Жанр: Фантастика
Урук-хай, или путешествие туда
...мена своих бойцов или отказывать в имени, никого не спрашивая до возвращения домой. Я
решил признать за тобой имя Чшаэм.
- А что это значит, Чшаэм? - с непривычки произносить было трудновато.
- Хорошо выговариваешь, - отметил Гхажш. - Откуда я знаю, что это значит. Это же
твоего деда так именуют, а не моего.
- Моего? - изумился я. - Одного моего деда зовут, прости, именуют Перегрин, а
второго Сэмиус, или Пиппин и Сэм.
- У нас есть легенда, - Гхажш остановился у низкой двери одного из бревенчатых
домов, - о парне из вашего народа, который носил и отдал Кольцо Всевластия. Тот самый, что
пропорол Шелоб и разгромил крепость на Паучьем перевале. Ты же сам хвастал, что это твой
дед.
- Это был дедушка Сэм, - попытался объяснить я ему. - Сэмиус.
- А в легенде - Чшаэм, - сказал Гхажш. - И поверь мне на слово, всякий из наших,
кто услышит имя Чшаэм, будет испытывать к тебе гораздо большее уважение, чем, если бы ты
именовался каким-то Сэмиусом. Этого просто никто не поймёт. А легенду о Чшаэме каждый из
нас слышал ещё в младенцах. Заходи, - и он толкнул дверь.
Внутри дома было сумрачно, душно и жарко. Свет и воздух еле проникали через узкие,
как бойницы, окна. Слева от входа из-за тонкой плетнёвой перегородки доносилось мычанье,
хрюканье и попахивало навозом. Похоже, хозяева жили под одной крышей со своей скотиной.
Справа, в глубине дома, высилось сооружение, в котором я не сразу узнал печь. Уж больно она
была велика. В Хоббитоне не делают таких печек, у нас предпочитают камины и открытые
очаги. Потолок в доме был так низок, что Гхажшу приходилось пригибаться. Впрочем, для
хоббита низкий потолок - привычное дело. Что меня ещё поразило с первого взгляда, так это
общая убогость всего внутреннего убранства. На земляном полу не было ничего постелено.
Узкие окна не были закрыты даже бычьим пузырём, а из всего видимого нажитка обращали на
себя внимание лишь широченная лежанка из половинок брёвен вдоль одной из стен да такой же
бревенчатый, но низкий и узкий стол, который я тоже вначале принял за лежанку. Никаких
стульев у стола не было. Видимо, полагалось сидеть прямо на земле.
По сравнению с этим жилищем самый бедняцкий хоббитский смиал показался бы
купающимся в роскоши.
Несмотря на летнюю жару, печь в доме топилась, и возле неё что-то делала молодая
женщина, скорее, даже девушка-доросток, в простеньком платье с передником и косынке на
голове. Вполне обычная на вид девушка-человек. При том росте, до которого я сам вырос,
называть её Верзилой, у меня язык не поворачивается. Ничего особенного, "орочьего", я в ней
не заметил. На мой взгляд, у неё была довольно привлекательная внешность. Когда мы вошли,
она на минуту прекратила свои занятия и сказала что-то Гхажшу.
"Нам надо подождать, - перевёл её слова Гхажш. - Скоро все придут". Кто все, он не
пояснил, вместо этого он снял свой мешок и отдал его девушке, а потом бросил на землю
свёрнутый валиком буургха и сел на него, сложив ноги калачиком и по-хозяйски
облокотившись на стол. Я последовал его примеру. Сидеть было не очень удобно: всё время
хотелось откинуться на спинку несуществующего стула.
Девушка отодвинула заслонку устья печи, взяла ухват и выволокла на загнёток огромный
глиняный горшок. Хоть она и не выглядела хрупкой, видно было, что ей тяжело. Я дёрнулся,
чтобы встать и помочь, но Гхажш отрицательно покачал головой, и я остался сидеть. Девушка
тем временем стащила с горшка крышку, и по дому поплыл горячий, густой и пряный запах.
Через минуту она поставила перед нами миску с кашей, положила рядом две деревянные ложки
и отдельно, на маленьком полотенчике, полкраюхи ржаного хлеба. Должен Вам сказать, что
свежий, ещё тёплый, ржаной хлеб - это совсем не то же самое, что обрыдлые походные
сухари. А с горячей гречневой кашей, сдобренной травами, овощами и маленькими кусочками
сала, он просто объедение.
