Жанр: Фантастика
след на воде 1. След на воде
... Подарков не дарил? Ах да, не дарил! Какое упущение.
Ну так сейчас одарю. Глянь только, какое сокровище. — И не успела она моргнуть,
как он навесил ей на шею тяжеленную золотую цепь с кулоном, три синих камня так
и сверкали. — Ну, дарил ли тебе кто-нибудь вещички краше, а? Я ведь щедрый, так
почему бы тебе меня не полюбить?
И он отпустил ее руку. Она хотела сорвать цепь, но почему-то не
посмела.
— Разве я тебе нужна? — спросила с сомнением.
— Посмотрим, — отвечал он насмешливо. — Дар у тебя чудной, редко
встречаемый. Не особенно приятный, но порой позабавиться можно. Ах, чудно,
чудно слышать мысли человеческие. Презабавно.
Проклятущий! Как было все хорошо до его прихода! Ну да, она была
несчастна, но так гордилась собой, уверенность в своей правильности придавала
сил... А та давняя интрижка с Ником не в счет. Потому что случилась уже после
смерти Стена. Ведь она не знала, что Лешкина смерть была розыгрышем. И потом в
глубине души она все равно любила именно Стена. Ну не верна... так смешно после
смерти верность хранить. Это уже совсем что-то книжное, подруги твердили об
этом наперебой. Может быть, у нее с Ником что-нибудь и вышло бы, не посмейся
тот над нею — мысленно, конечно. “Старая дева, что же на тебя никто до сих пор
не польстился? И Стен твой дурак — все в школе говорили, что ты с ним спишь, а
он тебя так ни разу и не трахнул?” Вот засранец!
А ведь она позабыла обо всем этом. Да, да, Роман заставил ее
позабыть об этом, а теперь вновь позволил вспомнить. Зачем? Испытывает он ее,
что ли? Или просто мучит? Все смешалось в ее голове и сердце. Вот, если бы Стен
ее любил, так она... Да что толку мечтать — не позовет он ее никогда. Не
позовет.
— Не надо так переживать, — засмеялся Роман. — Все на свете
гораздо проще и приятнее.
Она хотела возразить. Да не знала, как найти слова для таких
возражений.
— Не по нраву я тебе — так и скажи — “отхлынь”, и я отойду в
сторонку. Не настаиваю. И никого неволить не хочу.
Она честно хотела сказать, как велено — “отхлынь”, но смутилась
почему-то и промолчала.
А по берегу к ним уже мчались Эд с Надей, неся носилки.
— Скорее, — сказал Эд. — Только что появился какой-то тип, явно
заинтересовался вертолетом. Шит!
— Дерьмо, опять дерьмо! — насмешливо поддакнул Роман. — Дерьмово
будет, коли вы Алексея своим ором разбудите.
Надя приподняла рубашку на боку спящего. На месте раны был
некрасиво зарубцевавшийся свежий красный шрам.
— Как ты это сделал? — подивилась она.
— Вода-царица все может. Разве Гамаюнов подобные фокусы не
проделывает? — отвечал Роман и посмотрел ей прямо в глаза. Губы его
шевельнулись, будто хотел он добавить еще что-то, но не осмелился. Колдун — не
осмелился. Ну и чудеса!
Вчетвером они подняли носилки со спящим и понесли. Роман и Лена
шли впереди. Лене казалось, что носилки невесомы — рука ее ничуть не затекала.
Она понимала, что все это фокусы Романа. Напоминает, чертяка, о своей
бесподобной силе — мол, не думай, не уйти от меня, коли сам не отпущу.
— Ну так скажи “отхлынь”, чего медлишь? — шепнул он насмешливо.
И Лена опять ничего не ответила.
У вертолета их ждали Юл и Надин напарник Джо.
— Ну хотя бы теперь он исполнит обещание?! — почти с упреком
крикнул Юл.
Колдуну не надо было прибегать к Ленкиной помощи, чтобы в эту
минуту прочесть мысли мальчишки.
— Он не так беспомощен, как кажется, — шепнул колдун Юлу, но тот
лишь раздраженно тряхнул головой.
— Вся беда в том, что вы слишком похожи, — вздохнул Роман. — Не
требуй от него больше, чем можешь потребовать от себя.
— Он же взрослый!
— А при чем здесь возраст, мой друг?
Носилки загрузили в вертолет, Надя забралась следом.
