Жанр: Фантастика
след на воде 1. След на воде
... крикнул матери что-то оскорбительное и убежал из
дома на весь день. Роман всегда считал себя человеком недобрым. Но одно он знал
точно: такое он никогда бы не посмел рассказать ребенку.
Единственным человеком, который любил Романа так, как положено
любить свое дитя-кровинушку, был дед Севастьян. Возможно, любви этой было мало,
чтобы с ее помощью огранить и оградить странную душу мальчонки, но Роман был
благодарен деду хотя бы за то, что старик не позволил ему сделаться похожим на
родителей. Больше всего Ромка Воробьев любил ходить по весне с дедом на реку,
когда она вскрывалась и на зеленой мутной воде, покачиваясь, плыли огромные
ноздреватые желтовато-серые льдины. День, когда они отправлялись на реку,
всегда бывал теплым, почти по-летнему жарким, а от реки веяло студеным зимним
холодом. И эта розность двух стихий очаровывала маленького Романа. В корзинке у
деда непременно лежал кусок жареного гуся и испеченные Марьей румяные кренделя
в виде лошадок. Ромка с дедом останавливались на хлипком деревянном мосточке и
кидали свои приношения в мутную, проносящуюся внизу воду, ублажая властителя
Пустосвятовки.
— Душно водяному в реке, вот он лед и ломает, — объяснял дед
весеннее буйство реки.
В первый раз, когда водяной выплыл на поверхность, задобренный
подарками, маленький Ромка испугался и спрятался за спину деда. Месяц в тот
день был на ущербе, и водяной казался стариком — из воды высунулась голова с
морщинистым зеленоватым лицом и седыми длиннющими волосами, вместо шапки
увенчанными венком из куги*(* Безлистное болотное растение.)
— Целого гуся не мог принести? — ворчливо спросил водяной у деда
Севастьяна.
— Кольцо возврати, — попросил дед и в пояс поклонился водяному.
— Мальчонку за колечком пришли, — ухмыльнулся водяной в надежде,
что дед попадется на столь простенькую уловку. — Ромка, пойдешь ко мне в гости?
Роман еще крепче вцепился ручонками в дедово пальтецо и
отрицательно замотал головой. Дед рассмеялся, а водяной рассерженно фыркнул и
ушел в глубину.
С тех пор каждую весну повторялось одно и то же — дед ходил на
речку задабривать хозяина Пустосвятовки, тот всплывал, и они ругались с дедом
из-за кольца. Ромку так и подмывало нырнуть в речку, и там, на дне, ухватить
водяного за бороду, поколотить да отнять кольцо. Он даже один раз поднырнул под
перила и уже оттолкнулся, чтобы сигануть вниз, но тут дед ухватил его за ворот
куртки и остановил. Впервые Ромка видел деда таким разъяренным — старик топал
ногами и орал, что без водного ожерелья в гости к водяному соваться нельзя. А
водяной под мостом радостно хлопал в ладоши, наблюдая ссору. Но Роман ни тогда,
ни потом никогда не злился на водяного. В детстве Ромка Воробьев был уродлив:
тощий паренек с худющими плечами и остро выпирающими лопатками, с черными
жесткими, торчащими во все стороны волосами. За эти волосы и узкие, удлиненной
формы глаза его дразнили Батыем. Прозвище это Ромку бесило, едва услышав его,
он лез в драку, и Варварин племяш Матвейка — в те времена свежеиспеченный
родственник, к тому же здоровяк и обжора, — в драке сломал Роману нос.
— Что, носик сломал, бедняжка? — хихикал Матвейка, глядя, как
кровь течет на новую рубашку пострадавшего. — Ничего, с таким носом ты красивее
станешь, это точно!
Зубы Роману тоже частью выбили в драках, а частью они сгнили до
основания. На бледной, зеленоватого оттенка коже рдели красные вулканчики
прыщей.
Первая школьная красавица Оксана, за которой ухаживал Матвей — то
есть при встрече каждый раз награждал ее тумаками, — однажды объявила вслух
так, чтобы ее все слышали, и прежде всего Роман:
— Я и за сто рублей не соглашусь его поцеловать. — Ей казалось
забавным посмеяться над уродцем.
Девчонки и мальчишки ржали над шуткой, как табун лошадей.
— А я и за двести не поцелуюсь... — хихикнула толстушка Глаша и
кокетливо одернула короткое платьице, плотно облегающее ее аппетитные формы.
