Жанр: Фантастика
Арвары 2. Магический кристалл
...ательно смутился. - Я не поднялся на
корабль.
- Почему? Это запрещает закон?
- Закон разрешает сделать даже полный досмотр и опись имущества, находящегося на
чужестранных судах.
- Тогда почему ты не принес извинений?
- Не смог ступить на сходни. Я будто одеревенел... Не слушались ноги, и стало трудно
дышать... Вероятно, я заболел, ваше величество. И не исполнил своих обязанностей в
достаточной мере, отчего понес невосполнимые потери... Я прошу отставки, ваше величество.
- Он несет вздор, - вмешался консул, но замолчал, перехватив взгляд императора.
- Я поднимался на борт Артаванского корабля и входил в шатер. Ты видел.
- Это произошло по воле владелицы судна, ваше величество. Без ее воли невозможно
оторвать ноги от земли, чтоб ступить на сходни. Я посылал претора перегринов и
фрументариев... Они испытывали то же самое.
- Значит, Авездра не захотела выслушивать извинений и не впустила к себе?
- Да, ваше величество...
- Почему же тогда ты не допускаешь, что она могла поджечь мумию, не поднося огня?
Тем более пропитанную смолистым бальзамом, который дает сильное испарение.
- Допускаю, - наконец-то согласился префект. - Но этого не допускает закон. А
потом... Вы поднялись на корабль с помощью верблюда, ваше величество. За вами прислали
верблюда!
- Он болен, август, - снова встрял Лука. - Его речь говорит о помутнении рассудка...
- Ты прав, префект! - будто не услышав слов консула, воскликнул император. - Все
дело в верблюдах! Если эти гнусные животные до восхода солнца сойдут с корабля на причал,
свершится спасительный союз Ромеи с Артаванским царством.
Члены свиты, по одному собравшиеся возле Юлия, испытывали желание вновь удалиться
в свое убежище, но в колоннаде уже посветлело и уйти незамеченным было бы трудно. Нобили,
магистры, отставные стратеги, консуляры и прочие приближенные, кто стремился быть всегда
под рукой или просто на глазах, кто сутками не покидал дворца, опасаясь отлучения и забвения,
стояли в полном молчании и замешательстве. Даже почтенные и словоохотливые матроны,
давно уже пришедшие, чтоб встретить и развлечь царевну в императорских покоях, спрятались
под фламеумами, не смея издать малейшего звука, и понтифик, неизменно осеняющий
виселицей всякое слово или движение августа, словно забыл о священных обязанностях и стоял
с туго затянутой петлей на толстой, багровой шее.
А солнце уже давно осветило восточные склоны Апеннин, но все никак не могло
перевалить через хребет, запутавшись багровыми, кудреватыми лучами в старых этрусских
виноградниках, девственных лесах и скалах. Когда же наконец первые лучи брызнули над
гребнем гор, озарив крышу дворца, с кораблей от мраморного причала донесся мерзкий крик
потревоженных верблюдов и не менее отвратительные команды погонщиков, которые в тот час
показались императору сладкозвучным пением самой Авездры...
Две альпийских декурии конников из преторианской когорты, поставленные в караул еще
Антонием, держали каменоломню под оцеплением с трех сторон; с четвертой, выходящей на
восток, поднималась высокая отвесная стена, щедрыми мазками перечеркнутая жилами белого,
звездчатого мрамора. Уже выдержавшие одну студеную ночь на голых скалах, всадники
спустили изголодавшихся лошадей много ниже, где на уступах была трава, а еще ниже можно
было отыскать и топливо для костров, поскольку с наступлением сумерек здесь индевели
камни, а стальные доспехи, вбирая холод, покрывались испариной, превращающейся к утру в
ледяной панцирь.
