В центре вздымались легендарные бастионы
Юнриюмы, заветного святилища Бивня.
Ахкеймион ощущал притяжение чего-то - очевидно, их величия. Однако на таком
расстоянии они казались безмолвными, немыми. Просто камни. Для айнрити же это
место, где небеса обитают на земле. Сумна, Хагерна и Юнриюма для них не просто
географические названия: они неразрывно связаны с самим смыслом истории. Это
дверные петли судьбы.
Для Ахкеймиона же то были не более чем каменные скорлупки. Хагерна звала к себе
людей, не похожих на самого Ахкеймиона, - людей, которые, по всей видимости, не
способны были сбросить бремя своей эпохи. Таких, как его бывший ученик Инрау.
Каждый раз, как Инрау принимался рассуждать о Хагерне, он говорил так, как будто
ее основу заложил сам Бог. Эти разговоры вызывали у Ахкеймиона отторжение, как часто
бывает, когда сталкиваешься с неуместным энтузиазмом собеседника. В тоне Инрау
звучали напор, безумная уверенность, способная предавать мечу целые города и даже
народы, как будто эта праведная радость может быть сопряжена с любым, самым
безумным деянием. Вот еще одна причина, по которой следует страшиться Майтанета:
такой фанатизм и сам по себе страшен, а уж если кто-то придаст ему направление... Тут
есть о чем призадуматься.
Майтанет был разносчиком заразы, первым симптомом которой являлась слепая
уверенность. Как можно приравнивать Бога к отсутствию колебаний, для Ахкеймиона
оставалось загадкой. В конце концов, разве Бог - не тайна, тяготящая их всех в равной
мере? Что такое колебания, как не жизнь внутри этой тайны?
"Тогда я, возможно, благочестивейший из людей!" - подумал Ахкеймион,
мысленно улыбаясь. Довольно льстить себе. Он слишком много предается пустым
размышлениям. Майтанет... - пробормотал он себе под нос. Однако и имя это гоже было
пустым. Оно не могло ни обуздать головокружительных слухов, что ходили о нем, ни
предоставить достаточных мотивов для преступлений, которые намеревался совершить
его обладатель.
Капитан торгового судна, словно бы движимый полуосознанным чувством долга по
отношению к своему единственному пассажиру, подошел разделить его задумчивое
молчание. Встал он несколько ближе к Ахкеймиону, чем предписано джнаном, -
обычная ошибка членов низких каст. Капитан был крепкий мужик, как будто
сколоченный из того же дерева, что и его корабль. На руках его блестели соль и солнце, в
нечесаных волосах и бороде запуталось море.
- Этот город, - промолвил он наконец, - нехорошее место для таких, как вы.
"Для таких, как я... Колдун в священном городе". В словах человека и его тоне не
было осуждения. Нронцы привыкли к Завету, к дарам Завета и к его требованиям. Но тем
не менее они оставались айнрити, верными. Они разрешали это противоречие, напуская на
себя нарочито туповатый вид. О собственной ереси они упоминать избегали: видимо,
надеялись, что, если не касаться этого факта словами, им каким-то образом удастся
сохранить свою веру в целости.
- Они не могут нас распознавать, - ответил Ахкеймион. - В том-то и весь ужас
грешников. Мы неотличимы от праведных людей.
- Ну да, мне говорили, - сказал капитан, отводя глаза. - Только Немногие видят
друг друга.
В его тоне было нечто настораживающее, как будто он пытался расспросить о
подробностях какого-нибудь противоестественного полового акта.
С чего он вообще затеял этот разговор? Или этот глупец пытается подольститься?
Внезапно Ахкеймиону вспомнилось: он мальчишкой карабкается на огромные
валуны, где его отец, бывало, сушил сети, и каждые несколько мгновений, запыхавшись,
останавливается, просто чтобы оглядеться. Что-то произошло. Как будто у него поднялись
какие-то другие веки, еще одни, кроме тех, что он поднимал каждое утро. Все было так
мучительно натянуто, как будто плоть мира иссохла и уменьшилась, открыв провалы
между костей: сеть на камне, решетка теней, капельки воды, висящие между связками его
руки - так отчетливо! И внутри этого напряжения - ощущение, будто что-то
распускается внутри, видение рушится, превращаясь в бытие, как будто глаза его
обратились в самое сердце вещей. В поверхности камня он видит себя - смуглого
мальчика, возвышающегося на фоне солнечного диска.
