Жанр: Фантастика
Арвары 2. Магический кристалл
...ожил на ее глазах, встал и пошел...
- Да, пожалуй... Но он сгорел, едва мы покинули мавзолей. Сенатор показал горсть
пепла...
- Неужто, август, ты поверил в это? Я убежден, мумию он надежно припрятал до лучших
времен, а тебе предъявил счет. Если Роман не возьмет сторицей все, что потратил на империю в
ее трудный час, он не олигарх. Жертвенность - удел личности благородной и сытой от
рождения. Испытавшего голод невозможно насытить, даже если запечь его в хлеб. Вот почему
менее опасны варвары, нежели элита империи, познавшая это низкое чувство...
- Он всего лишь намеревается предъявить счет, - перебил его размышления
император. - И его старания пойдут нам на пользу, коль телеги не сцепляются осями. Я
уверен, магический кристалл находится на одном из кораблей Артаванской Сокровищницы.
Комит покосился на блюдо с жареной бараниной и брезгливо отвернулся.
- Магический кристалл... Ты тоже ищешь заморское чудо, август?
- Я ищу путь спасения империи.
Юлий еще раз всмотрелся в своего комита и неожиданно узрел причину воспаленного
взора: пропыленный и обоженный солнцем тучный Антоний напоминал не придворного, а
кондуктора, коему в посевную весеннюю пору приходилось целыми днями объезжать нивы,
наблюдая за работой рабов.
На лице его читалась смертельная усталость.
- Каким бы ни был предъявленный счет, он, как и мертвец, не удивит Артаванскую
Сокровищницу, - вдруг обреченно проговорил комит. - Тем паче, не заставит войти во
дворец и принести кристалл, если он и в самом деле на одном из кораблей. Она с
удовольствием заплатит за свое озорство...
- Пусть заплатит. Это лучше, чем потерять все!
- Ты ничего не потеряешь, август, ибо я нашел то, чего так жаждет царевна и что
заставит ее проявить чувства. Благодаря чему ты получишь в приданое не только сокровища и
живой огонь, но и все Артаванское царство. И спасешь империю.
- Говори же скорей, Антоний!
- Я отыскал живого атланта, - как-то нехотя и натуженно сообщил комит. - Полагаю,
он вызовет трепет у Артаванской Сокровищницы.
- Живого?...
- И не только живого, август, но молодого, можно сказать, юного.
Император потускнел.
- Я ожидал большего, Антоний. Вряд ли можно удивить ее атлантами. Хоть мертвыми,
хоть живыми и юными...
- Он бессмертный.
В первый миг это никак не тронуло сознания, ибо в голове было много сиюминутных и
скоротечных мыслей: на причале, возле кораблей Авездры, выстроился караул префекта города,
и сам он, не к месту и не к случаю обряженный в белую тогу, встал возле сходен.
И вдруг отяжелевший взор комита заставил Юлия сосредоточиться на его последних
словах.
- Мне сорок семь лет, август, а я уже старик, - с несвойственной ему безысходностью
вымолвил Антоний. - Тебе двадцать девять, но ты прожил большую половину жизни. Сегодня
я зрел человека... Впрочем, человек ли он? Бессмертие - привилегия богов...
- Сколько же ему?
- В это трудно поверить... Но я сам видел свидетельство времени. Договор
купли-продажи, подтвержденный нотариусом... двести лет назад. Все, что связано с
собственностью, у нас священно и потому вечно. Вот только жизнь коротка...
- Погоди! Но мумии атланта тоже двести...
- Нет, это не ожившая мумия. Атлант никогда не умирал.
- Хочешь сказать, он был кем-то куплен как невольник?
