Жанр: Фантастика
Урук-хай, или путешествие туда
...очти холодными. А в чём и как закаливают,
я не знаю. Мы здесь много опытов разных делали, и я, и до меня, но клинков такой крепости
делать не можем. Потому все кугхри на острове: и малые, и большие - из Гхазатбуурза
привезены. А для бъёрнингов и наше годится, раз берут. При их ручных кузницах хоть всех
кузнецов в Карроке заставь работать с утра до ночи - на их войско оружие два года делать
придётся. А мы пять тысяч рогатин, столько же ножей и пятьдесят тысяч наконечников для
стрел за два месяца сделали. Король бъёрнингский, правда, думает, что это железногорские
бородатые постарались. Но нам-то что до того, мы не в накладе, купцы тоже свой барыш
получили.
- А купцы что? Не знают, с кем торгуют? - вот это уже был глупый вопрос - Как же
они с орками торгуют? То есть я хочу сказать, они же вас за орков принимать должны.
- Знают, - протяжно рассмеялся огхр. - Всё они знают, среди купцов дураков не
водится. Только какой купец от лишней монеты откажется? Если он знает, что товар хорош,
продается дёшево и продать его можно вдвое дороже, чем купил то разве он от барыша
откажется? Это уже не купец будет. Между собой таятся, язык за зубами держат, но только
свистни...
- А не обидно? - спросил я. - Задёшево товар отдавать?
- А это как посчитать? - усмехнулся огхр. - Мы за своё железо столько всякого добра
получаем, что здесь на острове его вовек не сделать и не вырастить. Я торговаться не мастак,
моё дело - железо делать, а в Торговой деревне четвёртое поколение этим занимается. Они как
считают: пока в ручной кузнице кузнец одну подкову сделает, в нашей мастерской две сотни
скуют.
- Так кузнец в кузнице один, - возразил я, - или с подмастерьем, а вас вон сколько.
- Нас ещё больше, - сказал огхр. - Ты только кричную мастерскую видел, а ниже по
ручью ещё много прудов, и на каждом - кузница. На других ручьях то же самое. Почти весь
город с железом работает. Только дело не в том, сколько нас. А в том, что пока в другом месте
одну подкову делают, у нас на одного работника десять выйдет. Или даже больше. Поэтому мы
её можем втрое дешевле против обычной цены отдать и в накладе не останемся.
- Ничего не понимаю, - сознался я. - Как это так получиться может?
- Это показывать надо, - пожал плечами огхр. - Мне на пальцах не объяснить.
- Вот и покажи, - вмешался в наш разговор, заскучавший, было, Гхажш. - Я пойду, о
снаряжении позабочусь и о продуктах на дорогу. А ты займи пока парня, ты любишь о своих
железках поговорить, и ему занятно.
- Я работу свою люблю, а не железки, - возразил огхр. - Моя работа ума требует. Это
тебе не мечом махать да по степи бегать.
- У каждого своё дело, - миролюбиво заметил Гхажш. - Кому-то надо и мечом
помахивать, чтобы ты у своего молоточка спокойно сидел. Чшаэм, ты мастерские посмотреть
хочешь?
- Спрашиваешь, - удивился я. - Я такого отродясь не видел. Даже не знал, что такое
бывает. Конечно, хочу.
Я нисколько не лукавил, отвечая Гхажшу так. С детства я любил сидеть в дрягвинской
кузнице и смотреть на красное от жара железо. Иногда кузнец даже позволял немного ему
помочь. Но то, что я увидел в кузнице огхров, превосходило всякое моё воображение, и раз
появилась возможность увидеть ещё что-то, может быть, столь же захватывающее, то я не
желал её упустить.
Почти весь остаток дня я провёл рядом с Огхром, и мне не пришлось жалеть об этом. Я
видел, как сила падающей воды через сложное переплетение колёс и цепей двигает молоты и
меха. Я видел, как огромная рыхлая крица, дырчатая, словно кусок сыра, превращается под
ударами молота в плотный железный кирпич. И как потом этот кирпич превращается в десятки
и сотни разных изделий: от тележной оси до крохотного гвоздика-ухналя.