Остальные побежали к джипу Меснера. Светало. Пора было убираться
из Пустосвятова.
Но прежде чем сесть в свою “шестерку”, Роман глянул наверх, на
улетающую в светлеющее небо металлическую стрекозу. Там была Надя. И думая о
ней, колдун почему-то подумал о своей реке, о Пустосвятовке. Подумал так, как
никогда прежде. С тоской и любовью. И нежностью. Будто прощался навек.
Глашка, выбравшись из воды, затрусила по знакомой улочке наверх, к
древнему домику, почерневшему и покосившемуся от времени, облепленному, как
наседка цыплятами, ветхими сарайчиками. За те два года, что ее не было, дом
успел еще больше завалиться набок, а забор и вовсе полег. Ворота же, подпертые
камнями, были и вовсе символическими. Глашка остановилась подле калитки,
ожидая, что выскочит Самурай и начнет гавкать и рваться с цепи. Но было тихо.
Собачья будка черной разинутой пастью мертво скалилась на Глашку.
— Издох, значит, — вздохнула она и толкнула калитку.
К двери не пошла — дверь заперта на ночь, а вот если по лесенке
забраться на чердак, то там сбоку есть несколько досочек, которые ничего не
стоит отогнуть. А оттуда можно спуститься вниз, в комнаты. Через минуту она уже
была в доме. Мамаша, как и прежде, спала в каморке рядом с кухней. А малышня
сопела в бывшей Глашкиной комнате. Васька носом к стенке, а подле него Валюшка,
как старшая, с краешку. Надо ж, до чего выросли оба. Васька весь в муженька
непутевого — и нос, и рот такой же упрямый, а Валюшка, рыбонька, вся в бабку.
Красавицей будет, сейчас уже видно. Глашка уселась на табуретку и смотрела на
спящих ребят. На пол с ее рубашки неспешной струйкой стекала вода. Эх, глупая,
какая радость-то в русалочьей жизни! Сказал бы кто слово заговоренное, чтобы
могла она здесь навсегда остаться. Хоть в Самураевой будке спать — она
согласная, хоть в шерсти, дворняжкой, которой кость раз в неделю хозяева
швыряют — и то бы счастлива была. Как же такое приключиться могло, что она сама
от жизни своей и от деток любимых отказалась? Верно, черт попутал последние
мыслишки в глупой голове!
Васька неожиданно повернулся на другой бок, глубоко вздохнул и
открыл глаза.
— Мамочка... — сказал он, зевая и причмокивая, будто пробовал
улетевший сон на вкус. — Мамочка... Какие у тебя глазки грустные. Тебя
кто-нибудь обидел?
— Нет, зайчик мой, меня никто не обижал.
— Я не зайчик, — обиженно возразил Васька. — Я теперь котик. Ты
что, позабыла?
— Ага, позабыла, — кивнула Глашка.
— А бабка говорит каждый день, что ты не вернешься. Выходит, врет,
да?
— Она просто не знает, что я вернулась.
— Я ее не люблю, она ругается все время — то на полу наследил, то
морковку из грядки подрал, то молоко пролил. Мама, ты ведь больше не уйдешь,
правда?
— Я уйду, но потом вернусь, — пообещала Глашка.
— Возвращайся, — кивнул Васька. — Ты, бывало, каждый день конфетку
приносила.
— Вернусь... — как эхо отозвалась она.
— А знаешь, мама, я почему-то думаю, что волшебство все-таки есть.
— Почему ты так думаешь?
— По телеку говорили. В одной передаче. А ты веришь в волшебство?
— Верю.
— Это хорошо.
Он вновь сладко зевнул, заснул мгновенно и заулыбался во сне —
может, снились ему конфеты и прочие вкусности.
Глашка вздрогнула — в соседском сарае закукарекал петух. Не успела
она глазом моргнуть, а ночка кончилась. Глашка поставила подаренный Романом
серебряный кувшин на стол — мамаша ушлая, придумает, кому его запродать с
выгодой, чтобы денежки были, не позабыла, чай, прежней торговой сноровки. А
сама Глашка выскользнула из дома и помчалась по улочке. Но не назад, не к реке.