Мы ещё ели, когда в доме начали появляться старухи. Обыкновенные старухи,
благообразные, как тётушка Лилия, только закутанные в платки по самые глаза и в более
потрёпанной одежде. И все, как одна, с буургха.
Старушки одна за одной семенили мимо нас с Гхажшем к лежанке, развёртывали там свои
буургха и устраивались, кто сидя, кто полулёжа. Трапезу нашу они не прерывали и только
смотрели на нас молча и внимательно. Довольно неприятно есть, когда на тебя так
выжидательно смотрят. Когда девушка принесла от печи взвар каких-то ягод, я начал его
торопливо пить, чтобы поскорее закончить с этим молчаливым выжиданием, но Гхажш еле
заметно покачал головой, и я стал пить так же, как он: медленно, размеренно, то и дело дуя на
поверхность жидкости. Это было совсем не лишним, поскольку взвар в деревянной кружке,
разве что не булькал, до того был горяч.
Когда мы закончили с горячим напитком, Гхажш подождал, пока девушка уберёт за нами
посуду и смахнёт со стола крошки. Потом он повернулся лицом к лежанке, откинулся на край
столешницы, как на спинку стула, вытянул ноги и кивком показал мне, чтобы я сделал также.
Всё это время старухи молчали и смотрели. Лишь, когда я устроился рядом с Гхажшем, одна из
них открыла рот и что-то вопросительно проскрипела.
- Он не понимает, гхой-итэреми, - ответил Гхажш. - Нам лучше говорить на Общем.
- Почему он не понимает Тёмной речи? - спросила старуха, но мне показалось, что все
они уже знают ответ.
- Он родился не в буурз, - спокойно отвечал Гхажш, но я уже достаточно знал его,
чтобы видеть, что он волнуется. - Он родился и вырос в другом народе.
- Но ты сказал, - скрипела старуха, - что он "урагх шагхабуурз глобатул". И он
повторил это.
- Да, - подтвердил Гхажш, кивая. - Я так сказал. И готов сказать это ещё раз.
- Среди воинов урр-уу-гхай никогда не было рождённых не в буурз, - обвиняюще
сказала старуха, и остальные согласно закивали головами.
- Когда-то не было и самих урр-уу-гхай, - возразил Гхажш. - Но если та, что не
родилась гхой, может войти в буурз и рожать воинов, то и тот, кто не родился гхай, может
войти в буурз и стать урагх.
- Уу-гхой приходят в буурз, не умея ни ходить, ни говорить, - усмехнулась старуха, и
остальные снова согласно закивали. - Как пришёл он?
- Я расскажу, - мне показалось, что Гхажш немного поторопился это сказать.
- Нет, - помотала головой старуха. - Теперь ты будешь молчать, пусть говорит он, -
она обратила на меня взгляд. - Кто ты?
- Чшаэм, урагх шагхабуурз глобатул, - ответил я.
- Ни к чему говорить слова, смысла которых ты не понимаешь, - старуха обнажила в
неприятной улыбке щербатые зубы. - Кто ты? Где ты родился? Как встретился с ним, - она
пальцем показала на Гхажша. - И как стал урагх? Расскажи всё с самого начала.
- Я хоббит, гхой-итэреми, - сказал я. - Люди называют нас половинчиками или
полуросликами, а иногда невысокликами и невеличками. Я родился далеко на западе, за
Хмурыми горами, в стране, которая называется Шир.
- Я слышала о полуросликах, - кивнула старуха. - Мне не нравится это слово, потому
что в нём слышится что-то унизительное для того, чей рост меньше людского. Поэтому, пока
мы говорим, мы будем называть тебя - Хоббит, - она посмотрела по сторонам, и остальные
старухи согласно кивнули. - Пусть тебя не обижают причуды старух, отживших своё.
- Я далёк от обид, гхой-итэреми, - пожал плечами я. - Именно так мы себя и
называем. То есть так именуется наш народ.
- Ты стремишься быть учтивым, - заметила старуха, и мне показалось, что взгляд её на
мгновение стал насмешливым. - Редкое для воина качество. Тебе лучше говорить "уу-гхой",
поскольку ты разговариваешь не только со мной, а со всеми нами, - я кивнул. - И как же ты,
Хоббит из Шира, стал "урагх шагхабуурз"?