Огхр не врал и не шутил, я своими глазами убедился, что за то время, пока дрягвинский
кузнец сделал бы одну подкову, здесь сковали бы несколько сотен. И дело было вовсе не в силе
воды. Это меня не удивляло. В конце концов, в Хоббитоне есть водяные мельницы. У нас вода
крутит жернова, здесь её приспособили для множества других дел, но не это было главным.
Самым занимательным и удивительным для меня было то, что огхры умели делать над своими
соплеменниками. Я даже слова не могу подобрать, чтобы рассказать об этом.
Дрягвинский кузнец делал в своей кузнице всё сам. У него был подмастерье, но он делал
то же, что и кузнец, когда тот приказывал, и обычно хуже. У огхров всё иначе. Здесь каждый
работник делает что-нибудь одно. В мастерской по изготовлению ножей даже заточку клинка
делали два разных работника! Один точил клинок с одной стороны, а второй - с другой. Всего
их было около полусотни. Полсотни совсем ещё молодых снага, почти мальчишек. Первый
вынимал из доставленного ему ящика заготовки для ножей - маленькие вытянутые железные
бруски - и складывал их на горновой стол. Последний чеканом выбивал на готовом,
воронёном и заточенном, ноже клеймо - знак болотной лилии - и бросал их в такой же, как у
первого, ящик.
Все они казались да, наверное, и были одним живым многоруким орудием, в котором
каждая пара рук занята только своим делом.
В ножевой мастерской я был всего несколько минут, и за это время в ящик упало не
меньше десятка готовых ножей. Огхр показал мне один, вот тогда я и увидел клеймо. Забавно,
но на кухне Тукборо есть несколько таких, иссиня-чёрных от воронения и с лилией у самой
рукояти. Только у нас их считают работой гномов.
Много удивительного и прежде неведомого увидел я в тот день и не раз про себя подумал,
что если бы я родился урр-уу-гхай, то обязательно стал бы огхром.
"По-моему, это за тобой", - сказал Огхр, когда мы вышли из очередной мастерской.
Невдалеке от дверей стоял кто-то высокий бритоголовый, в несуразных лохмотьях. В
несуразных потому, что рвань, в которую он был одет, совершенно не вязалась с благородной
осанкой и строгим поворотом головы.
Увидев нас, бритоголовый сделал шаг в нашу сторону и склонился в униженном поклоне.
Мы подошли ближе, и я вздрогнул, потому что раньше не видел ничего подобного. Уши
бритоголового очень точно разъясняли смыл выражения "урезать". Они были не отрезаны
совсем, а именно урезаны, укорочены. Попросту говоря, вся их верхняя часть была отрезана. На
бритой голове такой отметины невозможно было не заметить.
Бритоголовый поднял взгляд, и я вздрогнул ещё раз. Это был эльф.
Глава 27
Эльфа узнаёшь сразу. Не думаю, что Вы когда-либо видели Перворождённого, нынче их в
Средиземье осталось так мало, что легче встретить медведя в собственном доме. Но если Вам
всё же доведётся увидеть эльфа, то Вы непременно поймёте, кто это, как бы он ни выглядел, и
во что бы ни был одет. Даже если он не издаст ни звука. Достаточно просто заглянуть в глаза.
Глаза, в которых нет ничего от суетных забот здешнего мира. Лишь отрешённость и глубина,
которые некоторые считают равнодушием и пустотой. Урр-уу-гхай да и другие люди,
насколько я знаю, боятся смотреть в глаза эльфам. У меня взгляд эльфа не вызывает ужаса, но
всё же и я испытываю ощущение, которое можно назвать лёгким трепетом.
Когда склонившийся перед нами эльф поднял и обратил на нас свой взгляд, я
почувствовал именно трепет. Трепет кожи. Не всего тела. Только кожи. Огхру, судя по всему,
было много хуже. Ему удавалось сдерживать дрожь, но щёки и плечи покрылись испариной, а
кулаки непроизвольно сжались.
"Что тебе надо, гхама?" - растягивая слова процедил Огхр, упорно не отводя взгляда от
бесконечной глубины зрачков Перворождённого с урезанными ушами. Эльф снова опустил очи
долу и сказал голосом глухим, но мелодичным: "Могу ли я говорить с тем, кто носит имя
Чшаэм?" Огхр перевёл дух - ему, наверное, казалось, что он делает это незаметно - и
толкнул меня локтем.