- Да, он раб. Только бессмертный раб. Звучит невероятно, но это так. Он пережил не
одно поколение хозяев, успевших родиться, вырасти, возмужать и умереть. И если бы только
пережил! Он не постарел ни на один год, оставшись юным!... Более всего на свете потрясает
время, август, и я сегодня ощутил его чудесную природу. Еще в детстве я смотрел на старые
деревья и думал, они видели мое рождение и увидят мою смерть, оставшись стоять под
солнцем, как стояли. И мне становилось так обидно, что я плакал и взывал к богам! И
вопрошал, как же так? Я - человек! Мое тело сложнее и искуснее, чем древесина, я разумен,
способен к созиданию, к творению вечного! Почему же все это погибнет и превратится в тлен,
когда твердое, бездушное дерево останется живым и зеленым?.. Сейчас я стар, и у меня нет
слез, но хочется плакать от радости. Лишь одно прикосновение к бессмертию, возможность
лицезреть его, способны всколыхнуть самое огрубевшее и опустевшее сердце, август. Вот он,
магический кристалл!
Юлий помнил Антония свирепым, когда верные императору когорты заливали мостовые
кровью возмущенных свободных граждан Ромея; знал глубоко подавленным и удрученным,
когда предали ближайшие сторонники, а за три часа до назначенной казни нашел его
спокойным и мужественным. Видел будущего комита в тяжелый час поражения, когда его
легионы бежали под натиском варварских полчищ, и в торжественный момент победы возле
Эсквилинских ворот - нигде и никогда он не терял присутствия духа и суровой, отважной
злости героя.
И только сейчас Юлий вспомнил, что ни разу не видел, как этот человек выражает радость
и восхищение, когда он испытывает счастье.
Судя по мальчишеской, отвлеченно задумчивой улыбке и остекленевшему взору,
наступил этот невиданный миг.
- Почему же до сей поры о живом атланте никто не знает? - осторожно спросил
император, дабы не потревожить состояния Антония.
- Что? - комит будто проснулся. - А много знали о мертвом? Тем более мумия
когда-то хранилась в регии... Когда мы думаем о хлебе и победах, но не получаем ни того, ни
другого, становимся нелюбопытными. А чужие старые победы нас не вдохновляют, напротив,
вызывают ненависть! И мы продаем то, что хранилось в музеумах... Все это длится третий век,
наши думы и надежды уже становятся бессмертными, август. Чудесным для нас стал бы союз с
Урджавадзой и поражение персов магическим кристаллом. А истинным чудом - победа над
северными варварами!.. Что нам некий плененный двести лет назад исполин, проданный в
рабство? Даже если он необычного, великого роста?... Когда мы уже забыли о самом
императоре Марии, пленившем его!... Мы ценим прошлую славу, когда ощущаем блеск и
величие империи. Когда же видим нищету, перекладываем вину на своих предков.
Полицейский караул, пришедший на пристань вероятно для того, чтобы исполнить
судебное решение, стоял не шелохнувшись и более походил на почетный. Префект города все
еще пребывал перед сходнями, даже не сделав попытки подняться на корабль. И к нему никто
не выходил: будь такая заминка на театральных подмостках, публика давно бы уже освистала
незадачливых актеров.
Но император наблюдал за всем этим безучастно, поскольку сознание сейчас было
приковано к иному.
- Как же ты узнал о живом и бессмертном варваре?
В другой раз Антоний непеременно бы подчеркнул свой неимоверный труд во благо
империи, дабы выгодно отличиться от консула - сейчас комит забыл и о соперничестве.
- Сегодня утром случайно встретил знакомого фискала. Он тяжбу ведет с хозяином. В
наших законах нет указания, как брать налоги за бессмертных рабов. Тем более, если раб -
атлант...
- Фискалы знали о нем?
- На то они и фискалы...
- Если ты обернулся в один день, значит, он недалеко от Ромея?
- Он высоко... В горах. Император излишне засуетился.
- Тогда немедля в путь! Я выкуплю его и приведу во дворец! И тогда Авездра
перешагнет мой порог!
Комит остался неподвижным, как размякшая и оплывшая куча глины.