Я задумался и взглянул на Гхажша в надежде, что он подскажет или подаст какой-нибудь
знак. Но Гхажш неподвижно сидел, опять сложив ноги калачиком, неестественно прямо
вытянув спину и сложив руки на бёдрах. Глаза его были закрыты, только лицо, белее бересты,
выделялось в полумраке.
- Не смотри на него, - посоветовала старуха. - Он тебе не поможет. Ты должен
говорить сам.
- Это долгий рассказ, уу-гхой, - сказал я. - Очень долгий.
- Ничего, - усмехнулась старуха, и остальные тоже скривили уголки губ. - Мы отжили
отмеренные нам годы, и нам некуда спешить. И мы ещё не знаем, стоит ли спешить тебе.
Рассказывай.
Я ещё раз посмотрел на мертвенно-бледного Гхажша, вдохнул поглубже и начал
рассказывать. Всё. С того самого дня, когда я, обидевшись на отца, вскочил на пони и выехал на
дорогу.
Долгий это был рассказ. Долгий и трудный. Энту Скородуму с его "подробнее,
подробнее" далеко до этих старушек. В иные минуты они расспрашивали меня едва ли не
хором, и зачастую их занимали подробности, не осевшие в моей памяти, вроде того, сколько
воронов сидело на валунах вокруг умирающего Гхажша. Об энтовом питье меня заставили
рассказать не только то, что я испытал сам, но и всё, что читал, слышал или думал по этому
поводу. Несколько раз меня прерывали и возвращали к тому, что уже было рассказано.
Например, когда я упомянул о том, как меня привязали к столбу бъёрнинги, они остановили
меня и заставили снова рассказывать о Гхажшуре и пытках в Умертвищах. И не остановились,
пока не вытянули из меня всё, что я тогда чувствовал, и о чём думал. Лишь, когда я довёл свой
рассказ до дверей этого дома, они позволили мне закончить.
В окнах было уже темно. Я чувствовал себя мокрым, как мышь в пиве, и опустошённым,
как кружка дрягвинского кузнеца по окончании запоя.
- Шагхрат, - окликнула главная старуха Гхажша. - Ты здесь или беседуешь с Единым?
- Уже здесь, - после некоторого молчания откликнулся Гхажш и слегка отмяк, -
спрашивайте, уу-гхой.
- Прошу прощения, гхой-итэреми, если я веду себя неподобающе, - вмешался я, - но
мне хотелось бы выйти ненадолго.
- Иди, - понимающе кивнула старуха. - В хлеве есть дверь на задний двор. Проводи
его, - это она сказала девушке, что так и сидела всё время моего рассказа тихой мышкой у
печки. - Не задерживайся, Хоббит из Шира.
Через хлев, мимо двух телят и поросёнка, девушка вывела меня наружу и показала
деревянное сооружение в углу двора. Я бросился туда со всех ног, проклиная про себя все эти
разговоры, рассказы, спрашивания и переспрашивания.
Когда я вышел, вновь обретя способность ощущать окружающее, на небе сияли крупные,
в орех, звёзды, и светила зелёная, как глаза варга, луна. Воздух после духоты и жары дома был
прохладен и свеж.
От стены дома отделилась тень, девушка приблизилась ко мне почти вплотную и
заглянула в глаза, глядя чуть снизу вверх.
- Ты занятный, - произнесла она неожиданно и, подняв руку, погладила меня по щеке
кончиками тонких пальцев. - И сильный. Жаль будет, если старухи приговорят тебя. Я бы
хотела иметь такого мужа. Дай, я тебя поцелую.
И... Она меня поцеловала! Прямо в губы! Я ... Я не знаю, как мне об этом говорить, я
думал, что умею целоваться с девушками. Даже сейчас, когда я вспоминаю, внутри меня всё
томится и млеет, и хочется упасть и визжать от щенячьего восторга.
Должно быть, у меня был очень смущённый и глупый вид, когда я вернулся в дом, потому
что при моём появлении старухи понимающе заухмылялись и запереглядывались, даже Гхажш,
посмотрев на меня холодным взглядом, слегка приподнял уголки губ.