К каменоломне вели две достаточно широких тропы, за несколько столетий хорошо
набитые сандалиями рабов, где нужно вымощенные или врубленные в гору. Обе они шли вдоль
рудоспуска - деревянного желоба, по которому доставляли глыбы мрамора вниз, и обе были
одинаково крутыми, скользкими для конских копыт и, тем паче, раздвоенных верблюжьих,
приспособленных к сыпучим пескам и мягкому грунту. Всадники, кормившие лошадей на
крохотных лужках, с недоумением и ужасом взирали, как караван из двенадцати бактрианов,
влекомый погонщиками, то приседая, то вообще становясь на колени, поднимается в гору,
иногда в такой опасной близости от обрывов, что наблюдавшие впадали в оцепенение. Не раз
пересекавшие Альпы конники не хотели верить своим глазам, когда эти неуклюжие, нелепые в
сравнении с лошадью животные ложились на землю и ползли вверх, будто змеи, вытягивая
шеи. Иногда они хватались зубами за настил рудоспуска или чахлые кустики вдоль тропы,
подтягивались и при этом успевали отщипывать худосочные и все-таки мягкие побеги. И
потом, карабкаясь в гору, с ленивой, тупой задумчивостью тщательно пережевывали ветки,
роняя зеленую, липкую слюну. Пестро разукрашенным седокам на их спинах разумнее было бы
спешиться и пройти особо крутые участки или вовсе оставить верблюдов на травянистых
уступах, однако они ни на минуту не покинули седел, с равнодушием смертников раскачиваясь
над пропастью.
Вынужденный блюсти обычай Артаванской царевны, Юлий со свитой следовали за ней на
почтительном расстоянии, взяв коней в повод, ибо подъемы, по которым верблюды ползли на
животах, альпийская горная лошадь могла преодолеть лишь с ходу и тогда император оказался
бы слишком близок к каравану. Снова сесть в седло Юлий смог только неподалеку от
каменоломни, когда тропа превратилась в вырубленную на склоне лестницу и приученные к
дворцовым ступеням кони пошли неторопким, грациозным шагом.
Свита растянулась, и когда император с консулом и целерами уже въехали во владения
грека Минора, хвост ее все еще карабкался у альпийских лужков, а матроны с префектом
города и понтификом отстали и вовсе где-то на границе лесов. Но люди продолжали идти
вперед. Желание зреть чудо способно поднять человека на любую гору, заставив даже ползти
по-верблюжьи, однако многих из окружения императора вела иная сила - боязнь выпасть из
числа приближенных, и потому никто не захотел остаться внизу, средь виноградников и
тенистых оливковых рощ. И нельзя сказать, что эта приземленная сила была менее
целеустремленной и хоть в чем-то уступала возвышенной: кто уже не мог передвигаться и
падал чуть ли не замертво, все равно тянул руки вверх, и еще долго горные склоны оглашали
вопли, напоминающие дурной крик растревоженного свадебной игрой бактриана.
Владелец каменоломни, плебей, не чаявший когда-либо хоть издали взглянуть на
императора, предстал перед ним с достоинством истинного патриция, однако в глазах его
сквозило сомнение в надежности вдруг свалившегося счастья. Он не верил, что все это
происходит с ним, ибо человеку, привыкшему воспринимать реальность в виде тяжелой глыбы
отколотого от горы камня, трудно осознавать ее в иной, кажущейся сном форме. Он боялся
очнуться от этого сна и в то же время боялся разочарования, а потому, ничуть не стесняясь
высочайших гостей, несдержанно смеялся над собой, словно ему щекотали впалые бока.
Чувства несчастного плебея были знакомы императору. Пожалуй, то же самое он
испытывал, стоя у Эсквилинских ворот в ночь переворота: близкий к умопомрачению, он
старался изображать достоинство кандидата на престол, но неуместный смех так разбирал его,
что отвернувшись, Юлий будто бы простудно кашлял после сырой темницы, а на самом деле
смеялся, мысленно вопрошая: "О, боги! Неужели это все со мной?.. "
Если бы Антоний не вошел во Флавиев дворец и не заколол императора, возможно, Юлий
даже ощутил бы облегчение. "О, боги! Все случилось не со мной... "
Этот сдавленный, рвущийся наружу смех был защитой от вида и осознания чудесного,
способного поразить воображение.