- Я хотел это сделать, август... Хотел войти к тебе и сказать - подними выше меч,
Юлий... Но я, старый и опытный воин, не сдержал чувств. Думал, у меня их больше нет... Но
взирая на этого юного и бессмертного человека, прикованного цепью, ощутил восторг! Коего
не испытывал даже после побед!.. И тогда мой разум озарило... Да человек ли это?! Последние
двадцать лет его не кормят и дают только воду, но он живет и еще выполняет тяжелую
работу!... Я не сдержался, август. Хозяин в тот же час узрел, что я хочу купить не раба, а чудо
света. И назвал мне цену...
- Он что же, безумен или слеп? И не знал, кого держит на цепи?
- За несколько поколений атлант стал привычен. Как мы привыкаем к вечным деревьям,
к горам. Рождаемся и умираем, а они стоят...
- Кто хозяин?
- Один грек, владелец небольшой каменоломни. Его имя ты никогда не слышал -
Минор. Его знают зодчие и скульпторы. Они всегда изумлялись, как этому греку удается
добывать огромные глыбы мрамора без единой трещины и изъяна...
- Сколько же он затребовал?
- Нищета лишает человека всякой разумности. Сейчас никто не покупает мрамор,
поэтому грек хочет заработать на этом один раз и много. Он будет питаться травой, но
подождет. У него товар бессмертный, как камень...
- Так сколько?
- В твоей казне, август, нет и половины того. А нужно выдавать жалованье легионам и
еще заплатить за медь, потраченную на колосса. Хотя, колосса уже не существует...
- Поеду сам!
- Увидев тебя, август, этот Минор еще выше поднимет цену, ибо раб - его священный
доминий.
Представление на пристани закончилось, так и не начавшись, караул развернулся и,
соблюдая строевой порядок, направился улицей, подготовленной для проезда Артаванской
Сокровищницы. Император уже готов был сказать, что коль скоро хозяин не платит налогов со
своего доминия и ведет тяжбу с фискалами, то можно попросту реквизировать раба в пользу
империи, но глядя на ушедшего ни с чем префекта города, с подступающей тошнотой и
отвращением ощутил немощность власти, утратившей силу вместе с божественностью.
И от внезапного приступа собственной слабости закружилась голова, дрогнули колени.
- Тогда возьму силой, - проговорил он и бессильно опустился на мраморную скамью.
- В тот же час рухнет все, что мы еще называем империей, - вымолвил комит. - И ты
вместе с ней, как колосс. Если не будешь похоронен под ее обломками, то тебя изрубят на
части. В любом случае империя станет самой великой могилой, когда либо существовавшей на
земле. Тебя не спасет даже магический кристалл, по слухам, способный дать его обладателю
божественное начало...
- Скажи мне, что я должен сделать, Антоний?
- Прежде услышь меня, август.
- Я слышу!
- Этот бессмертный юноша... Он не человек. Он - бог варваров! Марий пленил их бога!
Уже не первый раз за последние дни в присутствии Юлия произносили это имя, которое
вызывало не просто неудовольствие, что комит презрел негласное правило, восхваляя перед
ним другого императора; одно упоминание о Марии сейчас привело его в бешенство.
- Да он был бездарным стратегом и никчемным императором! Он не выиграл ни одного
сражения! И при нем скифы отбили Танаис и взяли себе все северные земли, прилегающие к
Понтийскому морю! За которые теперь бьются мои легионы!.. Своими интригами с федератами
он подорвал былую мощь ромейской империи! Он впустил орды диких обров в наши северные
провинции! С него началось то, что мы вынуждены исправлять сегодня! И терпеть унижения!...