"Ты можешь лечь спать, Хоббит из Шира, - показала мне в угол гхой-итэреми. - Нам
ещё долго разговаривать". Это было сказано так, что возражать я не посмел, завернулся в
буургха и уснул на земляном полу под мерную, однообразную речь Гхажша.
Когда я проснулся, в окна проникали красные отблески утренней зари, старух в доме не
было, а Гхажш сидел за столом и хлебал какое-то варево. "Иди умойся и садись ешь, - хмуро
сказал он. - Умывальник - за печью". Я обошёл печь и обнаружил за печью подвешенный на
верёвке кувшин с длинным носиком. Под кувшином стояла большая лохань с оплёсками
грязной воды на дне. Рядом, на полочке, лежал серый кусок мыльного корня и холщовое
полотенце. Умывального таза не было.
- А таз где? - крикнул я Гхажшу. - В чём умываться?
- Под струёй, - донеслось из-за печи. - Здесь не Гондор, здесь умываются под струёй.
У умывальника шнурок на носике, потяни, он наклонится.
Я потянул за шнурок, кувшин послушно наклонился, и из носика потекла вода
- Еда - в печи, - сказал Гхажш, когда я снова появился перед ним умытый и
свежий. - Черпак, миски, ложки - на припечке. Хлеб - на столе. Брюхо до отказа не
набивай, может помешать.
- А старухи где? - спросил я, садясь рядом с ним.
- Ушли Гхая расспрашивать, как вы с ним поцапались у колодца.
- Да мы с ним не цапались, - возразил я. - Очень вежливо поговорили.
- Это ты так думаешь, - задумчиво протянул Гхажш. - Хотел бы я знать, что они
думают...
- Всё? - спросил он, когда я закончил с похлёбкой. - Надевай сбрую и пошли к
колодцу. Нам там ждать велели.
- А каша? - попытался возразить я. - Я же каши ещё не поел.
- Без каши! - рявкнул он. - Тебя не остановить, до вечера жрать будешь. Собирайся
быстро!
Таким взволнованным я его ещё не видел. Даже, когда ему Бэрол сказал, что меня тоже
поймали, он выглядел спокойнее.
У колодца волновалась большая толпа, в основном, женщины и маленькие дети. Мужчин
было меньше, и они стояли особняком. Перед нами толпа молча расступилась, и мы,
сопровождаемые настороженными взглядами, прошли к колодезному срубу.
Я поискал глазами среди женщин, но не нашёл знакомого лица. Гхажш тоже выглядывал
кого-то, но среди мужчин.
- Гхай, - сказал он, высмотрев, кого искал, - что там?
- Не знаю, - ответил давешний крепыш, чуть выйдя из толпы. - Они меня мало
спрашивали. Теперь рядятся между собой, - вид у него был несколько смущённый.
- Ты слышал о чём?
- Они же на Тёмном говорят, так быстро языками молотят, что я их не понимаю. Я же не
гхой. Там Мавка им за столом помогает, может, она скажет, когда придёт.
Гхажш кивнул и приказал мне: "Сядь на лесенку! Пусть ноги отдыхают. И расслабься".
Хорошее дело - расслабиться. Только как? Не нравилось мне всё это. И всё
увеличивающаяся молчаливая толпа не нравилась. И крепыш Гхай, украдкой бросавший на
меня изучающие взгляды.
Прежде, чем старухи появились, солнце успело подняться над верхушками леса на целый
кулак.
- Они быстро пришли к согласию, - помрачнел Гхажш. - Сойди с лестницы, уступи им
дорогу.
Кряхтя, старухи забрались на верхушку колодезного сруба, и старшая выступила вперёд.
- Сними оружие, Хоббит из Шира, - неожиданно звонко сказала она, и голос её
разлетелся над площадью, - и поднимись к нам.
Я расстегнул пояс, отдал сбрую Гхажшу и поднялся наверх.
- Слушайте все, - всё так же звонко провозгласила старуха. - Слушайте и смотрите.
Стоящий перед Вами - пришелец из-за Великой реки, из-за Хмурых гор, с далёкого запада, из
страны под названием Шир. Он родился и вырос в народе хоббитов, что проживают в этой
стране, и до начала этого лета ничего не слышал о народе урр-уу-гхай. Шагхрат шагхабуурз
взял его в плен для дела, о котором здесь нет нужды рассказывать. И тот же шагхрат
шагхабуурз привёл его сюда, свободного и с оружием, и своим именем поручился, что Хоббит
из Шира - воин огня и носит имя Чшаэм.
