Жанр: Эзотерика
Как стать магом 1-3
...Да, да, я слушаю, — остановился Корщиков у двери.
— Когда я смогу получить негативы этой книги?
— Если вы хотите побыстрее...
— Если можно, то лучше — быстрее, — обрадовался я про
себя такой близкой и действительной возможности прикоснуться к
чему-то невероятному.
— Меня две недели не будет на работе, — отгулы, --
сказал Корщиков. — Вы можете, если хотите, зайти ко мне домой,
ну, хоть завтра.
— Я согласен, — сказал я. — Как к вам добраться?
— Улица Ленина, тридцать три, комната двадцать два. Это
общежитие.
Я бегло записал адрес в блокнот, попрощался с Корщиковым,
и он ушел.
— Это очень мужественный человек, — тихо и как-то
особенно нежно произнесла Аня, и я понял, что Корщиков для нее
много значит. Она грустно смотрела мне в глаза и продолжала
говорить.
— Он жил на Кавказе раньше. Как-то на "Жигулях" свалился
в пропасть, получил несколько переломов позвоночника и прочие
повреждения тела. Занялся Востоком. Сам себя выходил. Только
вот рука осталась отпечатком той трагедии...
— Ясно, — задумчиво произнес я.
Аня предложила мне чаю. И тут меня словно осенило. Я
вспомнил, что Вика приобрела книгу "Возрожден ли мистицизм?" у
человека тоже в очках, одно стекло — треснутое... Хотя,
успокоил я себя, мало ли на свете треснутых очков!
* Часть третья И ВОТ *
В гостях
Дом 33 по улице Ленина... Я поднялся на второй этаж и тут
же поморщился: нет ничего противнее запаха сырого белья,
перемешанного с запахом борща! Общежитие...
Изо всех щелей на меня обрушились стуки, крики, хохот. Вот
и комната 22. Она оказалась в самом конце коридора. Я торопливо
постучал в белую замусоленную дверь, мне хотелось поскорее
скрыться за этой дверью. Я до ужаса ненавижу общежития! Я
всегда избегаю долго в них находиться. Все общежития у меня
ассоциируются с какой-то заразой, уж лучше снимать квартиру...
Общежитие — это же унижение, уничтожение самостоятельности,
творчества и человеческой личности! Здесь как нигде и никогда к
тебе лезут изо всех щелей, и ты можешь лезть в каждую щель, и
попробуй только закрой свою щель, не пусти! Ты станешь уже не
общим, и тогда... Ты сам уйдешь из общежития... Но это еще
полбеды! Из общежития можно уйти.. А вот если целая страна
является общежитием?! Планета?
Как назло, мне не открывали. Пришлось постучать еще и еще
раз. Я прислушался: за дверью послышалось то ли шарканье, то ли
возня... Я не выдержал и крикнул прямо в дверь:
— Саша, Корщиков! Это я — Сережа Истина, вчерашний
знакомый, — и я снова прислушался.
Щелкнул замок, дверь приоткрылась, послышался голос
Корщикова:
— Заходите.
— Что так долго? — спросил я. Мне хотелось спросить
весело, но у меня вышло громко и грустно. Тяжело перестраивать
свое настроение в единый момент, а надо бы научиться! В
общежитии без этого — не выжить!
— Т-с-с... Я задремал, — сказал Корщиков шепотом, --
сынишка еще спит, пожалуйста, тише...
Я протиснулся в комнату. Саша оказался передо мной в одних
плавках. Он осторожно прикрыл дверь и предложил:
— Проходите сюда, э-э, нет, лучше туда, в кресло у окна.
А я сейчас только умоюсь.
Кресло слегка поскрипывало, я приютился в нем потихоньку и
наконец-таки вдохнул свежего воздуха из открытого окна:
на-дышавшись, огляделся по сторонам. За разноцветной шторой у
входной двери шипела вода, а здесь, неподалеку от меня, на
распахнутом диване спал мальчик лет четырех с очень крупной,
как мне показалось, головой.
Вскоре из-за шторы появился раскрасневшийся Корщиков. Он
надел трико, порылся в книжном шкафу и, достав оттуда черный
пакет, протянул его мне.
— Вот, это Владимир Шмаков. Если не трудно, отпечатайте,
пожалуйста, экземпляр и для Ани, — попросил он.
— Конечно, отпечатаю, — сказал я и, приняв пакет,
спросил. — Когда мне вернуть эти негативы?
— Ну, я думаю, недели три хватит, чтобы все отпечатать?..
— то ли рассуждая вслух, то ли спрашивая, сказал Корщиков.
— Постараюсь уложиться, — заинтересованно определил я и
добавил, — хотя работы немало!.. Сколько всего страниц? --
заглядывая внутрь черного пакета, спросил я.
— Чуть более пятисот, — ответил Саша и сел напротив меня
на довольно расшатанный, жиденький, как этажерка, стул.
Мы заговорили врастяжку, с паузами, будто на разных
языках, как бы прислушиваясь к незримому переводчику, сидящему
между нами. Таинственные паузы вкрадывались в наш диалог, эти
паузы я тоже осмысливал, и даже, мне показалось, осмысливал не
меньше, чем сами слова Корщикова.