И все-таки он не мог назвать сейчас самой главной причины, по которой таил обиду на
императора Мария, двести лет назад сдавшего город Танаис варварам. При одном упоминании
этого имени у Юлия дергалась и приходила в неуправляемый трепет правая рука, будто ему
снова отсекали большой палец. Возле этого проклятого города, еще будучи декурионом
конницы, он попал в засаду и был пленен. Скифы не продавали своих пленных в рабство, и
Юлия миновала эта позорная участь, однако степные варвары придумали иное унижение:
всякий, кто хотел освободиться и вернуться на родину, обязан был за один год выучить их
дикий язык, после чего пленнику отрубали большой палец на правой руке вместе с суставом,
чтоб он никогда не смог держать в ней тяжелого оружия либо натянуть боевого лука, и
отпускали.
Юлий очень хотел вернуться в Ромею, чтобы прийти потом и отомстить за себя, поэтому
выучил варварский язык и лишился пальца. И теперь он менее всего опасался, что взойдя на
престол, может получить прозвище Беспалый (а так его иногда называли), напоминающее ему о
поражении и пленении, тем паче, вовсе не расстраивался из-за руки, которая теперь походила
на длинную обезьянью лапу; страшнее было другое: подлые и коварные скифы неожиданным
образом внесли тайную, заразную болезнь в его сознание, и в минуты сильного душевного
волнения, будь то горечь разочарования или радость победы, он внезапно забывал латынь и
незаметно для себя говорил только на этом навязчивом варварском языке.
Он научился блестяще владеть оружием, вкладывая его в левую руку, но что бы он ни
делал, не мог избавиться от изуродованного болезнью разума и был вынужден в любой
ситуации скручивать себя, как скручивают жесткий канат баллисты, дабы сдержать всякие свои
чувства. Никто, даже самые близкие, не знали об этом пороке (по крайней мере, он так считал),
поэтому и радость и гнев Юлий выражал холодно и равнодушно, втискивая себя вместе с
чувствами в доспехи бесстрастия, словно катафрактарий, замыкающий себя в броню вместе с
лошадью.
- Ты кричишь, август, - промолвил тихо Антоний, заставляя императора
прислушиваться. - А значит, ты сейчас слаб. Неужто я ошибся в тебе? И ты совсем не умеешь
переживать временные неудачи?.. Выпей хотя бы вина, коль сейчас нечего больше вкусить, что
подняло бы твой дух и усмирило мятущееся сердце. Может, тогда откроется слух?... Да, август,
было время, когда императоры покоряли не только целые народы, но и пленяли их богов.
Митра, коему ты втайне поклоняешься, чьим богом был изначально?.. А что же ныне? Ты не
можешь покорить земную женщину, стоящую у твоего порога. Ты не в силах заманить ее в свой
дом, ибо не испытываешь тех чувств, на которые самые гордые царевны летят, как бабочки на
огонь. И хотят быть плененными!... Душа Авездры так же пуста и слепа, как и твоя. Но она
ищет чуда и жаждет увидеть его.
Голос обезоруживал, а непривычное взгляду, отрешенное и вместе с тем возвышенное
состояние комита прилипало к лицу и рукам, как прилипает незримая паутина в темных и
запущенных углах дворца или дикий варварский язык - к сознанию.
- Мы уже слишком долго ищем себе богов, покровительствующих нашим деяниям, но не
чувствам, август. Империя погибнет от того, что священным стал доминий, но не то, что
наполняет нас неожиданной, поистине божественной силой! Я говорю не о любви к женщине
- о человеколюбии. Мы давно перестали любить женщин и видим в них лишь орудие для
удовлетворения своей похоти. Но мы еще и утратили добрые чувства к человеку, как существу
божественному!
- О чем ты говоришь? - страшась своего шепота, спросил Юлий.
- Я говорю о божественном чувстве, сквозь которое, как сквозь магический кристалл, мы
познаем мир. Сегодня я увидел в этом юном атланте бога, которого считают рабом и содержат
на цепях. Идите к нему и спросите, отчего он, рожденный смертным, стал вечным!...