Кто-то пихнул Романа в спину, и он упал. Стал подниматься. Его
вновь ударили. И так, едва он пробовал встать, его валили вновь. Удары были не
особенно сильные, так, баловство, и больно тоже было не особенно. Но от обиды
Ромка выл в голос.
В тот день Роман познал, что такое ненависть в ее чистом виде.
Если бы дед уже наградил его властью над водой именно в тот день, Оксана не
дожила бы до вечера. Впрочем, и многие не дожили бы. Это был самый несчастный
день в его жизни. Весь его остаток он просидел в дедовом сарае, забившись за
поленницу дров, а ребята во главе с Матвеем и Оксаной носились по
пустосвятовским улицам с улюлюканьем и свистом, решив, что еще мало
позабавились над уродцем. Дед отыскал его в сарае уже за полночь. От старика
пахло речной тиной и рыбой, и язык у него заплетался, будто дед успел
приложиться к стаканчику, хотя Ромка знал, что Севастьян спиртного в рот не
берет. Гладя внука по голове, старик пообещал, что вскоре подарит Ромке водное
ожерелье. И вот тогда... От многозначительности стариковского молчания у Ромки
замерло сердце и все нынешние беды показались ничтожными по сравнению с
величием грядущего.
Но дед передал ему власть лишь через полгода, осенью, в день его
рождения, когда Роману исполнилось четырнадцать. В холодный ноябрьский день,
когда снег сменялся дождем, а дождь опять снегом, дед привел его на речку,
велел раздеться и войти в воду. Когда посиневший и дрожащий от холода пацан
наконец выбрался на берег, дед надел ему на шею ожерелье с водной нитью.
Ожерелье было велико и болталось на тощей шее мальчишки. По словам деда, нет на
свете второго человека, имеющего такую же власть над водой, какой будет
обладать Роман. С тех пор утекло много воды — в смысле самом прямом, и
переносном тоже.
Со своими обидчиками, с теми, кто считал себя лучше и выше его,
Роман разобрался легко и просто. Разумеется, высший дар дается не для сведения
мелких счетов, но Роман сознательно позволил себе подобное нарушение колдовской
этики. Он знал, что наделен огромной силой, и не боялся разменяться по мелочам.
Следующим летом, когда все Романовы дружки, а вернее — недруги, в жаркий
июньский денек залезли в речку искупнуться, вода в реке вспенилась, и
образовавшийся в середине реки водоворот принялся засасывать купальщиков в свое
медленно вращающееся жерло. Роман стоял на горушке и смотрел. Он наслаждался
воплями отчаянья и бестолковым маханьем руками утопающих. Он позволил реке
заглотить их всех в свою холодную пасть, а потом заставил воду отрыгнуть
добычу. Тела ребят лежали на песке, как выброшенные на берег рыбины. Кто-то
слабо шевелился, кто-то кашлял, кто-то стонал. А здоровяк Матвей плакал как
ребенок, размазывая слезы вместе с речной тиной и кровью по лицу, — от удара о
корягу у него носом шла кровь. Роман медленно брел по берегу, трогал каждого
ногой, говорил “жив” и шел дальше. Дойдя до Матвея, он наклонился и спросил
сочувственно: — Что, носик сломан? Бедняжка! Ничего, девочкам нравятся
сломанные носы.
Нельзя сказать, чтобы с тех пор его все полюбили, но что стали
бояться — это точно. Поначалу пытались мстить, но вскоре оставили эту опасную
затею. Когда на дороге не просыхают лужи, а в канавах вечно плещется черная
влага, вряд ли можно надеяться, что в темноте неслышно подкрадешься к человеку,
который, если захочет, может утопить тебя в миске с водой. Поначалу Роману
нравилось демонстрировать свою удивительную силу — потом надоело. Матвей и его
дружки казались ему мелкими рыбешками, которые суетятся на дне полувысохшего
пруда и воображают, что резвятся в океане. А Роман знал, что его ждет именно
океан, а не забытое Богом Пустосвятово.