Не вернется она в реку, хоть режь ее, хоть жги. Побежит она теперь вслед за
всесильным колдуном. Вымолит себе вторую жизнь, какую — неведомо, только бы
возле деток: беречь их и хранить, растить и царапины им зализывать и слезы
утирать. Пусть колдун что хочет за это возьмет. Пусть душу ее — и так
загублена, но Ваську с Валюшкой она больше ни за что не оставит. И белая ее
рубаха мелькала среди черных облетевших деревьев. А потом пошел снег. И
сделалось Глашку совершенно не видно. Теперь и сам водяной не сыскал бы
беглянку.
В то утро в Пустосвятове был большой переполох. Во-первых,
сказывали, прилетал вертолет, приземлялся на горушке над речкой, и выскакивали
из него странные существа все в серебряном, как пить дать, инопланетяне.
Существа эти визжали страшными голосами и прыгали в речку купаться. Во-вторых,
видели колдуна Романа, того, который в сарае сгорел на днях. Разгуливал живой и
здоровый, только еще более страшный, чем прежде: на башке рога, изо рта клыки
торчат, а за спиной — черные крылья, как у летучей мыши. И еще видели какую-то
девку в белом, что шастала по лесу и с пронзительным воем гналась за пьяным
Микошей, и спасся мужик лишь тем, что свалился в глубокую яму и засыпался
сверху прошлогодней листвой.
Марья Севастьяновна, бывшая жена Василия Васильевича Воробьева,
которую все побаивались, во-первых, за ворожбу, а во-вторых, из-за сына ее
Ромки-колдуна, выслушивала все эти россказни молча, поджав губы. В инопланетян
и лесных сумасшедших девок она не верила. А вот в то, что Роман вновь
наведывался в Пустосвятово, не только верила, а просто-напросто знала это
наверняка. Потому как, встав утром, обнаружила в сенцах на полу возле входной
двери серебряный перстенек с ноздреватым зеленым камнем. Ясно было, что ночью
или ранехонько утром кто-то просунул подарок в щелку под дверь. Перстень этот
отцовский и много лет назад, сказывали, исчез в реке. Ясно, что возвратить
пропажу под силу было только Роману. Марья Севастьяновна хотела поначалу
перстенек надеть на мизинец. Но передумала. Не к лицу старухе расхаживать с
подобными штучками на изуродованными старостью узловатых пальцах. К тому же
будто неведомый голос едва слышно шепнул: “Остерегись, старая”.
Тайных голосов Марья Севастьяновна всегда слушалась и потому
припрятала сыновний подарок в тайничок под половицами.
И еще Марья Севастьяновна на сына своего непутевого злилась. За
то, что он, перстенек отыскав, с матерью своей словом не перемолвился. Что этот
перстень может, Роману известно. Да не все. Самое главное, самое важное его
свойство только Марье Севастьяновне ведомо. И если б Роман про это свойство
знал, не стал бы он такими презентами раскидываться, а берег бы его пуще ока.
Но как был Роман самоуверенным глупцом, так таким и остался.
Если бы кто-нибудь удосужился проследить за странными гостями
Пустосвятова, то увидел бы, что километров через пятьдесят на удобной полянке
вертолет приземлился и здесь дожидался, пока по дороге подоспеют к нему джип и
изрядно замызганная “шестерка”. После этого беглецы принялись спорить, но почти
сразу стало ясно, что в споре побеждает блондинка в серебристом комбинезоне,
прилетевшая в вертолете. Если кто и пытался возражать ей, то только Роман
Вернон. Но возражал он больше из вредности своей, нежели по существу. Все
закончилось тем, что блондинка и высокий парень, которого пошатывало, как
пьяного, пересели к остальным в джип, а вертолет улетел налегке, без
пассажиров. Джип со всей компанией покатил по дороге, ведущей к шоссе. И
“жигуль” господина Вернона последовал за ним.
Глава 12 КВАРТИРА НА ПЕРВОМ ЭТАЖЕ
Мысль укрыться в Москве показалась Роману не слишком удачной. Он
вообще опасался больших городов, находя, что их воздух вреден для его
удивительного дара, а вода там повсюду отравленная и неживая, утратившая свою
чудодейственную силу. Чтобы заставить водопроводную воду исцелить хотя бы
бородавку, Роману требовалось столько же силы, как и для того, чтобы поставить
на ноги с помощью пустосвятовского родника какого-нибудь инфарктника. Но Москву
выбрала Надя, справедливо полагая, что в многолюдстве легче укрыться. К тому же
у нее там были свои связи. Какие — она разъяснять не стала.