Толпа под нами угрожающе заворчала. Старуха подняла руку, подождала немного и
продолжила.
- Я знаю, чем Вы возмущены, - сказала она. - Никогда ещё чужак не становился
воином народа урр-уу-гхай. И мы долго расспрашивали Хоббита из Шира и шагхрата. И долго
совещались потом. Хоббит из Шира был взят в плен, как враг, и, стремясь к свободе, бежал из
плена. Он был пойман и посажен на цепь. Но, когда все охранявшие его погибли, став снова
свободным, он не прошёл мимо умирающего шагхрата. Он хитростью выманил у Бродячего
дерева волшебное зелье, которое исцеляет раны, и вытащил шагхрата из-за края смерти. Кто из
Вас сможет хотя бы выжить, встретившись с Бродячим деревом? Кто из Вас будет милостив
настолько, что спасёт жизнь умирающему врагу? Хоббит из Шира не проходил испытание
урагха, но свой кугхри он получил из рук совершающего шеопп. Каждый из нас знает, что
значит такой подарок. В первом своём бою Хоббит из Шира убил бородатого. Кто из Вас может
похвастать тем же? Хоббит из Шира, будучи свободен и при оружии, по доброй воле
согласился помочь шагхрату в деле, важном для всего народа урр-уу-гхай. Он не выдал
шагхрата, когда вдвоём они попали в плен к потомкам Медведя, хотя стоял у столба,
приготовленным к пытке. А он знает, что такое пытка, потому что без стона стоял у пыточного
столба урруугх у-ат-а-гха, врагов и предателей нашего народа. Каждый, кто хочет, может найти
следы их ножей на его груди, - старуха замолчала и посмотрела в толпу. Разглядывать мою
грудь никто не рвался. - Я рассказала Вам всё, что знала о доблести Хоббита из Шира. Но
никогда ещё родившийся не в буурз не был воином народа урр-уу-гхай. Мы, стоящие перед
Вами уу-гхой, говорили об этом, - из-за её спины выдвинулись остальные старухи. - И
пришли к согласию. Хоббит из Шира... мы признаём, что ты - урагх.
Мёртвое молчание пало над толпой. Я видел, как Гхажш обмяк и привалился плечом к
срубу. Да и мне, признаться, сильно полегчало.
- Хоббит из Шира, - продолжила старуха. - Когда вчера утром ты стоял под защитой
воды, воин по имени Гхай подходил к тебе?
- Да, гхой-итэреми, - ответил я.
- Он обещал урезать твои уши?
- Да, гхой-итэреми.
- Мы признаём тебя урагхом. Ты должен поступить как урагх, и пусть Единый скажет,
правы ли мы в своём решении.
Это было загадкой. Я что-то должен был сделать, и не знал что.
- Могу я поговорить с моим другом? - спросил я с надеждой, страшась даже
представить, что будет, если мне откажут.
- Можешь, - старухи были милостивы.
- Гхажш, - зашептал я ему, слетев вниз по лестнице. - Что я должен сделать?
- Он обещал урезать твои уши, - мрачно ответил Гхажш. - Урагх не может такого
простить, ты должен вызвать его на поединок.
- А что это значит, про уши?
- Уши урезают рабам.
- Снагам? - глупо спросил я. - Или гха?
- Снаги не рабы, - поморщился Гхажш. - Где ты видел снагу с урезанными ушами?
Они простолюдины, работники. Те, кто не совершил ничего, чтобы заслужить имя. И гха не
рабы. Они просто живые вещи, не имеющие своего разума, дети несмышлёные, например. Гха,
будь он трижды лишён имени, может стать снагой и заслужить имя. Раб всегда останется
рабом. Это - участь хуже смерти.
- А если я его не вызову? - трудно придумать вопрос глупее, но я, видимо, был в ударе.
- Значит, ты не урагх, он сделает, что обещал, а меня, в лучшем случае, выгонят с
острова без проводника, а в худшем - утопят в болоте вместе с твоими ушами.
- Понятно, - всё это очень меня огорчало. - Как мне вызвать его?
- Сними сапоги, разденься до пояса, подойди к нему на пять шагов, покажи на него
клинком и назови его имя, потом стой, не опуская руки, до знака к бою. Потом дерись.