Весной талой водой он смыл старую больную кожу с лица, а вместе с
нею — гнойники прыщей, новая кожа получилась матово-бледной и гладкой, никто бы
не признал в ней прежней жабьей, изъеденной болячками шкуры. Жесткие волосы,
прежде торчащие во все стороны, он отрастил до плеч, и, вымытые сорок раз водой
из Пустосвятовки, они превратились в блестящую, как вороново крыло, черную
гриву. Созданный природой курносым, переломанный нос превратился в орлиный,
украшенный благородной горбинкой. Гнилые клычки зубов Роман сам вытащил
обычными клещами, а потом месяц пил только родниковую воду и парное молоко, и
зубы выросли вновь — все тридцать два, белые, сверкающие, ровные, как
имплантаты голливудской звезды. Уверенность в собственных силах изменила осанку
и расправила плечи, и ни один качок в Пустосвятовке и ее окрестностях не мог
тягаться с таинственной силой молодого колдуна.
Тогда-то его стали называть сатаной и по-настоящему бояться.
Разумеется, внешние данные — всего лишь не стоящие внимания мелочи, но мелочи,
которые порой доставляют так много неприятностей, а Роман не хотел, чтобы ему
досаждали даже по мелочам.
В те годы его путь еще не сделался ровной водной полосой, по
которой можно легко скользить к намеченной цели. Дорога лежала перед Романом
ухабистым каменистым отвалом, и острые осколки то и дело норовили рассадить
кожу. К тому же он еще не изведал границы своей удивительной власти и
легкомысленно считал, что вода может на свете все, ибо он был единственный, кто
подчинил себе эту изменчивую прихотливую стихию, которая в принципе
неподчинима.
Итак, он был легкомыслен в молодости — это придется признать.
Обладая удивительной властью, он мог бы легко имитировать порок сердца или
какую-нибудь другую основательную хворь, с которой ни одна медкомиссия, даже
самая ручная, не признала бы его годным шагать в строю. Дед Севастьян
предупреждал, что в армию внуку лучше не соваться. Но Роман оставил
предупреждения деда без внимания и отправился служить срочную.
Дела складывались не особенно хорошо, но все же ожерелье его
защищало: когда врач из медкомиссии велел снять плетенку, Роман лишь кратко
ответил: “Нельзя”. Врач взял ножницы и, ни слова не говоря, принялся перерезать
странное ожерелье на шее парня. Ножницы громко хрустнули и разломились.
Принесли вторую пару, но она сломалась точно так же. Лицо врача из
нежно-розового сделалось пунцовым. Он просунул пальцы под сплетенные нити и
рванул изо всей силы. Оба пальца срезало, будто ножом, и врач грохнулся на пол
без сознания. Все решили, что он сам порезался осколком сломанных ножниц.
Поднялась суета, “скорая” прибыла только через час. Вся комнатка к тому времени
была забрызгана кровью. Желающих снимать ожерелье с шеи Романа больше не
нашлось. Но дальше дела складывались не так блестяще: и не то плохо, что его
обрили — у Романа хватило ума не наделять свои волосы магическими свойствами.
Хуже было другое: служить его отправили в Среднюю Азию. Место оказалось гиблое
в самом прямом смысле этого слова: вода здесь всегда была угнетена и утратила
свою живительную силу. Крошечный, забытый Богом городок, где время остановилось
четыреста лет назад. Тысяч десять жителей ютились в древних лачугах. Самым
роскошным зданием слыло здание казармы в военном городке. Летом стояла
невыносимая жара градусов за сорок, а зимой в пятиградусный мороз холодно было,
как в Арктике. Каждая царапина тут же превращалась в незаживающий нарыв.
Впрочем, до зимнего времени Роман не дослужил и не успел вкусить всех прелестей
проживания в палатках на морозе. Служба его закончилась быстро, но нельзя
сказать, чтобы просто. Он не любил вспоминать о том времени, кроме пары
случаев, весьма примечательных. Первый был прост, как таянье снега в теплой
комнате. Прибывших новобранцев отправили мыться в душ, и тут явился здоровяк
прапор поглядеть на дохляков да поучить их уму-разуму. Он сразу приметил
странную плетеную штуковину на шее одного из салаг.
— Снять, немедленно! — рявкнул он и, не дождавшись ответа, шагнул
на мокрый пол и погрузил кулак Роману в живот.
Колдун растянулся на склизком полу. Но не один — прапор грохнулся
рядом, неестественно вывернув шею.
Холодная мутная вода из душа забарабанила по его лицу и забулькала
где-то в глотке. Но парень лежал неподвижно. Десяток свидетелей могли
подтвердить, что он свалился совершенно самостоятельно. Пострадавшего увезли в
госпиталь, где он пришел в себя только спустя несколько месяцев.