Ехали неспешно. Только к вечеру следующего дня почувствовалось
присутствие каменного монстра: старые одноэтажные домики сменились полинялыми,
когда-то белыми коробками. Потом опять пошли коттеджи, теперь уже новенькие,
богатые, зачастую недостроенные — все красный или белый кирпич и сверканье
оцинкованного железа на крышах. Кирпичные заборы в человеческий рост
заканчивались острыми пиками металлических решеток. И наконец, плотными рядами
встали безликие бетонные многоэтажки. Они въезжали в район новостроек. Надя
указывала дорогу, которая Роману напоминала хитроумный лабиринт. Правда, и Надя
пару раз сбивалась с пути, пока наконец не отыскала среди схожих кварталов
нужный ей лоскут. Машины оставили на стоянке возле железнодорожных путей, и
через пустырь, заросший березняком, беглецы направились к стоящему несколько на
отшибе панельному дому. Никто не спрашивал, откуда у Нади взялись ключи от
двухкомнатной квартиры на первом этаже.
С первого взгляда было видно, что в квартире давно никто не жил.
Из мебели только несколько табуреток, стол да буфет сохранилась на кухне. В
комнатах на полу валялись грязные засаленные матрасы. На окнах висели
полуистлевшие занавески. Повсюду серым пухом кучерявилась пыль. Но все так
устали, что тут же повалились на матрасы. И проспали без просыпа до утра.
Утро же повергло их в недоумение и растерянность.
— Я спрашиваю, каковы ваши планы, да и есть ли они вообще? —
повторял Роман, расхаживая по крошечной кухоньке, с непривычки постоянно
натыкаясь на стены. Давненько он не жил в таком ограниченном пространстве.
Он вообще не любил каморок, низких потолков, коридорчиков, где
нельзя развернуться, в этих закоулках он физически ощущал, как истаивает его
сила.
— У нас один план, — хмуро отвечал Стен, — они не должны попасть в
Беловодье, а остальное меня мало волнует.
— “Мало волнует”, — передразнил его Роман. — Я понимаю, ты смелый
человек, а я нет. И не желаю подыхать только потому, что кому-то хочется
сорвать большой куш.
— Мне тоже не хочется умирать, — признался Стен, — но что
делать, если зацвел бамбук.
— Зацвел бамбук? — переспросила Лена.
— Ну да. А его семенами питаются крысы. Они плодятся и собираются
в стада, и полчища крыс лезут и лезут, не обращая внимания на смерть дружков, и
остановить их нашествие невозможно.
— Пока они не потонут в озере, — напомнил Роман. — Значит, у нас
один выход — заманить их в воду и утопить.
— Беловодье для этой цели не подойдет, — заметил Алексей. — Они
его просто-напросто сожрут.
— Это смешно? — спросил Меснер и приготовился улыбнуться, ему
показалось, что кто-то пошутил, только он не понял — кто.
Все замолчали. Да, с крысами было как-то понятнее, чем с людьми.
Крыс много, но их можно давить, в этом нет ничего аморального. Давить людей,
как крыс, невозможно.
— Мы имеем надежду на то, что никто не войдет в Беловодье без
ожерелья. Люди, которые имеют водяную защиту, защищены, — напомнил Меснер.
— Это ограда неуязвима, — поправил его Алексей. — А люди всегда
слабы.
— Ты бежал из Беловодья зря. Теперь у тебя нет защиты. Если бы ты
остался с нами, все было бы о'кей. — Меснер не удержался, чтобы не попрекнуть
отступника.
— Чужие ошибки не стоит считать. Можно оказаться в накладе. — И,
откинув голову назад, Стен смерил надменным взглядом Эда.
Меснеру хотелось возразить. Но подходящих слов не находилось.
— Скажите, господа, а чем так важно это Беловодье? — насмешливо
спросил Роман. — Надыбали себе ценное местечко и никого к нему подпускаете. Ну
как же — молочные реки, кисельные берега. К тому же в ближайшем будущем
ожидается большое поступление киселя. Ни с кем вам, ребята, не хочется
делиться, и антимонопольное законодательство вам не указ.
— Беловодье важно не только для нас, но и для всей Земли, —
неожиданно ответил Стеновский.
— Ты же сам оттуда сбежал! — рассмеялся Роман.
— Да. Но по другой причине.
— И в чем же его ценность, объясни?