В изложении Гхажша это выглядело просто. Очень просто. Надо было только это сделать.
Просто сделать.
И я стал разуваться.
Толпа немедленно раздалась в стороны, оставив в нескольких шагах от нас одинокого
Гхая, который тоже поспешно стягивал сапоги.
Обнажившись, я слегка встряхнулся, чтобы расслабить мышцы. Надо было сделать это.
Сделать. Просто сделать. Это же так просто: подойти на пять шагов, поднять кугхри и сказать
одно короткое слово. Шаг. Ещё шаг. И ещё один.
Я поднял вытянутую руку, наставил остриё клинка в обнажённую чужую грудь сказал:
"Гхай". Голос не дрогнул. Подрагивала только рука.
Парень отшвырнул в сторону своё барахло и вытянул руку назад. Кто-то подбежал из
толпы и вложил в раскрытую ладонь рукоять кугхри. Гхай сделал пару шагов, вытянул руку
перед собой, и наши клинки соприкоснулись - тонкое дребезжание разнеслось над площадью.
- Слушайте, - раздался в ушах голос старухи. - Вы будете драться, пока чей-нибудь
клинок не отведает крови. И не важно сколько её будет. Победитель решит, отнимет он жизнь
побеждённого или урежет ему уши. Будьте готовы и начинайте, когда прозвучит крик воина.
"У-у-у-у", - затянула толпа знакомую однообразную ноту, и я посмотрел в серые глаза
Гхая. В них была пустота. "Не смотри в них, - прорезался внутри насмешливый голосок деда
Сэма, - утонешь. Смотри насквозь". Я послушно стал смотреть на толпу, сквозь Гхая. В его
глазах что-то на мгновение мелькнуло, а потом они опять стали пустыми. Но уже не такими
страшными.
"Р-р-а-а-гх", - выдохнула толпа, и Гхай ринулся ко мне, как выпущенный онагхром
камень. Это теперь я знаю, что камня, брошенного онагхром, почти не видно в воздухе. Тогда я
просто обнаружил, что Гхая на месте нет, а остриё его клинка находится в дюйме от моего тела.
Он мог вспороть мне грудь первым же движением.
Если бы не природное проворство хоббитов. Хорошо, что Гхажш не дал мне набить
брюхо за завтраком. У меня не было даже мгновения, чтобы сдвинуться в сторону, и я резко
согнул спину назад и встал на лоб. Одно из самых трудных коленец брызги-дрызги. Хорошо,
что при встрече с бъёрнингами я неплохо поупражнялся. А то бы спину себе сломал.
Гхай не смог остановить прыжок в воздухе и скользнул надо мной потной рыбкой. Я
видел, как он покатился по земле, но когда я разогнулся и повернулся к нему грудью, он уже
крался ко мне, выставив кугхри перед собой.
- Ты хорош, Хоббит из Шира, - прошипел он. - Но ты не успел выставить клинок.
Значит, не очень хорош.
- Парень прав, - поучаствовал в разговоре дедовский голос. - Если бы ты подставил
меч, он взрезал бы себя от горла до ... - дедушка имел ввиду пах.
Гхай снова кинулся ко мне, и мне снова удалось увернуться, но на этот раз он меня почти
достал. А я его нет. Кугхри мне только мешал. Он был сделан для Урагха, и мне, даже
подросшему, был тяжеловат.
- Ты умрёшь, Хоббит из Шира, - продолжал шипеть Гхай. - Твои уловки тебе не
помогут. Твоя первая кровь на моём клинке будет и последней.
Он бросился, наши клинки встретились, и мой, обиженно звеня, полетел над головами
толпы. Толпа прыснула в разные стороны, как стайка перепуганных воробьёв, открывая мне
дорогу к упавшему кугхри, но путь успел заступить Гхай. А я ничего не успел. Только
отпрыгнуть назад, от свистнувшего перед лицом лезвия. Между мной и Гхаем было пять шагов.
- Вот и всё, Хоббит из Шира, - довольно ухмыльнулся Гхай. - А ты прыгучий.
Говорят, в Чёрной пустыне водятся такие же прыгучие крысы. Но ты же не оттуда родом.