Второй случай случился в казарме, и там Роману пришлось в первый
раз в своей жизни применить заклинание изгнания воды из тела. Вышло не особенно
умело, но все равно впечатление произвело. Второй эпизод надолго оставил
мерзкий осадок. Но все же, вспоминая о нем, Роман испытывал приятное,
согревающее душу тепло победы.
Впрочем, для Романа служба в армии оказалась весьма
непродолжительной: она закончилась для него в тот день, когда новобранцев
впервые отправили на стрельбище. И раньше он чувствовал, разбирая и чистя
автомат, как немеют от прикосновения железа пальцы. Но когда Роман нажал на
спусковой крючок, сердце совершило немыслимый кульбит в груди — и Роман потерял
сознание. Поначалу лейтенант решил, что неведомо как срикошетившая пуля уложила
бойца. Осмотрели тело, но оно было невредимо.
— Притворяется, гад, — решил лейтенант и пнул его несильно в бок.
Роман не двигался. Его трясли, били по щекам. Не помогало. Зато на
губах появилась белая густая пена, которая постепенно начала краснеть.
— Опять эпилептика прислали, недоумки. — На самом деле лейтенант
выругался гораздо изощреннее.
Романа отправили в тот же госпиталь, где лежал не приходящий в
сознание прапор.
— К утру помрет, — сказал врач, повозив стетоскопом по грудной
клетке Романа. — Я бы его сразу в морг отправил, но там еще жарче, чем в
палате, быстрее протухнет. И живого в цинк запаивать нехорошо. Подождем, пока
окочурится.
Так Роман очутился под опекой человеколюбивого эскулапа. О том
времени он ничего не помнил — ни серых обшарпанных стен, ни невыносимой духоты,
ни мух, черными тучами роящихся под потолком. Не помнил и своего соседа по
палате, парнишку с ампутированной ногой, которой прыгал, как птица, на костылях
и приносил Роману воду, обтирая лицо умирающего мокрой грязной тряпкой и
смачивая обметанные серой коростой губы. Парень не был медиком — он делал это
просто по велению души. И вода вновь спасла Романа, эта затхлая, почти
утратившая силу влага не позволила ему умереть. Через неделю врач, к своему
удивлению, обнаружил, что новобранец все еще жив. Ему стали приносить по утрам
тарелку жидкой каши, а во время обходов врач на пару минут задерживался у его
кровати. Сердце Романа торопилось биться, но всякий раз, запыхавшись, сбивалось
и пропускало удары.
Как о случившемся прознал дед, было тайной. Скорее всего,
колдовское ожерелье почуяло беду, и дед примчался на помощь к внуку, прихватив
с собой знаменитой пустосвятовской воды сколько мог увезти. Но ее хватило лишь
на то, чтобы поддерживать жизнь в обессилевшем теле.
Армия не торопилась расставаться со своим солдатом, но все же к
зиме Романа комиссовали, и дед увез неподвижно лежащего внука домой. В тот же
день прапор наконец пришел в себя. Вот только... Пальцы на правой руке у него
высохли, почернели и потеряли способность двигаться. Дед Севастьян говорил, что
зря Роман поддался такому темному чувству, как месть. Однако Роман был другого
мнения — он не любил прощать и терпеть не мог тех, кто проповедует эту
заповедь. Спору нет, прощение хорошая вещь, когда раскаянье жжет сердце
преступника каленым железом. Но прапор мог раскаяться только в одном — что
ударил слишком слабо. Так что в данном случае прощение — всего лишь следствие
лени, ибо настоящая месть требует усилий. А Роман в подобных случаях никогда не
ленился.
Дед Севастьян привез Романа домой и здесь выхаживал, купая в реке
зимой в проруби, летом — в стремнине, чтобы вымыть из тела выжженные огнем
частицы. Отпаивал родниковой водой. И через год Роман ожил. Только нельзя ему
больше в жизни брать в руки огнестрельное оружие. Впрочем, это его не особенно
печалило.
Первая заповедь деда Севастьяна гласила: не смешивай стихии, а
любое огнестрельное оружие — детище огня.