- Можешь, - послушно сказал я. Первое потрясение от столь неожиданной здесь
встречи начало проходить. - Я Чшаэм.
- Тот, чьё имя Гхажш Азогхан, просит Чшаэма вернуться в гханака, - слова Тёмной
речи эльф произносил с видимым усилием, и было заметно, как он вздрагивает при каждом
звуке.
- Что такое гханака? - спросил я Огхра.
- Дом странников, - ответил он. Теперь, когда уже не было необходимости смотреть в
эльфийские глаза, он справился с волнением. Во всяком случае, пот на плечах начал высыхать,
и кулаки разжались. - Гхажш просит тебя вернуться в дом, где вы остановились.
- Понятно, - сказал я и посмотрел на эльфа. Тот всё ещё стоял в униженном
полупоклоне и смотрел в землю. Возвращаться в деревню вместе с ним мне совершенно не
хотелось. Кроме того, я хотел кое-что спросить у Огхра. И я принял решение. - Иди и передай
Гхажшу, что я скоро приду.
Эльф склонил голову чуть ниже, не разгибаясь, сделал два шага назад и лишь потом
выпрямился и ответил: "Я понял, Чшаэм передаёт Гхажшу, что он скоро придёт". И ушёл,
словно растворился в колышущемся душном мареве предзакатного вечера.
Мне сразу стало заметно легче дышать.
- Что это за слово - "гхама"? - спросил я Огхра. - Что оно значит?
- Оно значит - "покинувший дом", - ответил Огхр, поёживаясь. - Только не сам
покинувший, тогда было бы "гхам", а изгнанный или украденный. Так называют рабов
- Значит, этот эльф - раб? - мне казалось удивительным и невозможным что
Перворождённый может быть рабом. С таким-то взглядом.
- А кто, по-твоему, он тут? - изумился Огхр. - Здесь живой остроухий может быть
только рабом. Если бы не Угхлуук, он и рабом бы не был, а трупом.
- Угхлуук? - переспросил я. - Второй раз слышу это имя. Это кто?
- Увидишь, - туманно пообещал Огхр. - Раз появился этот корноухий, то Угхлуука ты
обязательно увидишь.
Потом мы с Огхром расстались, и я пошёл в деревню, а он сказал, что пойдёт домой. Его
жилище было где-то недалеко от кричной кузницы. Улицы Сторожевой деревни, освещённые
садящимся солнцем, были полны народа. Трудовой день кончился, жители возвращались со
своих работ, и вокруг меня текла живая река из мужских и женских тел. Если я чем и выделялся
в этой толпе, то разве что ростом. Да ещё тем, что был одним из немногих, кто имел при себе
меч. У большинства остальных я видел только ножи. Не боевые кинжалы, как у меня, и не
малые кугхри, вроде того, что показывал мне Гхай. Обычные ножи. Их рукояти торчали: у
мужчин - из-за голенищ сапог, из ножен на поясе или бедре, а у женщин - из ножен, висящих
на груди. Ребятня же таскала свои ножички просто в руках, и большая часть детских забав,
которые я успел увидеть по пути к Дому странников, была связана именно с ножом. Удивляться
не приходится. Нож - второй, после буургха, предмет, который урр-уу-гхай получает в своё
безраздельное владение. И с ним он не расстаётся никогда. Даже во сне.
Я шёл по улице и постоянно ловил на себе чьи-то взгляды. То потаённые, то откровенные,
то изучающие, то дружелюбные. На меня смотрели мужчины, искоса, будто невзначай,
поглядывали женщины, стреляли глазками молодые девушки и пялились ребятишки. Но среди
сотен разноцветных глаз, окружавших меня, я так и не заметил тех единственных, что хотел бы
видеть.
Дверь в гханака отворилась бесшумно, видимо, кто-то смазал днём петли. Я вошёл в
прохладный полумрак и остановился, чтобы привыкли глаза. Из-за печи доносился негромкий
разговор. Говоривших я не видел, но голос Гхажша узнал.
- Я сильно перетрусил, когда старухи назначили поединок, - говорил Гхажш - Я
понимал, что они не могут отказать парню в имени, раз уж я объявил его воином нашего
буурза. Но поединок я не предусмотрел.