Я отложил черный пакет в сторону, на подоконник. Пауза
продолжала висеть между мною и Сашей.
— Отвратительное место общежитие, не правда ли? — сказал
Корщиков.
— Я бы сказал даже — мерзкое, — ответил я.
— Да, но, как бы оно плохо ни было, а только чем ни хуже,
тем лучше, — удивил меня Корщиков.
— Вы сказали: чем ни хуже, тем лучше? — переспросил я.
— Да, — подтвердил он.
— Но, тогда, Саша, позвольте вас не понять!
— Сосредоточиваться в безветрии, тишине и покое, — это
хорошо! — сказал Корщиков. — Но это такое непрочное умение!
От малейшего шороха может рассыпаться... Куда сложнее
застолбить свое внимание на чем-либо среди отвлекающей тебя
призрачности. Поверьте, в магии, например, это очень важное
обстоятельство.
— Ну, это в магии, а в жизни все, скорее, наоборот, --
возразил я. — Хотя, про себя, мне именно так и хотелось
думать!
— Одни говорят — магия, другие говорят — жизнь. В чем
разница? Суть одна. Названия — разные, — пояснил Корщиков.
— Ну, уж я не соглашусь с вами, что жизнь и магия — одно
и то же.
— Согласитесь или нет, от этого суть все равно не
изменится, — сказал Корщиков. Он абсолютно уверенно посмотрел
мне в глаза.
Все-таки пауза великая вещь! Ничего на свете нельзя делать
без пауз. А разговор без пауз — не разговор, а так,
информативное общение, и только... Я молчал с полминуты.
— Вы можете смело расспрашивать меня по своему
усмотрению, — предложил Корщиков.
— Вы знаете, — сказал я, — не люблю "вечера вопросов и
ответов".
— Понимаю, — кивнул Корщиков, — чувствуете
напряженность? Ну, что ж...
— Совершенно верно, чувствую!
— Тогда... Спрошу я. Можно?
— Спрашивайте.
— Хорошо... Что побудило вас заинтересоваться Шмаковым,
ну и так далее?
— Э-э... Как вам сказать... Мне порою кажется, что тяга к
необычному у меня в крови, она скорее неосознанная, чем
направленная, и больше символична, чем рассудительна... Здесь и
вера в Бога, и в приметы, ну и конечно же состояния восторга,
радости, таинственности, если хотите, — даже страха!
Корщиков улыбнулся, но как-то по-доброму, и эта улыбка
меня ничуть не смутила.
— Например, в детстве, — продолжал я, — каждое лето я
проводил у своей бабушки в деревне. Напротив ее двора жила
одинокая старая женщина — настоящая монашка! — баба Домна...
Она никогда в жизни не была замужем! Я часто бегал к ней в
гости, через дорогу, и подолгу засиживался за чтением Евангелия
и других священных книг. А рассказывала баба Домна так
интересно о жизни святых и Христа! Царство ей небесное, пусть
ей земля пухом будет... — я приумолк.
— Да... Впечатления детства, — медленно проговорил
Корщиков, — но это, — предрасположенность души, а в чем же
мелодика вашего интереса?
— Мелодика?
— Да, мелодика, — подтвердил Саша.
— Не так давно, — сказал я, — я узнал, что мой
двоюродный дед был колдун!
— Аня рассказывала мне об этом, — остановил меня
Корщиков.
Снова наступила пауза. Я раздумывал: говорить о Наташе или
не говорить?..
— Говорите, говорите! — возник неожиданно голос
Корщикова. Я удивленно посмотрел на Сашу:
— У меня создается впечатление, что вы даже знаете, о чем
я должен говорить! — сказал я.
Корщиков промолчал...
— Ну, хорошо... — решился я. — Понимаете, Саша, у меня
есть девушка. Божественно красива, неземная душа... Я люблю
ее... Мы познакомились во сне... А на другой день узнали друг
друга наяву, как старые знакомые!.. В этой истории я так
запутался.
— Не переживайте... Если вам суждено, — разберетесь, --
сказал Корщиков, — все зависит от вас самих. А раз началось,
значит — суждено!
Он смотрел мне в глаза совершенно спокойно, уверенно,
непоколебимо, а я только посматривал в его глаза, как бы
заглядывая на мгновения...
— У меня был друг, — продолжал я, — он давно умер, но
он приходил ко мне во сне и показывал, как они живут. Там я и
познакомился с Наташей.
— Так ту девушку зовут Наташа? — спросил Корщиков.
— Да. Ее зовут Наташа.
— Что ж, такое бывает, — определил он, и тут же, как-то
особенно оживившись, спросил: — Вы что-то хотели у меня
спросить вчера в лаборатории?..
— Да, я хотел попросить вас рассказать о Священной книге
Тота, — ответил я.
— О Священной книге Тота можно говорить часами, если не
веками. Ведь это — самая древняя книга на Земле!
Корщиков поднялся со стула, продолжая смотреть на меня.