Опытный старый полководец и политик Антоний оказался беззащитным...
Слушая заразительное похихикивание хозяина, император подъехал к каменному
парапету, за которым открывался зияющий темный провал, и заглянул внутрь: сама
каменоломня представляла собой глубокий карьер, внедренный под основание стены, куда вели
нисходящие уступы, вырубленные вдоль борта, назвать которые лестницей было трудно из-за
непомерных, в рост человека, ступеней. Заходящее солнце было за спиной и касалось далекой,
дымчатой синевы моря, однако внизу уже сгустился серый сумрак, но и при таком освещении
было видно, что каменоломня пуста. А на противоположной, еще ярко освещенной отвесной
стене, рисовались многажды увеличенные и четкие тени верблюдов, коней и седоков. Когда
Юлий увидел свою, живую, отзывающуюся на каждое движение тень, он вдруг испытал
мальчишеское желание покривляться, поговорить громовым голосом в этом чужом образе,
напоминающем атланта.
- Где твой раб? - спросил Юлий нарочито грубо, но только для того, чтобы привести
хозяина в чувство.
- Вчера господин придворный велел не выводить его на работу, - взирая с
благоговением, но в то же время деловито доложил грек Минор. - И привести в порядок.
Сейчас он находится в подземном эргастуле.
Юлий с удовольствием бы спешился и размял ноги, однако взирая на свою тень, он
поймал себя на мысли, что ему хочется хотя бы какое-то время, пока не зашло солнце, видеть
себя атлантом, а оказавшись на земле, он тотчас станет вровень с владельцем каменоломни.
Давно возмужавшим разумом Юлий понимал, что это мальчишеское желание имеет свою
природу: взойдя на престол, он не получил того величия и обожествления, которое превращает
магистра конницы во властителя и которое осеняло императоров прошлого, чьи имена и
доныне произносились с благоговением. И ничто, даже введенное в обиход новое обращение -
ваше величество, не позволяло ему вкусить этого величия хотя бы в той мере, в какой вкушает
его царственная спутница - дочь варвара, выползшего из недр дикой пустыни.
Артаванская Сокровищница, тоже не покидая седла, отдыхала, откинувшись на
верблюжий горб и сцепив босые ноги в замысловатое кольцо. Несколько сопровождавших ее
служанок (возможно, женоподобных слуг) тем временем доили верблюдиц в небольшие
серебряные сосуды, которые подавали госпоже. Находясь в некоем полузабытьи, Авездра
делала маленький глоток, бросала чашу на землю, а ей подносили новую, со свежайшим, только
что из-под вымени, молоком, и это напоминало подношение жертв богине.
Его же делала великим только тень на отвесной стене, да и та размывалась и гасла вместе
с остывающим солнцем.
Надо было, потребовать показать раба, но император с замиранием сердца вдруг понял,
что не готов в сей же час увидеть существо, которое в один миг опрокинуло зачерствевшее,
даже окаменевшее сознание комита Антония.
- Ты продаешь мрамор? - стараясь оттянуть встречу с рабом, спросил Юлий.
- Я заготавливаю его впрок, - со вздохом разочарования объяснил Минор. - Сейчас
очень мало покупают мрамора. Разве что для надгробий...
- И много заготовил? - зачем-то спросил император, хотя сам видел склад мраморных
глыб, спущенных с гор и уложенных вдоль дороги еще в начале подъема, где стояли
камнерезные мастерские.
- Достаточно, чтобы выстроить несколько дворцов и новый колизей, - уже хвастливо
сообщил грек. - Но если распилить на плиты, можно заново облицевать весь Ромей.
Тут на помощь императору пришел консул.
- И что, весь этот мрамор добыл и вынес один раб? - спросил он, как бы возвращая
разговор к исходной точке.
- Нет, господин, у меня более тридцати рабов, - отчего-то вздохнул Минор. - Они
вырубают и выпиливают глыбы, а Космомысл скалывает их и выносит к рудоспуску. Но лучше
бы он был один...