- Нельзя всё предусмотреть, - прошелестел в ответ старческий голос. - Ты сделал всё,
чтобы избежать случайностей. Не твоя вина, что Гхай вмешался в это дело. Почему он оказался
в деревне днём?
- Он вернулся с болота и должен был спать. Но он, видно, продрых ночь в сторожке.
Благо, сейчас всё спокойно. Вот и шатался со скуки по деревне. Из-за этого придурка едва не
сорвалось всё дело. Из-за него и из-за старух.
- Не обвиняй уу-гхой. Они делали то, что должны были делать. Они решают, какие
обычаи ещё нужны, а от каких уже пришло время отказаться. И благодаря им существует наш
народ. Точно такие же уу-гхой в своё время разрешили брать в жёны человеческих женщин и
заключили союз с Белым волшебником. Если бы не они, мы бы так и остались "невидящими
солнца". Уу-гхой бывает трудно уговорить, но это не потому, что они злы или непонятливы, а
потому что они понимают свою ответственность перед детьми иначе, чем мы. Мы с тобой
думаем о будущем, а они помнят, что и в прошлом не всё было плохо. Они умеют связывать то
и другое. И мне их решение кажется верным.
- Гхай мог убить парня, и это сорвало бы наше с тобой дело. Это ты называешь верным?
- Ты же сам заставил их решать эту задачу. По договорённости, они должны были дать
приют "летучим волкам", а ты заставил их думать о том, может ли не родившийся в буурз быть
воином и иметь имя. Им было от чего растеряться.
- А что мне оставалось делать? "Волки" погибли, некого было оставить вместе с ним в
лесу. Один он в Лихолесье и ночи не проживёт, ты же понимаешь. За огхром всё равно надо
было сюда идти. Так оно и получилось. Не мог же я тащить его сюда, как пленного. А потом
идти с ним до конца?
- Шагхрату опасно иметь привязанности.
- Я знаю. Но дело не в том, что он мне жизнь спас. Он мне просто нравится. Понимаешь,
нравится. Он крепкий гхай. Много крепче, чем кажется. Многие из наших могли бы у него
поучиться.
- Понимаю. В молодости я имел дело с такими, как он. Поэтому и говорю тебе, что ты
напрасно винишь старух. Ты оставил им возможность устроить парню проверку, и они ею
воспользовались. В конце концов, только это могло убедить весь буурз в том, что парень не зря
носит имя.
- Наверное, ты прав. Но дело было под угрозой.
- Дело было под угрозой, и это твоя ошибка. Такие вещи не делаются с наскока.
Запомни, иначе когда-нибудь расстанешься с головой. Ты понял?
Скрипнула лежанка, и голос Гхажша сказал: "Так есть, понял. Моё сердце в твоих руках".
"Садись, - прошелестел старец. - Надо подумать, что мы будем делать дальше.
"Волков" больше нет. Вряд ли мы сумеем подготовить новый такой ат-а-гхан До конца лета.
Или вызвать другой из Гундабада или Карндума. А в Гхазатбуурзе готовятся к войне. Там на
счету каждый клинок".
Я тихонько кашлянул. "Кто там?" - спросил из-за печи Гхажш. Я вышел.
- А, это ты, - Гхажш даже не казался удивлённым. - Мы как раз о тебе разговариваем.
- Я слышал.
- Тем лучше, меньше объяснять. Познакомься.
На лежанке сидел сморщенный сухонький старичок. Сгорбленные плечи редкие перья
седых волос на голове. Прямо старичок-одуванчик. Если бы не морщинистое зверовидное лицо
и взгляд. Есть такое выражение - "цепкий взгляд". Так вот, взгляд у старичка был не просто
цепкий, а, я бы сказал, когтистый.
Старичок взглянул на меня, и мне показалось, что я чувствую, как его зрачки вспарывают
мне кожу на груди. "Узнаю руку Гхажшура, - сказал он. - Тебе повезло, малыш, после него
обычно находили лишь нарезанную ленточками кожу".
"Малыш". Даже обидно. Вряд ли он был намного выше меня.
- Почему ты молчишь? - спросил старик.