Самая ткань существования. Сущее. Он... - он по-прежнему так и не нашел для
этого подходящего слова - "испытал" это. В отличие от большинства прочих,
Ахкеймион сразу понял, что он - один из Немногих, понял это с детской упрямой
уверенностью. Он вспомнил, как вскричал: "Атьерс!", и голова пошла кругом от мысли,
что жизнь его отныне не определяется ни его кастой, ни его отцом, ни его прошлым.
Те случаи, когда Завет появлялся в их рыбацкой деревушке, производили на него в
детстве большое впечатление. Сперва звон цимбал, потом фигуры в плащах, под
зонтиками, на носилках, которые несут рабы, все окутано сладостной аурой тайны. Такие
отчужденные! Бесстрастные лица, лишь чуть-чуть тронутые косметикой и подобающим
по джнану пренебрежением к рыбакам низкой касты и их сыновьям. Такие лица,
разумеется, могут принадлежать лишь людям, что подобны мифическим героям, - это он
знал твердо. Люди, окутанные величием саг. Драконобойцы, цареубийцы. Пророки и
проклятые.
После нескольких месяцев обучения в Атьерсе эти ребяческие иллюзии развеялись
как дым. Пресыщенный, напыщенный, живущий в плену самообмана, Атьерс ничем не
отличался от деревни, если не считать масштабов.
"Так ли уж сильно отличаюсь я от этого человека? - спросил себя Ахкеймион,
наблюдая за капитаном боковым зрением. - Да нет, не особенно". Однако разговора с
капитаном не поддержал и снова перевел взгляд на Сумну, туманный силуэт на фоне
темных холмов.
Однако он все же был другим. Так много забот, а награда так скудна! Отличается он
еще и тем, что его гнев или ужас способен снести городские ворота, стереть в прах плоть,
сокрушить кости. Такая сила - и при этом все то же тщеславие, те же страхи и куда более
мрачные прихоти. Он надеялся, что мифическое возвысит его, придаст новый смысл
любому его поступку, а вместо этого его бросили на волю волн. Отчужденность никого не
просвещает. Он способен обратить этот корабль в сияющий ад, а потом пойти по воде
целым и невредимым, но при этом он никогда не будет... уверенным.
Он едва не прошептал это вслух.
Капитан вскоре отлучился, явно радуясь, что его отозвали матросы. Лоцмана
подняли на борт раскачивающегося судна.
"Почему они так далеки для меня?" Уязвленный этой мыслью, Ахкеймион опустил
голову, мрачно вперясь в винно-темные глубины. "Кого я презираю?"
Задать этот вопрос означало ответить на него. Как не чувствовать себя одиноким,
чуждым всему, когда само бытие отзывается твоим устам? Где та твердая почва, на
которой можно чувствовать себя уверенно, если ты можешь все смести несколькими
словами? У ученых Трех Морей общим местом было сравнение колдунов с поэтами.
Ахкеймион всегда считал это сравнение абсурдным. Трудно представить два других столь
же несопоставимых ремесла. Ни один колдун ничего не творил словом - если не считать
страха или политических махинаций. Сила, сверкающие россыпи света, имеет только одно
направление, и направление это - неправильное: эта сила может лишь разрушать. Как
будто бы люди могут лишь передразнивать язык Господа, лишь огрублять и портить его
песнь. Известная поговорка гласит: когда колдуны поют, люди умирают.
Когда колдуны поют... А ведь он предан проклятию даже среди себе подобных.
Прочие школы не могли простить адептам Завета их наследия, их обладания Гнозисом,
знанием Древнего Севера. Великие школы Севера до своего уничтожения имели
благодетелей, лоцманов, проводивших их через такие мели, которые человеческий ум и
представить не в силах. Гнозис не людских магов, Квийя, был еще и отточен тысячей лет
человеческих измышлений.