- Как ты назвал его? - внезапно спросила Авездра голосом столь гулким, что в горах
откликнулось эхо.
- Космомысл...
- Кто ему дал имя?
Грек завертел головой, не зная кому отвечать - женщине, императору или
громогласному эху.
- Я не помню, - сказал он в пространство. - Так называли его мой дед и прадед...
- Что означает это имя?
- Не знаю, госпожа. - Минор сделал попытку приблизиться к верблюдам и будто
наткнулся на сильный порыв ветра. - У варваров трудные имена...
Император взглянул на консула, ожидая от него пояснений, но тот смущенно замолчал.
- Покажи мне Космомысла! - велела Авездра.
Хозяин подбежал к краю каменоломни, склонился и крикнул кому-то невидимому:
- Выведите большого раба!
Неведомо отчего вдруг встревожились верблюды, словно почуяв поблизости волчью
стаю; на их волнение тут же откликнулись лошади, фыркая и прядая ушами. Густо и разом,
будто вспугнутые гуси, гоготнули погонщики, усмиряя верблюдов, конь попятился назад, и
Юлий жестко натянул повод, останавливая нервный пляс. И увидел, как его низкорослый
альпийский жеребец взмокрел, а из разинутой, искривленной удилами пасти обильно потекла
жидкая слюна.
Это неожиданное волнение животных отозвалось сильной щемящей болью в
позвоночнике, не раз претерпевшем удары от падений с лошади. Император чуть пригнулся
вперед, отыскивая удобное положение, и увидел, что Авездра выскользнула из седла и не
мягкой поступью львицы, как обычно, а мелким, семенящим шагом направилась к первому
уступу гигантской лестницы.
И в тот же миг до ушей долетел странный, шелестящий звук, поднимающийся из
каменоломни, но вскинутая голова коня мешала заглянуть вниз, подогнать же его к краю
карьера никак не удавалось, ибо жеребец, охваченный мелкой дрожью, вышел из повиновения.
Преодолевая боль в спине, Юлий спешился и глянул в темный провал, огороженный лишь
невысоким парапетом. И в первый миг отшатнулся, ибо показалось, что вздрогнула и качнулась
противоположная отвесная стена, испещренная тенями. Потом он почувствовал незримое
движение и мгновением позже заметил призрачное свечение, словно на дне котлована махали
факелом.
И от этого зыбились стены!
Атланта он увидел внезапно, уже на ступенях циклопической лестницы. Тот мертвец из
мавзолея, превращенный в мумию, выгядел длинным худосочным подростком по сравнению с
живым; руки и ноги атланта волочили за собой четыре морских цепи, которыми перекрывали
устье Тибра, но казалось, они ничуть не мешают ему. Он легко шагал по уступам вдоль стен
глубокой каменоломни и, поднимаясь вверх, будто разрастался еще больше. На нем была лишь
набедренная повязка, да на левом плече болталась берета - кожаная подстилка носильщиков
камней из целой воловьей шкуры.
Император непроизвольно стал отступать, ибо одним взором уже трудно было охватить
атланта целиком. То ли от резких шагов, то ли от неудобного, непривычного движения назад
боль в позвоночнике перелилась к пояснице и, словно кипяток, потекла к ногам, из щемящей
превращаясь в сладострастную.
И тут он заметил, как попятились Авездра вместе со своими слугами и погонщиками, а
верблюды легли без всякой команды и вытянув шеи замерли.
Только Минор остался на своем месте, поджидая, когда раб покажется над устьем
каменоломни.
Атлант вышел из полумрака в тот миг, когда потонувшее в море солнце бросало
последние багровые лучи на склоны гор, но лицо его отчего-то осветилось ярко, словно в
полдень. Юлий узрел, что он и в самом деле очень молод - возраст юниора, не достигшего
двадцати лет, что подчеркивала еще не окрепшая, не знавшая бритья курчавая светлая бородка,
обрамляющая щеки.
В голубых варварских глазах отражался закат...