- А что я должен говорить? - в свою очередь спросил я.
- Обычно младший первым называет своё имя, - пояснил старик. - Ты теперь урагх,
тебе надо привыкать к нашим обычаям.
- Моё имя Чшаэм, - сказал я. - И прошу меня простить, если я невольно обидел Вас. Я
плохо знаю обычаи урр-уу-гхай. У меня не было времени узнать их лучше.
- Нет нужды в извинениях. Моё имя - Угхлуук. Если звуки Тёмной речи трудны для
тебя, то ты можешь говорить - Кошмар .
- Звук речи урр-уу-гхай не пугает меня, - пожал я плечами, - Угхлуук. Я правильно
произношу?
- Правильно, - кивнул старик. - Но это не очень важно. Наш народ долго был
рассыпан на части. То, что правильно здесь, может оказаться неправильным в Гундабаде или в
Гхазатбуурзе. Не придавай этому большого значения. Даже если твоя речь будет звучать
непривычно для чьего-то уха, главное, чтобы тебя понимали. А это зависит не столько от слов,
сколько от поступков.
- До сих пор, - заметил я, - мне удавалось находить в других понимание.
- Постарайся, чтобы так продолжалось и далее. Ты хотел ему что-то сказать, Гхажш.
- Да, - Гхажш повернулся ко мне. - Гхай просится идти с нами.
- Я тут причём? - удивился я. - Ты же шагхрат, ты и решаешь, кто с нами идёт. До сих
пор ты меня не спрашивал.
- Так он же твой кровник, - терпеливо пояснил Гхажш. - Он считает, что теперь
должен защищать твою спину, таков обычай. Поэтому идёт он с нами или нет, должен решать
ты.
- А ты что посоветуешь?
- Гхай - неплохой боец, в Лугхбуурзе его клинок может пригодиться. Если ты не
держишь на него зла, то его можно взять.
- Мне не за что на него злиться, пусть идёт.
- Тогда скажи ему об этом сам. Он на заднем дворе. С Мавкой любезничает.
"Любезничает". Это мне не понравилось. Пожалуй, было бы, действительно, лучше,
чтобы Гхай ушёл с нами.
Когда я появился на заднем дворе, Гхай и Мавка сидели рядышком на валяющемся у
дальнего плетня бревне. Гхай что-то рассказывал и оживлённо размахивал руками. Мавка
заливисто хохотала. Эта картина не понравилась мне ещё больше, чем слова Гхажша.
Увидев меня, Гхай вскочил, а Мавка оборвала смех и прикрыла рот ладошкой, но видно
было, как в глазах у неё прыгают смешинки.
- Ты пойдёшь с нами, - сказал я Гхаю. - Мы с Гхажшем так решили. Тебя отпустят?
- Меня? - возмутился, было, Гхай, но спохватился. - Старухи не будут возражать, если
отец найдёт мне замену на болоте, а с ним я уже договорился. Он считает, что мне будет
полезно посмотреть, как выглядит мир за болотами.
- Он большой, - сообщил я мрачно. - Очень большой. Так что иди готовься к долгой
дороге.
- Да я уже готов, - Гхай намёков не понимал. - Кугхри наточен, мешок жёны собрали.
- А у тебя есть жёны? - изумился я. Я-то ещё и одного раза не был женат, а он говорил
о "жёнах".
- Две, - как что-то само собой разумеющееся ответил Гхай. - Я же урагх. Если бы
даже не успел жениться в снагах, то урагху трудно остаться бобылём. У меня есть жёны, и они
будут обо мне плакать, пока я в дороге, - закончил он гордо.
- Сходи, простись с ними получше, - посоветовал я ему, - чтобы они не начали
плакать, пока ты ещё здесь.
- А мы что, уже уходим? - забеспокоился Гхай. - Прямо сейчас?
- Это может случиться когда угодно, - мне хотелось отправить его восвояси
побыстрее. - Гхажш говорил, что мы потеряли много времени и нам нельзя задерживаться.
После этих слов Гхай, наконец, сообразил, что ему пора уходить и убрался, к большому
моему облегчению. Мы сидели с Мавкой на бревне и молчали.
- Не злись, - сказала она и погладила меня по руке. - Я же не могу совсем ни с кем не
разговаривать, пока тебя нет. Мы просто поговорили.