— Когда-нибудь поймешь, а объяснить тут ничего нельзя. — От Романа
не укрылось, что, говоря о Беловодье, Стеновский испытывал странное волнение.
Или даже боль? Причем боль почти физическую.
Впрочем, все они не были искренними до конца. И Роман это понимал.
Присутствие Лены позволяло ему ненароком касаться рук своих новых друзей (он
все же осмеливался называть их друзьями) и подслушивать их планы.
Юл его опять удивил. Роман полагал, что мальчишка думает только о
мести и в мыслях у него лишь “убийца, убийство, смерть”. Но в душе Юла мертвой
водой разлилась пустота. Ему хотелось посадить в Беловодье голубые розы.
Почему-то они должны были цвести посреди зимы. Их нераскрывшиеся бутоны в
мечтах Юла торчали прямо из снега. Это было его Беловодье. Но вряд ли в таком
городе мечты кому-нибудь еще захотелось жить. В своем одиночестве он готов был
всей душой прилепиться к любому. Если бы мальчишка понимал хоть слово из того,
что говорил Стен! Чувство отчуждения Юл принимал за ненависть.
Лену волновали личные проблемы: ей хотелось быть подле Стена, но
при этом ее продолжало тянуть к Роману. Но это была не любовь, а что-то другое.
Но вот что?..
Эд не имел никаких планов, кроме одного: в Беловодье он не
пропустит ни одной живой души. Стену, Наде или Роману туда путь заказан, пока
псы гонятся по их следу. Свое дело он всегда делал профессионально.
У Алексея был план спасения, но настолько смутный, что понять его
было невозможно.
Что же касается Нади...
Кстати, а где же Надя?
— Где Надя? — спросил Роман. Все переглянулись.
— Она сказала, что выйдет чего-нибудь купить, — не очень уверенно
сказала Лена.
Однако Надя вовсе не собиралась отправляться в магазин. В эту
минуту, пока ее друзья, старые и новые, спорили о будущем на крошечной
кухоньке, попивая пустой чай без сахара и закусывая сухарями, она проехала по
кольцевой линии метро до нужной станции, поднялась наверх и направилась к
солидному дому, что скалой высился над остальными. Суета, яркие вывески,
дорогие иномарки, ресторан “Макдоналдс” и прочие перемены, захлестнувшие
столицу, — все это было пеной, что кружилась вокруг и о дом-скалу разбивалась.
Надя поймала такси, протянула шоферу купюру и велела ждать. Вскоре
из подъезда вышел невысокий начинающий полнеть господин в добротном драповом
пальто, сел в служебную машину и покатил. Надя велела ехать следом. Вскоре
господин вышел из служебной машины, купил в киоске букет цветов и неспешно
двинулся по улице, радостно мурлыкая что-то себе под нос. Утро было прекрасное,
солнечное и сухое, остатки желтой листвы, чудом уцелевшие на ветвях, светились
неподдельным золотом. Исхлестанный многодневным дождем асфальт медленно
подсыхал. Было неправдоподобно тепло, и успевшие обрядиться в норковые шубки
красавицы распахивали полы дорогих зимних одежек, выставляя на обозрение
прохожих не менее дорогие платья и костюмы. Каждую из таких обольстяшек
солидный господин непременно провожал взглядом.
Снег, выпавший в Пустосвятове, Москву облетел стороной.
Высокая стройная девица в черном пальто почти до полу уже издалека
помахала господину ладошкой, обтянутой тончайшей кожаной перчаткой.
Повстречавшись, пожилой господин и молодая дама поцеловались и завернули в
ближайшее только что открывшееся кафе. Надя ждала, делая вид, что старательно
изучает выставленные на продажу цветы. В ее расчеты не входило, чтобы
длинноногая телка ее увидела. Парочка завтракала не торопясь. Лишь через
полчаса они вновь появились на пороге кафе. Дама чмокнула своего господина в
щечку и засеменила куда-то по своим делам, а он остановился, достал сигареты и
уже собирался закурить, как Надя подскочила сзади и ухватила его за локоть.
— А меня ты не хочешь пригласить на завтрак? Пожилой господин
обернулся и, увидев ее, тихонько ахнул:
— Надюха...
— Только не говори, что ты молился за упокой моей души, — сказала
она, строго нахмурив брови. — Я прислала тебе письмо.
— Да, да, конечно, — спешно согласился тот, — Ты бы знала, как
мама плакала над ним!