Длина цепей позволяла ему приблизиться лишь к началу рудоспуска, так что он выступил
из каменоломни только по пояс и встал на лестнице, не замечая ни хозяина, ни гостей и глядя
куда-то мимо них, в морскую даль.
А сладострастный кипяток боли вдруг начал бурно испаряться, вырываясь наружу
леденящим, не раз испытанным ужасом близкой смерти. И Юлий преодолел бы его лишь силой
разума, ибо обладал тем воинским духом, который в минуты крайней опасности возбуждает
дерзость и отвагу. Но это цепенящее чувство сейчас исходило не из его сути; солнце, обычно
быстро погружавшееся в море, будто остановилось, и лучистый его гребешок продолжал сиять
над водой, зеркально отражаясь на отвесной стене.
И показалось, над головой атланта распустился венец Митры.
Звучный в вечерних горах, голос Авездры вдруг приятно коснулся слуха императора и
словно пробудил его, вызвал некое беспричинное ощущение радости.
- Что означает твое имя, Космомысл?
Его взор, устремленный вдаль, внезапно приблизился, и вместе с ним прилетел ветер,
опахнув солоноватым запахом моря. Речь атланта звучала протяжно, низкий монотонный голос
не выражал никаких чувств.
- Меня никто не спрашивал об этом...
- Я спрашиваю тебя. - Артаванская Сокровищница слегка подняла руки, словно
привлекая к себе внимание.
- Кто ты?
- Меня зовут Авездра.
Их разделяло расстояние в полсотни шагов, однако атлант смотрел сверху и взгляд его
блуждал по склонам гор намного выше ее головы, словно отыскивая источник звука, как
отыскивают его слепые.
- Я здесь, Космомысл! - она еще выше вскинула руки. - Звучание твоего имени
напоминает мне сакральный язык, на котором жрицы Астры произносят заклинания.
Наконец, глаза его остановились, но прошло более минуты, прежде чем он ответил на
арварском, таком знакомом императору наречии:
- Мое имя означает Свет Полунощной Звезды.
- Никогда не видела этой звезды на небосклоне, - проговорила Авездра, тоже перейдя
на язык варваров. - Но мой народ почитает ее выше, чем иные звезды.
- Полунощная Звезда светит лишь в полунощных странах, - ответил атлант и поднялся
еще на одну ступень, до предела натянув цепи.
- Там живут такие великаны, как ты?
- Нет, там живет мой народ, называемый арвары.
- Ты бог арваров?
- Я исполин из рода Руса и всего лишь внук Даждьбога.
- Внуки Даждьбога бессмертны?
- Они были вечными, когда жили на Родине Богов. Но сейчас арвары смертны.
- Почему же ты достиг возраста, когда начинается бессмертие, и остался юным?
Атлант замолчал, чуть ослабив цепи, и император ощутил внезапный прилив
беспокойства: только в этот миг он вдруг осознал, с какой надеждой вслушивается в арварскую
речь, одно звучание которой прежде вызывало в нем жгучую ненависть. Сейчас же, пребывая в
некоем отрешении от реальности, он испытывал странное, необъяснимое чувство
перевоплощения, будто не атлант говорит с Авездрой, а он, Юлий. И это он бессмертный и уже
двести лет прикован в каменоломне!
- Отчего же я молчу? - беспомощно спросил император.
- Ты не знаешь этого языка, август, - напомнил о себе консул. - Они разговаривают на
арварском наречии. Оно трудно для восприятия на слух. Еще труднее воспроизвести его. К
сожалению, не могу перевести и лишь догадываюсь...
- Не нужно переводить.
- Кажется, Артаванская Сокровищница говорит о вечности, - все же сообщил Лука и
умолк под взглядом императора.
Тем временем Авездра сделала несколько мелких шажков вперед, путаясь в своих
одеяниях.
- Не отвечай, если не хочешь, - проговорила она. - Я пришла сюда не для того, чтобы
узнать тайну твоего бессмертия. Мне хотелось увидеть чудо. И наконец-то моя мечта
свершилась.