3
Он ждал утра со страстью и страхом, пожалуй, во много раз большими чем тогда, когда
ожидал исхода переворота возле Эсквилинских ворот. Тогда он рисковал лишь собственной
головой да судьбами немногих своих сторонников, которые открыто выступили на его стороне
и которым в случае неудачи грозили только тюрьма или рабство, но не смерть. Однако
молодого магистра конницы Юлия сначала поддержали легионы, затем народ, и все вместе они
побудили к действию сенаторов и приближенных императора. Префекту претория Антонию
оставалось лишь войти к правителю в палаты, высказать сожаление и нанести один удар
коротким мечом.
По крайней мере, так было записано в анналах...
Он ждал утра и как в тот раз прислушивался к тишине ночного дворца, хотя знал, что не
будет больше тяжелой, хромающей поступи комита, а значит, и доброй вести. Стратег Антоний
лежал в нижнем дворце Флавиев, туго запеленутый в белую ткань и уже приготовленный для
погребения в родовой усыпальнице. Старый полководец, знавший лишь войны и перевороты,
послуживший трем императорам и оттого не умевший ни смеяться, ни радоваться, умер с
мальчишеской улыбкой и восторженными глазами, которые никак не закрывались, пока на них
не положили тяжелые монеты и не перетянули шелковой лентой.
После внезапной кончины комита император прогнал всех, и несколько часов никто не
смел подойти ближе перистили внутреннего двора, опасаясь вызвать незаслуженный гнев.
Когда же сумрак отступил и невидимое солнце подсветило вершины Апеннин, Юлий вспомнил
родной латинский язык и перевел дух, словно не дышал всю ночь. И ощутил облегчение. Этот
свет на горах вдруг стал манить и притягивать взор, как тогда, когда молодой Юлий сидел в
темнице преторианской когорты военного лагеря и ждал своей участи. Даже тоска была
знакомой: то щемящей и обливающей сердце горящей смолой разочарования, то холодной,
будто змея, заползшая под тунику.
Что огонь, что лед порождались одним и тем же вопросом, от которого содрогалась душа:
зачем я это сделал?!..
Он никогда бы не взбунтовался сам и, тем более, не поднял мятежа, если бы в сознании с
раннего детства не сидела эта проклятая мысль, зароненная отцом и выжегшая таинственное
тавро. После его рождения отец позвал бродячих авгуров, которые расчертили жезлом небо и
стали предсказывать судьбу по тому, как в этот день над Неаполем летали птицы. И нагадали,
что новорожденный будет сначала императором Ромеи, даже если не пожелает этого. А потом,
пройдя сквозь тернии, он станет править всем миром! И еще предрекли, что поднимут его на
божественную высоту чужие крылья, и враги станут друзьями, и все, от мала до велика, будут
превозносить и прославлять Юлия, начиная с возраста двадцати пяти лет, потому как всякая
птица сегодня летит в сторону Ромея, издавая крики восторга и не роняя ни единой капли
экскремента!
В тот день и в самом деле вся пернатая голодная тварь устремилась к столице, поскольку
под ее стенами закончилось междуусобное сражение и лежало множество трупов, которые
некому было убрать. И авгуры щедро нагадали императорство и высшую власть над миром
всем новорожденным Неаполя, доброй сотне младенцев светил престол цезаря, и это нельзя
было считать ложью, ибо в то время императоры менялись так часто, что каждый смог бы
обрядиться в пурпурную мантию.
Возросший Юлий не хотел, но подспудно ждал рокового возраста, но ничего вокруг не
происходило такого, что смогло бы взметнуть его из трофейного скифского седла на престол.
Однажды он увидел бунтующую толпу легионеров, несколько месяцев не получавших
жалованья. Наемники собирались каждый день за частоколом летнего лагеря и порывались
двинуться в Ромей или хотя бы под его стены, чтоб быть услышанными, но не находилось
офицера, свободно изъяснявшегося на латыни или греческом, который бы смог объяснить, что
требуют обиженные: легион состоял из мавританцев, нумидийцев, корбудодов и даже айвайцев,
язык которых вообще не переводился на другие языки.