- Я видел, - буркнул я.
- Не видел, - возразила она и снова погладила мою руку. - Я женщина. Конечно, мне
приятно, когда на меня обращают внимание мужчины, но он мне не нравится. Он сильный, но
глупый. А ты умный, и ты гораздо его сильнее, это все видели.
- Ты смеялась, - заметил я.
- Да, - Мавка улыбнулась. - Он рассказывал очень смешные вещи. Он рассказывал,
как боялся, когда дрался с тобой.
- А он боялся? - во время поединка мне так не казалось.
- Конечно. Ты же убил бородатого в первом же своём бою, а Гхай их даже не видел ни
разу. Он с отцом и братьями сторожит Тропу. Им часто приходится драться с болотными
пауками, со зверями из-за болота и иногда с людьми. Но про бородатых он слышал только в
сказках. У нас много страшных сказок о них.
- Понятно, - Мавка продолжала гладить мою руку, и злиться мне уже совсем не
хотелось. Хотелось совсем другого.
Но только я её обнял и собрался поцеловать, как в дверях гханака появился Гхажш.
"Отвлекись, - сказал он строго. - Дело есть". Моих возражений он не слушал.
Пришлось оставить Мавку в одиночестве. "Дело", на мой взгляд, оказалось не настолько
важным, чтобы так грубо отрывать меня от общения с девушкой. Всего-то надо было
примерить и подогнать новое снаряжение, которое появилось невесть откуда. Но надо знать
Гхажша, просто примеркой и подгонкой новых ремней он, ясное дело, не ограничился. Он
несколько раз заставил меня уложить и разобрать заплечный мешок и все сумки и бэгги,
каждый раз тщательно проверяя, хорошо ли я помню, где и что лежит. Стоило мне хоть на
мгновение затрудниться с ответом, как всё снаряжение опять безжалостно высыпалось на
лежанку и укладка начиналась по новой. Мавка, естественно, ушла задолго до окончания этого
нудного занятия. К той минуте, когда я уже мог безошибочно достать любой гвоздь к
сапожным подковам, я был зол на Гхажша, как Горлум на Бильбо после кражи Кольца.
Но и усилия Гхажша не пропали даром: поверх моего бъёрнингского одеяния сбруя
сидела как влитая. Я двигался в ней, словно во второй коже, ощущая лишь возросшую тяжесть
тела. Пригнано всё было безупречно. И продумано тоже. Особенно мне понравились новые
ножны для кугхри и способ их крепления к заплечному мешку. Сначала я подумал, что мне не
хватит длины рук, чтобы вытащить клинок из-за плеча, но оказалось, что кто-то подумал об
этом до меня. Берясь за рукоять, надо было только зацепить большим пальцем ременную петлю
крепления ножен. Стоило чуть потянуть, и ножны сами слетали с клинка, освобождая его для
боя. Чтобы приторочить их на место, времени требовалось немногим больше, но Гхажш сказал,
что для того, чтобы подобрать ножны, время обычно есть, а вот, чтобы достать меч, его всегда
не хватает.
В доставании клинка и прилаживаний его на место мне тоже пришлось немало
поупражняться, так что ужинали мы уже в сумерках.
- Где мне Мавку найти? - спросил я Гхажша, когда мы уже допивали ягодный взвар.
- Где парню девку искать? - вопросом ответил он. - У колодца. Пойдёшь - сбрую
оставь, а буургха возьми. Пригодится.
Совету я последовал, тем более что буургха был новенький. С иголочки. И точно под мой
рост, а старый, не раз прожжённый у костра и насквозь просаленный, куда-то исчез.
Парней и девушек у колодца толклось немало, но Мавку я заметил сразу же. Она сидела
на поильной колоде строгая и сосредоточенная, над плечами у неё, как и у меня, возвышался
плотно скатанный валик буургха.
- Мы идём в поход? - пошутил я, подходя.
- Да, - серьёзно ответила она и, крепко ухватив меня за руку, повлекла к воротам, к
выходу из деревни.
- Гхажш говорил, здесь ночью медведи бродят, - снова попытался пошутить я, когда
ворота остались за спиной, и мои сапоги застучали по чёрному дереву дороги.