- Разве может быть чудесным человек, прикованный к скале?
- Я дам тебе волю.
- Но я не лишен воли. У меня нет свободы.
- Я выкуплю тебя, и будешь свободен! Нет, ты уже свободен! Эй, мои воины! Подайте
оружие Свету Полунощной Звезды!
Слуги сняли вьюк, притороченный к верблюду, развернули его и достали исполинский
меч. Взявшись вчетвером, они поднесли его к рудоспуску - докуда доставали руки раба, и
остановились, не смея поднять глаз. Хозяин каменоломни сделал слабое движение вперед,
будто бы желая воспрепятствовать им, но лишь взглянул на молчаливого императора и сник.
Атлант отпрянул, но в следующий миг рванул наручные цепи так, что звенья их,
разорвавшись, со звоном посыпались на дно каменоломни. Он схватил меч за рукоять и лезвие,
поднес к лицу и вдруг возвысился, словно на глазах вырос еще на голову.
- Меч Краснозоры, - негромко вымолвил раб. - Он вернулся ко мне, как сон...
- Это я вернула тебе меч вместе со свободой, - напомнила о себе Артаванская
Сокровищница.
- Кто ты? - не сразу спросил атлант.
- Дочь Артаванского царя Урджавадзы.
- Никогда не слышал о таком царе и таком царстве. Назови мне имена своих богов.
- Назову... Но так, чтоб услышать их мог только ты.
Не выпуская меча, он протянул к ней левую руку и положил на землю, раскрытой
ладонью кверху.
- Подойди и встань сюда.
Чуть помедлив, Авездра приблизилась к ней и по пальцам, словно по ступеням,
маленькими шажками взошла на ладонь, как на подиум, а император непроизвольно сжал в
кулак свою правую обезображенную руку, будто это в его ладони оказалась Артаванская
Сокровищница.
Атлант же поднес ее к своей груди и склонил голову, чтобы Авездра могла дотянуться до
его уха. Она произнесла всего несколько слов, после чего атлант отвел руку, подержал ее перед
собой, воззрившись на царевну, и опустил на землю.
- Коль так, - промолвил тихо, - чье вы творение? Или порождение?
- Мы творение войны, - отозвалась Авездра и, спустившись с ладони, знаком подозвала
посла.
Пестро разряженный воин, не дрогнув ни единым мускулом, даже когда его госпожа
летала по воздуху на ладони атланта, подбежал и склонился подобострастно. Император
услышал лишь обрывки фраз незнакомой, гортанной речи народа македон, звучащей из уст
Авездры грубо и громко, как воинские команды, и понял, что Артаванская Сокровищница
диктует воину что-то резкое, властное и не приемлет никаких возражений.
- Август? Цезарь? - консул вдруг заслонил собой Авездру. - Ты слышишь меня?
Юлий молча оттолкнул его, однако Лука позволил себе невероятное - дернул
императора за тогу.
- Опомнись, Юлий! Царевна приказывает купить раба! Я хорошо знаю язык македон!...
- Авездра в моих руках! - он возмущенно вырвался. - Как ты смеешь касаться меня,
плебей?
Консул отпрянул, потряс головой и заговорил отрывисто:
- Она отдала меч! Если купит раба... Приданое уйдет в карманы... Владельца
каменоломни... Сокровища, которые должны принадлежать тебе... Они несметны... Корабли
настолько тяжелы... Особенно один сундук на пентере! Его иногда выносят на палубу и снова
убирают...
- Сокровища будут принадлежать мне, - клятвенно произнес император, заставив
комита оборвать свою речь на полуслове. - Теперь все будет принадлежать мне. Я исполнил ее
каприз! Я исполнил ее желание! Она призналась в этом! Она сама сказала - я узрела чудо!...
Лука отступил.
- Август?... Ты знаешь язык варваров? Ты говоришь на арварском наречии! Я не
понимаю ни слова!... Но все равно, послушай меня!
Император хотел ответить ему, что сегодня же Авездра перешагнет порог дворца, но
замер, ибо вдруг услышал со стороны язык своих мыслей.