То было наглое вранье — супруге он полученное письмо не показал,
но Надя не умела читать чужих мыслей.
— А ты?
— Я тоже... да, я тоже плакал. Думал, что умру от горя. И ты
давно... меня ждешь? — Он беспокойно оглянулся.
— Изрядно.
— Надеюсь, ты не видела... — Он скорчил таинственную гримасу.
Разумеется, речь шла об удалившейся с букетом цветов красавице.
— Я ничего не видела, — сказала Надя. — Зайдем в кафе. Безумно
хочется есть.
Он взял для нее кофе и кусок торта — Надя всегда была сладкоежкой.
Девушка за стойкой с любопытством посмотрела на них. Весьма странное свидание:
сначала господин завтракает с одной девицей, затем тут же возвращается с
другой. Надя демонстративно чмокнула Анатолия Михайловича в щеку, ей хотелось,
чтобы отчим почувствовал себя не в своей тарелке, занервничал. Она очень
надеялась на его помощь в сложившейся ситуации.
— Ты по-прежнему в администрации у Паукова? — спросила Надя, желая
убедиться в его неослабном могуществе.
— Паукова давно схарчили. Ноне другой. Но я по-прежнему в первых
замах. Верно, фортуна так меня назначила — в первые замы. Но людей у меня
прибавилось.
— И деньжат, — в тон ему добавила Надя, и ее светло-карие глаза
насмешливо блеснули. — Воруешь, небось?
— Девочка моя, на зарплату, как прежде, так и нынче, не живут.
Чай, взрослая уже, должна понимать — честным трудом в России денег не
заработаешь, палаты каменные не построишь. Вопрос не в том — воровать или не
воровать, а в том, чтобы воровать умно.
— А ты палаты построил?
— Не без этого. Но все на твою мать записано, не подкопаешься.
— Не стыдно? — незлобиво, как бы в шутку, спросила Надя.
— “Срам не дым, глаз не выест”, — любила говаривать моя бабушка.
Ну а ты-то как живешь? Что с тобой, где ты? — Он выпалил эти вопросы без паузы.
— Почему не пишешь, наконец?
— Кто-нибудь интересовался мной? — спросила она вместо ответа.
Он нахмурился и хлебнул из своей чашечки кофе.
— Так как же, дядя Толя? — Надя всегда именовала его именно так, и
никогда папой.
Анатолий Михайлович скривился, со стороны можно было подумать, что
ему не понравился кофе.
— В начале сентября был странный звонок. Мужской голос попросил
тебя к телефону. Хорошо, что подошел я, а не мама. Сказал, что ты умерла
несколько лет назад, спросил, кто говорит, и трубку тут же повесили.
— А дальше?
Анатолий Михайлович отрицательно покачал головой.
Надя понимающе кивнула:
— Они выслеживают нас, как зверей. Дядя Толя, ты должен помочь!
— Да я с удовольствием, — сказал он и настороженно огляделся. — А
в чем, собственно, дело?
— Можешь устроить мне выступление на телевидении? Мне и моим
друзьям?
— Зачем? — Хотя Анатолий Михайлович задал этот вопрос, сама
просьба его, казалось, не удивила.
— Мы должны рассказать о проекте Сазонова, о Беловодье, обо всем.
Иначе нам конец, и всему, что мы сделали и делаем, — тоже.
— А это так важно — то, что вы сделали? — неожиданно резко и
пренебрежительно спросил он. — Нынче таких спасителей отечества на каждом углу
пруд пруди, и каждый клянчит денег и, выклянчив, спешно прячет добычу в банке
где-нибудь на Каймановых островах. Дерьмократы чертовы.
— Ты сам был демократом, — напомнила Надя. — То есть сначала был
секретарем парткома, а потом, как митинги начались, сразу записался в
демократы. И это ты направил меня к Гамаюнову. Я была тогда сопливой девчонкой,
которая писала в школе сочинения на тему “Партия — ум, честь и совесть...”. А
училка на уроке вдалбливала нам, что необходимо беречь народное добро.
Какой-нибудь старый тракторишко ценнее жизни молодого парня, и комсомолец
должен сгореть живьем, а трактор спасти. И почти все верили, что именно так и
надо. Я, правда, сомневалась. В том, что все в это верят. Особенно в том, что
корреспондент, состряпавший статейку о т
...Закладка в соц.сетях