КРЫСА. Пожалуй, я всё же урежу тебе уши, - и он двинутся ко мне медленным, плавным
шагом. Линия заточки его чёрного клинка поблескивала на солнце. И я представил, как сейчас
по лезвию побежит моя кровь.
- Не смотри на меч! - озабоченно сказал дедовский голос. - Зарубит! Смотри на ноги,
и приготовься. У тебя будет только одна попытка. Когда он бросится.
Гхай бросился. Наверное, он ожидал, что я отскочу в сторону или побегу от него. Но я
бросился к нему... нырнул под летящий в ударе клинок и, распластавшись в воздухе, выставил
перед собой локоть. Никогда не делал эту штуку в полную силу и с такой быстротой. Тем более
по напарнику, который не успел остановиться и завис на цыпочках, наклонившись вперёд.
Хоббиты, плясавшие со мной брызгу-дрызгу, обычно успевали уворачиваться. Гхай не успел.
Когда локоть врезался ему под рёбра, он выдохнул, выпустил из ослабевшей ладони
рукоять и улетел на пять шагов обратно. Толпа охнула.
Я взял из воздуха медленно, как осенний лист, падающий кугхри, не торопясь, перехватил
рукоять поудобнее и двинулся с лежащему Гхаю. Тоже не торопясь. Спешить было совершенно
некуда и ни к чему. Гхай не мог ни дышать, ни двигаться. Он только бессильно сучил ногами,
упираясь босыми пятками в землю и пытаясь ползти туда, где валялся мой клинок. Толпа
держала путь открытым, но это было бесполезно. Он не прополз и шага, когда я подошёл к
нему.
"Теперь сам решай", - прошелестел внутри дед и замолк. А я так нуждался в его совете.
Я поискал глазами и нашёл Гхажша. Он стоял почти рядом. "Гаси, - беззвучно шептали его
губы. - Гаси его". Недалеко от Гхажша стояла поцеловавшая меня девушка. Наверное, из всех
направленных на меня взглядах, только в её можно было увидеть доброту и жалость.
Гхай уже прекратил свои бесполезные попытки и лишь смотрел на клинок в моей ладони
затравленным, обречённым взглядом.
Медленно я поднял сначала левую руку, потом клинок, и, не торопясь, провёл лезвием по
предплечью. Слишком сильно, потому что кровь потекла сразу и обильно. Разведя руки в
стороны, чтобы всем хорошо было видно, как кровь течёт по руке, и как капает она с лезвия, я
сказал: "Его клинок отведал моей крови! - и голос гулко раскатился над затихшей толпой. -
Он победил! Вы сами можете решить: убить меня или ограничиться моими ушами. Я сделал,
что хотел, и не желаю другого. Я ЧШАЭМ, УРАГХ ШАГХАБУУРЗ ГЛОБАТУЛ!"
Глава 25
Я сказал и, опустив руки, бросил кугхри в пыль, рядом с Гхаем.
Кровь побежала вниз по предплечью, ладони и закапала с кончиков пальцев на землю,
сворачиваясь в пыли в мокрые, вязкие чёрные комки.
Все стояли молча вокруг, не двигаясь и, кажется, даже не дыша. Тишина разлилась над
площадью совершенно неправдоподобная. Мне казалось, я стук сердец окружающих слышу,
слитный, частый и гулкий. И никак не получалось понять, что таится за этой тишиной.
Крутилась какая-то мысль на краю пустого рассудка, но не входила, словно опасаясь чего-то.
- Твоё слово, Гхай, - раскатилось над площадью с колодезного сруба. - ТВОЁ слово.
Гхай говорить не мог. Мне попадало в мальчишеских драках вот так, под вздох. Хоть и не
с такой силой. Я знаю, что тут не до слов. Воздуха бы в себя втянуть малую толику - уже
счастье.
Говорить Гхай не мог. Но с трудом перевалившись сначала на бок, а потом - на колени,
он сумел подняться на ноги. И встал передо мной, сгорбившись, обхватив себя правой рукой
между грудью и животом. Он посмотрел на меня ничего не выражающим взглядом, хватанул
ртом воздух, с трудом, напрягая мышцы, вдавил его себе в лёгкие и вытянул правую руку назад
и в сторону. Как перед схваткой, когда потребовал себе меч.
Через мгновение рукоять моего клинка легла в его ладонь. Словно кугхри сам собой
вспо
...Поділитися у соцмережах