Он во стольких отношениях был богом для этих глупцов! Нужно постоянно помнить
об этом - не только потому, что это лестно, но и потому, что они об этом не забудут. Они
боятся, а значит, обязательно ненавидят - настолько, что готовы рискнуть всем в
Священной войне против школ. Колдун, который забыл об этой ненависти, забыл о том,
как остаться в живых.
Стоя перед размытой громадой Сумны, Ахкеймион слушал перебранку моряков у
себя за спиной и поскрипывание корабля в такт волнам. Он подумал о сожжении Белых
Кораблей в Нелеосте, тысячи лет тому назад. Он как наяву ощущал запах гари и дыма,
видел роковой отблеск на вечерних водах, чувствовал, как не его и в то же время его тело
дрожит от холода.
И Ахкеймион задумался о том, куда оно все ушло, это прошлое, и если оно в самом
деле ушло, отчего так болит сердце.
Очутившись на людных улицах, примыкавших к гавани, Ахкеймион, которого
пребывание в толпе всегда располагало к задумчивости, вновь ужаснулся тому, насколько
бессмысленно его появление здесь. Тот факт, что Тысяча Храмов вообще дозволяла
школам иметь свои посольства в Сумне, граничил с чудом. Ведь айнрити считали Сумну
не просто средоточием своей веры и своего священства, но и самим сердцем Божиим.
Буквально.
"Хроника Бивня" представляла собой наиболее древнюю и оттого наиболее
громогласную весть из прошлого, настолько древнюю, что сама она никакой внятной
предыстории не имела - "девственная", как выразился великий кенейский комментатор
Гетерий. Опоясанный письменами Бивень повествовал о великих кочевых племенах
людей, вторгшихся и захвативших Эарву. Неизвестно почему, но Бивень всегда
принадлежал одному и тому же племени, кетьянам, и с первых дней существования
Шайгека, еще даже до возвышения киранеев, он хранился в Сумне - по крайней мере на
это указывали сохранившиеся записи. В результате Сумна и Бивень сделались
неразделимы в людских умах; паломничество в Сумну означало паломничество к Бивню,
словно город сделался артефактом, а артефакт - городом. Ходить по Сумне означало
ходить по писанию.
Неудивительно, что Ахкеймион чувствовал себя неуместным.
Он внезапно очутился в давке, вызванной тем, что по улице провели небольшой
караван мулов. Спины и плечи, хмурые лица, крики. Движение на тесной улочке
застопорилось. Никогда прежде Ахкеймион не видел в этом городе таких
умопомрачительных толп. Он обернулся к одному из теснивших его людей - конрийцу,
судя по внешности: суровый, плечистый, с окладистой бородой, из воинской касты.
- Скажи, - спросил Ахкеймион на шейском, - что тут происходит?
Он был так раздражен, что махнул рукой на джнан: в конце концов, в таком
столпотворении не до тонкостей этикета.
Конриец с любопытством смерил его своими темными глазами.
- Ты хочешь сказать, что не знаешь? - спросил он, повысив голос, чтобы
перекричать царящий кругом гам.
- О чем? - переспросил Ахкеймион, чувствуя, как по спине поползла струйка
пота.
- Майтанет призвал в Сумну всех верных, - ответил конриец, явно исполнившись
подозрения к человеку, который не знает общеизвестного. - Он собирается открыть цель
Священной войны!
Ахкеймион был ошеломлен. Он окинул взглядом лица теснившихся вокруг - и
только тут заметил, как много среди них людей, явно привычных к тяготам войны. И
почти все открыто носили оружие. Что ж, значит, первая половина поручения -
выяснить, против кого будет направлена эта Священная война, - вот-вот исполнится
сама собой.
"Наутцера и остальные наверняка знали об этом! Отчего же они мне ничего не
сказали?"
Потому что им было нужно, чтобы он отправился в Сумну. Они знали, что он будет
против вербовки Инрау, и устроили все таким образом, чтобы убедить его, что без этого
не обойтись. Ложь умолчания - не столь великий грех, зато она заставила его поступить
так, как им было надо.
Манипуляции, всюду манипуляции! Даже Кворум играет в игры со своими
собственными пешками. Это была старая обида, но рана ныла по-прежнему.