Что толкнуло к ним магистра конницы, где жалованья никогда не задерживали, Юлий и
сам не знал, скорее всего, простое любопытство, но вся эта черная толпа окружила его и под
восторженные возгласы понесла в сторону Ромея. Вначале он даже сопротивлялся и хотел
вырваться, но по пути к столице из летних лагерей, завидев бегущих легионеров, начали
присоединяться другие, и это неожиданно вдохновило его. Ко всему прочему, он увидел в небе
стаи птиц, спешащих к будущей поживе, и понял, что настал час, предсказанный авгурами.
Когда голодная пешая толпа приблизилась к стенам столицы, он один сидел на коне,
ощущая за спиной целую армию, дышащую ему в затылок. Однако же префект города схитрил,
заманив Юлия и еще несколько десятков офицеров в крепость будто бы для переговоров, где их
ждала преторианская засада. Бунтарей заключили в подземелье, а обезглавленную разноязыкую
толпу легионеров разогнали всего одной гвардейской когортой.
И вот, сидя в одиночке с единственным малым окошком, Юлий каждое утро ждал казни и
в последний раз смотрел на солнце, всходящее за горами, но так и не увидел его, поскольку,
едва осветив вершины, оно тут же скрывалось из виду, заслоненное толстой стеной. Ни один
звук не доносился снаружи, и затворник не знал, что уже несколько дней под стенами Ромея
бушуют толпы разгневанных легионеров, скандируя его имя, а в самой столице префект
претория и будущий комит Антоний усмиряет толпы народа, громящие форумы и лавки.
То обливаясь потом, то дрожа от холода, Юлий испытывал одно желание - чтоб к нему
кто-нибудь пришел. Пусть даже надзиратель, дабы назвать час казни. За дверью, однако, была
полная тишина.
Измученный ожиданием, после бессонной ночи, в тот роковой предутренний час он
толкнул дверь и обнаружил, что она не заперта, а в коридоре брошено оружие бежавшей
охраны...
И сейчас было то же самое нестерпимое желание, но приближенные все еще прятались
среди колонн, и скорее всего это они впустили первым посла Артаванской Сокровищницы. Как
всегда самоуверенный, важный и пестрый, он станцевал приветствие, после чего распустил
павлиний хвост.
- О, превеликий и всемогущий, - сказал он, не скрывая насмешки. - Прекрасная
луноликая Авездра не смеет больше злоупотреблять твоим гостеприимством. Вели убрать
корабли с нашего пути и снять цепи в устье Тибра. По обычаю македон несравненная дочь
Урджавадза пожелала уйти из твоей столицы мира с первыми лучами солнца.
- Пусть Авездра даст мне третью попытку явить ей чудо, - прямо попросил император.
- Первое твое чудо было медным, второе - мертвым. Каковым же будет третье?
- Я покажу дочери Урджавадзы живого бога. Посол перевел взгляд под свод колоннады.
- На небесах довольно красот и прелестей. Божественное очарование звезды Востока
достойно их, но это путешествие придется отложить, ибо дочь царя царей еще не насытила
земных, жаждущих прекрасного взоров.
- Третье чудо существует не на небе, а только высоко в горах.
- В чем же суть божественного в твоем живом боге, о, премудрейший цезарь, если он на
земле?
- В бессмертии.
Благодарная улыбка не сходила с уст посла.
- В твоей провинции Египт, о, всемогущий и владетельный, мы лицезрели оракула, о
коем говорят, что он бессмертный. Но ему всего семьдесят два года, и он глубокий, дряхлый
старец.
Сколько живет на свете оракул, о котором говоришь ты, о превеликий цезарь?
- Он не оракул, он плененный бог варваров, проданный в рабство двести лет назад и до
сей поры оставшийся юным.
- Юный бог варваров? Император не удостоил посла ответом.