- Они летом сытые, - всё так же серьёзно произнесла Мавка и свернула с дороги в
сторону, вдоль края болота. - Они нам не помешают.
Жёлто-зелёным глазом варга подмигивала с облачного неба луна. Клубился над болотом
разноцветный туман. Медведи, если они и были где-то неподалёку, нам не помешали. Мы о них
даже не вспомнили... Гхажш был прав. Буургха нам пригодились. Оба.
Утро ур-уу-гхай начинается за час до рассвета. О том, что уже утро, я узнал, когда со
стороны дороги раздался громкий переливчатый свист. Глаза слипались, спать хотелось
немилосердно, но Мавка высунула голову из-под буургха, приподнялась и также заливисто и
громко просвистела что-то в ответ.
Через минуту между деревьев обозначился чей-то тёмный призрак и сказал голосом
Гхажша: "Одевайся, Чшаэм, уходим". И я стал одеваться, от спешки и темноты путая сапоги и
не попадая руками в рукава. Мавка, закутавшись в свой буургха, стояла рядом, босыми ногами
на мокрой траве.
- Ты вернёшься? - тихо спросила она, когда я поднялся.
- Не знаю, - так же тихо ответил я.
- Я буду плакать о тебе.
На это я не нашёлся, что ответить, и лишь поцеловал её. Губы у неё были солёные. Щёки
и глаза тоже.
Я не люблю прощаний. Не любил тогда и не полюбил за прошедшие с тех пор двадцать
лет. И я ушёл, не сказав ей даже "до свидания".
"Моё сердце в твоих руках", - донеслось до меня, когда я был уже далеко. Я хотел
оглянуться, но жёсткие пальцы шедшего позади Гхажша, взяли меня за затылок и повернули
голову на место. "Не надо, - сказал он. - Когда уходишь, своё сердце надо забирать с собой.
Чтобы оно не погибло от тоски в разлуке". Помолчал и добавил: "Хорошо, когда кто-то плачет
о тебе, пока ты в дороге. Значит, кто-то очень хочет, чтобы ты остался жив".
Ухожу, только ночь - в глаза.
Ухожу - оглянуться нельзя...
Ухожу, не оставив след...
Впереди - боль утрат и бед...
Я купался в глазах голубых...
Билось сердце в ладонях моих...
А теперь по речному песку
Ухожу я, глотая тоску...
Ухожу, только ночь - в глаза...
Ухожу - оглянуться нельзя...
Ухожу, не оставив след...
Впереди - боль утрат и бед...
Были веселы дни и светлы...
Были ночи темны и теплы...
Мне осталась на память о них
Соль слезы на ресницах твоих...
Ухожу, только ночь - в глаза...
Ухожу - оглянуться нельзя...
Ухожу, не оставив след...
Впереди - боль утрат и бед...
Ухожу, ускоряя шаг...
Впереди - неизвестность и мрак.
Я не взял обещания ждать,
Я не знаю, приду ли опять...
Ухожу, только ночь - в глаза...
Ухожу - оглянуться нельзя...
Ухожу, не оставив след...
Впереди - боль утрат и бед...
Не погибнуть от тоски, после того, как мы покинули Болотный остров, мне помог Гхай.
Меньше всего от него можно было ожидать сочувствия, да он и не стремился его проявлять, но
от грустных размышлений он меня отвлёк. Гхая занимали "приёмчики", которыми я одолел его
в схватке у колодца. Перед его молодецким напором я не устоял, и уже весь первый переход
мне пришлось ему рассказывать о брызге-дрызге. А на вечернем привале и показывать. Шли
мы, не особенно торопясь, останавливались засветло, поэтому силы для плясок ещё оставались.
Когда я спросил Гхажша, почему мы так не торопимся, он ответил, что до Реки нам спешить
опасно, а на Реке мы своё наверстаем. Так что времени для моих занятий с Гхаем было в
избытке.
Брызга-дрызга, однако, получалась у Гхая плохо. Надо отдать должное его упорству
занимался он: старательно, но ему не хватало гибкости и мягкости. О прыгучести я даже не
говорю. Самые простые коленца получались у него коряво. Гхай, однако, надежды не терял и
мужественно терпел
...Поділитися у соцмережах