А конриец тем временем продолжал, сверкая глазами с неожиданной пылкостью:
- Молись, друг мой, чтобы мы отправились войной против школ, а не против
фаним! Колдовство - язва куда более страшная.
Ахкеймион готов был согласиться с ним.
Ахкеймион протянул руку. Он хотел провести пальцем вдоль ложбинки на спине
Эсменет, но передумал и вместо этого стиснул в кулаке грязное одеяло. В комнате было
темно и душно после их недавнего совокупления. Но даже в темноте были видны объедки
и мусор, раскиданные по полу. Единственным источником света служила ослепительнобелая
щель в ставнях. На улице снаружи стоял такой грохот, что тонкие стены
дребезжали.
- И все? - спросил он и сам удивился тому, как дрогнул его голос.
- Что значит "и все"? - переспросила она. В ее голосе звучала старая
сдерживаемая обида.
Она его неправильно поняла, но он не успел объяснить: внезапно накатила тошнота
и удушающая жара. Ахкеймион поспешно поднялся на ноги - и едва не упал. Колени
подгибались. Он, точно пьяный, вцепился в спинку кровати. Волосы на руках, голове и
спине встали дыбом.
- Акка! - испуганно окликнула она.
- Ничего, ничего, - ответил он. - Это все жара.
Он выпрямился - и рухнул обратно на кровать. Тюфяк под ним поплыл. Ее тело на
ощупь было словно жареный угорь. Надо же, еще только ранняя весна, а такая жарища!
Как будто сам мир горит в лихорадке в ожидании Священной войны Майтанета.
- У тебя уже бывала горячка, - с опаской сказала Эсменет. - Горячка не заразная,
это все знают.
- Да, - хрипло ответил Ахкеймион, держась за лоб. "Ты в безопасности". - Меня
прихватило шесть лет тому назад, во время поездки в Сингулат... Я тогда едва не умер.
- Шесть лет тому назад... - откликнулась она. - В том году умерла моя дочь.
Горечь.
Он обнаружил, что ему не нравится, как легко его боль сделалась ее болью. Он
представил себе, как могла бы выглядеть ее дочь: крепкая, но тонкокостная, роскошные
черные волосы, подстриженные коротко, по обычаям низшей касты, округлая щека, так
удобно ложащаяся в ладонь... Но на самом деле он представил себе Эсми. Такой, какая
она была ребенком.
Они долго молчали. Его мысли пришли в порядок. Жара сделалась приятно
расслабляющей, утратила ядовитую резкость. Ахкеймион сообразил, что, судя по
странной обиде в голосе, Эсменет неправильно поняла то, что он сказал незадолго до
этого. А он просто хотел знать, известно ли что-то еще, кроме слухов.
Наверное, он всегда знал, что когда-нибудь вернется сюда - не просто в Сумну, но
именно сюда, в это место между руками и ногами усталой женщины. Эсменет. Странное
имя, слишком старомодное для женщины ее нрава, но в то же время удивительно
подходящее проститутке.
"Эсменет..." Как может обычное имя так сильно на него влиять?
Она сдала за те четыре года, что он не бывал в Сумне. Похудела, сделалась какой-то
растрепанной, ее чувство юмора поувяло под натиском мелких ран... Выбравшись из
многолюдной гавани, Ахкеймион без колебаний направился разыскивать ее, сам
поражаясь собственному нетерпению. Когда он увидел ее сидящей на подоконнике, то
испытал странное, смешанное чувство: смесь утраты и самодовольства, как будто он
признал человека, с которым соперничал в детстве, в изуродованном прокаженном или
бродяге.
- Все за палочкой бегаешь, вижу, - сказала она, не выразив ни малейшего
удивления.
Ее шутки тоже утратили детскую пухлость.
Постепенно она отвлекла Ахкеймиона от его забот и втянула в свой замысловатый
мирок анекдота и сатиры. Ну а потом, разумеется, слово за слово - и они очутились в
этой комнате, и Ахкеймион принялся любить ее с жадностью, которая его потрясла: как
будто он обрел в этом животном акте недоступное облегчение - забыл о своем сложном
поручении.
Ахкеймион прибыл в Сумну с двумя целями: определить, не собирается ли новый
шрай
...Поділитися у соцмережах