Поправившись, Роман уехал из Пустосвятова. Темногорск он выбрал не
случайно — в этом городке всегда смотрели на проделки колдунов снисходительно —
насколько, разумеется, позволял в прежние времена курс партии. Ну а когда
грянула эпоха свободы и колдуны вошли в моду, далеко за пределами Темногорска
разнеслась весть об удивительном чародее, который видит на дне тарелки все, что
ни пожелает. Деньги буквально потекли Роману в руки. Легковерие людей,
привыкших верить в любые сказки, — тот неоскудевающий источник, из которого мог
черпать любой мало-мальски ловкий шарлатан. А господин Вернон не был
шарлатаном. На дне налитой в тарелку воды возникали истинные образы. Он ничего
ни от кого не скрывал. Ему было все равно, кто перед ним — правый или виноватый
и зачем пришел, — колдун был ко всем существам одинаково равнодушен. Нежен он
был только с водой. Одного в своей практике избегал Роман — исцелять. Он знал —
стоит ненароком коснуться этой области, как от увечных и недужных не будет
отбоя. Они возьмут его в кольцо осады и будут вымаливать и выпрашивать,
выцеживая по капле из его души силы, пока не иссушат источник до дна. Однако
сам же два раза свои заповеди и нарушил. Первый раз, когда к нему мать принесла
трехлетнего мальчонку — искореженный озлевшей природой комок плоти, обреченный
на мучительное долголетнее умирание. Роман, взяв с матери клятву молчания и
деньги вперед, отвез ребенка в Пустосвятово. Три дня купал в сорокаградусный
мороз в проруби и вытравил-таки хворь из тела, вернул матери крошечного,
совершенно здорового мальчонку, ну разве что роста для его трех лет маловатого.
Мать обливалась радостными слезами, целовала Роману руки и тут же нарушила
клятву, растрезвонила по всей округе об удивительном исцелении
сыночка-кровиночки. Что тут началось! Все будто с ума посходили: пишущая братия
осаждала дом Романа с утра до вечера, а больные шли косяками. Никогда господин
Вернон и полагать не мог, что вокруг столько людей, обреченных природой и
случаем на вечное истязание уродством. С болтливой мамашей он посчитался
по-своему: отсушил ей язык так, что та онемела до скончания дней. А когда
глупая женщина замолчала, он отрекся от своего доброго дела и заявил, что
ребенок вовсе не недужил, а мамаша сама, ища нелепой популярности, сочинила
историю с исцелением. Потихоньку калеки разбрелись по домам, и господина
Вернона по-прежнему стали посещать покинутые жены и безутешные матери,
разыскивающие своих детей. Он искал их старательно, но без азарта — постепенно
его стали интересовать только деньги. Но за все годы, что он практиковал, не
было такого случая, чтобы он ошибся. Правда, порой вода не отвечала на вопросы
и водное зеркало лишь рябило и ничего не показывало. Но это означало, что
посетитель задавал воде не свой вопрос.
Второй раз нарушил он свое же неписаное правило недавно, когда
этой весной привезли к нему попавшую в автомобильную катастрофу девчонку лет
шестнадцати. Бессильная медицина приговорила ее к вечной неподвижности.
Родители продали квартиру, переселились в какой-то сарай, полученные баксы
истратили на лечение, но без толку. Разочаровавшись в научных методах,
обезумевшие от горя, они кинулись к колдунам. Аглае Всевидящей заплатили,
Гавриилу Черному — еще больше и под конец явились к Роману, хотя никогда он не
афишировал себя как целителя. Остатки от квартирных денег, завернутые в обертку
от шоколадки, принесли они колдуну. И опять что-то дрогнуло в душе Романа,
когда он глянул на хорошенькое юное личико. А вернее, в глаза девушки, в
которых были только боль и злость. И вновь он позволил себе поехать в
Пустосвятово, опять купал в реке изувеченное тело и опять вдохнул в умирающую
плоть жизнь.
В этот раз он не поверил никому на слово, денег не взял — рука не
поднялась брать у этих несчастных последнее — и стер из памяти и родителей, и
девчонки поразительную историю исцеления.
Дверь приоткрылась, и в Романову комнатушку заглянула Варвара.
— За жратвой в магаз беги, — заявила она. — Я на свою пенсию
кормить всю ораву не намерена.
— Не волнуйтесь, будет пища обильная и нездоровая, жирная да
соленая, — пообещал Роман, потягиваясь. — Набьете еще желудки так, что обратно
полезет.