- Но должен предупредить, - помолчав, жестко сказал он. - Мой комит, взглянув на
него, сегодня ночью скончался с улыбкой на лице. А я не помню, чтобы он когда-либо
улыбался.
Гримаса нарочитой вежливости посла медленно разгладилась, отчего взор дипломата стал
похож на взгляд стреляющего лучника.
- Передам твою просьбу, - почти бесцветно вымолвил посол. - Но если взойдет
солнце и ты не увидишь верблюдов на пристани, открой дорогу в море, о благородный и
великодушный цезарь.
Вздув на себе шелковые перья, он удалился с царским достоинством.
Император метнулся к перистили, где прятались приближенные, крикнул в пустоту:
- Где префект города? Позовите префекта!
Когда префект явился в сопровождении консула Луки, император стоял в колоннаде и
неотрывно взирал на корабли и восходящее солнце. Столичный градоначальник, облеченный
полицейской и судебной властью, был сильно смущен и подавлен.
- К сожалению, городской страже не удалось отыскать лиц, свергнувших колосс, -
доложил он. - Достоверно установлено, что изваяние разрублено на части и продано
скупщикам цветного металла. Я лично провел проверку и не нашел оснований изъять у них
медь. Они добросовестные приобретатели. Ведется розыск похитителей в среде люмпенов...
- Ты предъявил иск? - коротко спросил Юлий.
- Кому, ваше величество?
- Артаванской царевне! - закричал император. - По жалобе олигарха!
- Судебная коллегия не нашла на то оснований, - обреченно вымолвил префект.
- У сенатора Романа сгорела мумия, являвшаяся его законной собственностью.
- В мавзолее олигарха есть следы пожара, ваше величество. Но причина его не
установлена. Тем более, не установлена причастность к нему лиц, накануне входивших в это
помещение.
Утренний ветерок играл шелком, развешанным на снастях, словно белье на просушку, и в
глазах рябило от пестроты.
- Я сам видел, как дочь Артаванского правителя совершала таинственные ритуальные
действия возле ног мумии, - заявил император. - Достаточно моего свидетельства?
В прошлом префект дважды назначался консулом, некоторое время был куратором в
сенате, отличался смелостью, решимостью и свой нынешний пост получил благодаря тому, что
призвал сенаторов поддержать Юлия, сидевшего в темнице. Искушенный властью, близостью к
императорам и обыкновенно уверенный в себе, он выглядел сейчас напряженным и даже
перепуганным.
- Действием, приведшим к возгоранию собственности олигарха, могло бы считаться
поднесение горящей свечи, факела или иного источника огня. - тупо забормотал он. -
Простым держанием рук, ваше величество, даже совсем близко, ничего поджечь невозможно.
Закон не содержит положений, рассматривающих иные причины воспламенения, как-то:
колдовство, чародейство или заклятие.
Юлий испытывал чувство, будто префект пеленает его в белую, плотную ткань, как
недавно пеленали умершего Антония. Он ощущал это всякий раз, как только дело касалось
хитросплетений ромейского права, созданного не для того, чтобы найти истину, а чтобы
надежнее ее спрятать. И если потребуется, вообще растереть в пыль жерновами словес и
растворить без остатка, как это делают эскулапы, приготавливая из одних и тех же камешков
снадобье от разных болезней.
Он не мог сейчас рассказать о магическом кристалле, с помощью которого Авездра,
скорее всего, сожгла мумию, поскольку не знал и не представлял себе, как выглядит, в чем
содержится этот таинственный кристалл и каким образом им можно воспользоваться.
- Зачем же ты вчера приходил к причалу с караулом? - словно выпутываясь из повязок,
спросил Юлий.
- Чтобы принести извинения, ваше величество. Это предусмотрено законом, если
обвинение в умышленном нанесении ущерба, а равно поджоге или порче доминия иным
способом, не состоялось. И дабы избежать встречного иска...
- Дочь Артаванского царя приняла извинения?
- Нет, ваше величество, - префект оконч
...Закладка в соц.сетях