- Мои люди ведут неусыпное наблюдение! - не унимался консул. - Верблюды и корм
для них только на одном корабле... На остальных по одному... Поставлены для отвода глаз...
Приданое находится на всех трех судах... В том числе и на царской пентере... Там есть что-то
таинственное! Непостижимое! В этом тяжелом сундуке!... Ночью он светится сам по себе!...
Подумай, август! Зачем отдавать этому прощелыге то, что завтра возьмешь ты?!...
4
В начале осенней ярмарки, когда у пристани и ладьи не втиснуть между кораблей, ранним
утренним часом с колокольной башни старой крепости сам собой сорвался камень и, павши на
причальную мостовую, разлетелся брызгами, словно капля воды.
Град Гориславов тем предрассветным временем еще почивал, ни ночной, ни корабельной
стражи не было, и потому никто не видел, как вслед за этим камнем шестисаженная стена,
выходящая к морю, чуть дрогнула, потом зашевелилась снизу доверху, словно живая, в единый
миг утратив связующую силу, и медленно осыпалась, как песок, вместе с башней и остатками
морских ворот.
Ни треска, ни грохота при этом не возникло. Густым белым облаком взметнулась
невесомая пыль, слегка всколыхнулась прибрежная земля вкупе с пристанью и кораблями,
испустив в море волну по всей длине крепости, натянулись и ослабли многочисленные чалки да
раскатились, будто горох, мелкие валуны.
Когда же рассвело и на пустую ярмарочную площадь пришли государевы мытники, то
вместо стены увидели только саженной высоты островерхий вал из камня да белесую пыль, еще
висящую в неподвижном воздухе. Их взорам открылось утреннее туманное море, гостевой
причал с кораблями, постоялые дворы с тысячами повозок и даже стада коней, пасущихся в
лугах на другой стороне затона - все то, что раньше заслонялось ветхой крепостью.
Стольный град, будто река в половодье, давно выплеснулся из тесноты стен, разлился
вширь и поднялся ввысь, на холмы. Крепость с трех сторон давно разобрали на камень, и
оставалась только эта ее часть, образующая всего лишь четвертину круга, ибо старый город, как
и все арварские города, повторял очертания солнца. Зато последний остаток стены был самым
высоким и мощным, хотя давно оборонял только ярмарку, да и то от холодных морских ветров.
Вечевой колокол с башни давно был снят и перемещен на вечевую площадь в середину нового
города, от которой во все стороны лучисто разбегались улицы; на башне же с наступлением
сумерек зажигали мореходный светоч, но лишь в ненастную погоду, поскольку в ясную
припозднившимся кораблям достаточно было и городских огней на холмах, освещавших
ночные улицы Горислава Великого - так теперь именовался стольный град парусья.
Ни шорох оплывшей стены, ни сотрясенье земли не достали княжеского двора на холме,
однако Белояр пробудился с тревогой и, не вставая с ложа, прислушался к тишине дворца. И уж
был готов кликнуть отроков, чтоб спросить, не случилось ли чего, но вспомнил вчерашнюю
радость, в единый миг взмолодившую дух.
А вчера с купеческими кораблями вернулся сын Годислав, дюжину лет бывший в учении
на Светлой горе. Отсылал наследника несмышленышем шести годов от роду - явился ученый
и достойный муж, коего хоть ныне на престол сажай да ступай на покой...
Умиротворенный сей мыслью, Князь бы снова заснул, да несмотря на столь ранний час, в
опочивальню пожаловал Закон Путивой, настолько встревоженный, что и дверь за собою не
затворил, сразу к ложу и свечою посветил.
- Проснись, Великий Князь! Белояр прикрылся ладонью от света.
- Что приключилось?
- Стена обрушилась!
- Какая стена?
- Крепостная, что у пристани!
- Придавило кого?
- Придавить не придавило, да недобрый это знак!
- Должно быть, изветшала, - облегченно мо
...Закладка в соц.сетях