— Вот паразит, — пробормотала Варвара, — вечно гадость
какую-нибудь сказанет. Чтоб у тебя язык отсох от подобных слов.
— Зря вы это, Варвара Алексеевна, пожелали, — вздохнул Роман,
садясь на постели. — Вы же прекрасно знаете, что от ваших слов язык у меня
никак отсохнуть не может, а вот у вас, — он сделал ударение на этом “вас”, —
очень даже может, стоит мне коснуться пальцем вашей кожи и мысленно произнести
данное пожелание. Так зачем вы меня искушаете? Вдруг я не остерегусь и
произнесу, а?
Роман медленно вытянул вперед руку, будто в самом деле
вознамерился коснуться пальцами мачехи. Варвара в ужасе отскочила к двери.
— И это в ответ на мою щедрость и доброту он мне угрожает.
Неблагодарный! — запричитала мачеха. — Сколько лет я тебя растила и холила. А
ты, паразит, мне еще угрожаешь!
— Со словом надо бережно обращаться, Варвара Алексеевна. — Роман
погрозил ей пальцем и, не стесняясь женщины, по сути ему чужой, выскочил
совершенно голый из постели.
Варвара вновь взвизгнула и пулей вылетела из комнатушки.
— Урод, как есть урод, — причитала она, прячась на кухне. — Из-за
тебя, окаянного, нас и грабят все время. Потому как деньги твои нечистые. Как
есть нечистые!
— Варвара Алексеевна, а откуда, позвольте узнать, берутся чистые
деньги? Ах, это, наверное, те, что только что из-под печатного станка и краской
пахнут?
Несмотря на то что говорящих отделяли две перегородки, они
прекрасно друг друга слышали.
— Может быть, и продуктов из магазина не носить? — поинтересовался
Роман. — Они тоже нечистыми сделаются.
На такую жертву Варвара пойти не могла. От дарового она никогда не
отказывалась — хоть бы сами бесы ей презент предложили. Сказать по секрету —
держала она в доме святую воду и принесенные Романом вещи опрыскивала. В
последний раз вышла у нее даже драка в церкви с Клавой-хромоножкой из-за
бутылки со святой водой, да только не родился еще на свет тот, кто у Варвары ее
добычу отымет.
— Продукты в магазинах у нас нормальные, никто нынче не травился,
— уверенно отвечала Варвара с кухни. — Ты на всякий случай мальца возьми с
собой — пусть колбасу и хлеб в сумку кладет, чтобы от рук твоих поганых не
попортились.
С Варварой Роман враждовал давно. Однако не стоило ее сегодня
загонять так в угол и злить — это Роман чувствовал нутром, но не мог отказать
себе в удовольствии немножко поизмываться над мачехой.
Колдун умылся колодезной водой — хороша водичка в Пустосвятове,
нигде такой не сыскать: коли знать к ней подход, так любую болезнь смоет, от
любой беды остережет. Предприятий крупных поблизости не было, две кустарные
фабрички давно закрылись, а колхозик местный смирно загибался на прорастающих
сорняками полях и прозрачные воды Пустосвятовки не травил более ни гербицидами,
ни дерьмом свинарника.
Прежде чем идти за едой, Роман поднялся наверх, в чердачную
комнатку, где ночевали гости. Здесь было довольно прохладно: печной стояк,
обогревающий комнату, к утру совершенно остыл.
— Ну как он? — спросил колдун у Юла и кивнул в сторону пленника.
— Стонал под утро и какого-то Гамаюна то ли звал, то ли проклинал,
— отвечал тот.
Значит, приходит в себя. Ничего, парень, мы с тобой, надеюсь,
поладим.
— Иди-ка, Юл, на улицу, умойся — там у колодца рукомойник к сосне
прибит.
— Не пойду, — огрызнулся Юл. — Вода там ледяная.
— Разумеется, ледяная, тут тебе не город, — усмехнулся колдун. —
Только ты воде скажи: стань теплой. И она станет.
— Вранье.
— Проверь.
Юл нахмурился, обдумывая сказанное, потом кинулся вниз.
— Не обожгись! — крикнул вдогонку Роман.
Теперь, когда он остался наедине с Алексеем, можно и поговорить.
Он надеялся, что поутру пленник будет уступчивее. Парень мирно посапывал в
спальнике, но только на первый взгляд э
...Закладка в соц.сетях