Его правая рука неподвижно висела от плеча. Потом он сделал
несколько шагов от стула, постоял у книжного шкафа и снова
вернулся и сел на стул. Я молча ожидал...
— Мой экземпляр Священной книги Тота сегодня у приятеля,
но это не беда! Я перескажу вам кое-какие соображения по поводу
ее происхождения и значимости, основываясь на вступительном
слове Владимира Шмакова.
Саша помедлил еще несколько секунд... Я уловил в глазах
Корщикова такую выразительную силу и надежность, что мне
почудилось, будто эти глаза управляют его телом!.. И Корщиков
заговорил.
— Множество веков пронеслось над Землей. Но там, в
бездонном океане времени, среди всего смертного находится
один-единственный Памятник, великий Памятник!.. Кто поставил
этот Памятник и откуда он родом?! — никто на Земле не знает и,
возможно, не будет знать никогда... Все нити и дороги
человеческого познания за всю нашу планетную жизнь начинались
там, от этого памятника. В Европе этот Памятник известен под
именем Священной книги Тота — Великих Арканов Таро...
Корщиков говорил плавно, словно внушая мне каждое слово.
— Владимир пишет в своем Предисловии, что десятки веков
назад господствующая ныне Белая Раса на земле имеет этот
Памятник Божественной Мудрости от своей предшественницы, и что
это Божественное откровение определяет основу всех Посвящений.
Его сущность усматривается в каждой религии. Поверьте, Сережа,
что это так, — добавил Корщиков. Он опять поднялся со стула,
порылся в каком-то чемодане, извлек оттуда общую тетрадь в
зеленой обложке, снова сел на стул, немного полистал эту
тетрадь... — Вот, — сказал он, — что говорит Елена Петровна
Блаватская в своей работе "Тайная доктрина", — и он зачитал
отрывок:
"Говорят, что Таро "индийского происхождения", потому что
оно восходит к первой подрасе Пятой Расы — Матери, до
окончательного разрушения последнего остатка Атлантиды. Но если
оно встречается у предков первобытных индусов, то это не
значит, что оно впервые возникло в Индии. Его источник еще
более древен и его след надо искать не здесь, а в Himaleh, в
Снежных Цепях. Оно родилось в таинственной области, определить
место нахождения которой никто не смеет и которая вызывает
чувство безнадежности у географов и христианских теологов, --
области, в которой Браман поместил Свою Kallasa, гору Меру и
Parvati Pamir, извращенный греками в Парапамиз" "$F"La Doctrine
Secrete. Syntese de la science de la religion et de la
philosophie" par H.P. Blavat'sky. Praduction francaise, 5-e
volume, Miscellanees, pp. 105-106.".
— Так, — сказал Корщиков, — Блаватская попыталась
опровергнуть цитату, которую она использовала в своей "Тайной
Доктрине" с какого-то манускрипта о Таро — Священной книге
Еноха. Если Вы не возражаете, то я зачитаю и саму цитату тоже!
— обратился он ко мне.
— Обязательно зачитайте, — отозвался я, — мне это очень
интересно!
— Итак, вот как звучит эта цитата:
"Есть лишь единый Закон, единый Принцип, единый Агент,
единая Истина и единое слово. То, что вверху, по аналогии
подобно тому, что внизу. Все, что есть — результат количества
и равновесий. Ключ затаенных вещей, ключ святилища! Это есть
Священное слово, дающее адепту возвышенный разум оккультизма и
его тайн. Это есть квинтэссенция философий и верований; это
есть Альфа и Омега; это есть Свет, Жизнь и Мудрость
Вселенские... Древность этой книги теряется в ночи времен. Она
индийского происхождения и восходит до эпохи несравненно более
древней, чем время Моисея. Она написана на отдельных листах,
которые раньше были сделаны из чистейшего золота и таинственных
священных металлов... она символична, и ее сочетания обнимают
все чудеса духа. Старея с бегом веков, она, тем не менее,
сохранилась — благодаря невежеству любопытных — без изменений
в том, что касается ее характера и ее основной символики в
наиболее существенных частях".
Зачитав цитату, Корщиков продолжал молча перелистывать
тетрадь.
— Ну, пока хватит, — сказал он, захлопнув тетрадь и
отложив на подоконник.
— Честно говоря, — произнес я, — то ли мир сходит с
ума, то ли еще что?! Но я все больше не распутываю, а наоборот,
с каждым днем ввязываюсь крепче, ухожу во что-то такое --
невероятное.
— То ли еще будет, Сережа, — хитро прищурился Корщиков.
— Давайте начистоту?! — предложил я. — Что меня
ожидает?
— Вы забеспокоились об обратной дороге? — спросил
Корщиков.
— Да нет... Хотя, все-таки, мне кажется, я имею право
знать, куда я иду?!
— И не вернуться ли назад? — словно предложил от моего
лица он.
— Ну, если хотите, пусть это прозвучит именно так, --
согласился я.
— Тогда, — сказал Саша, — я вас должен сразу
предупредить: обратной дороги — нет!
— Весьма крылатая фраза! — сказал я.
— Да, но здесь она как никогда уместна, — подытожил
Саша.
— Ясно... — призадумался я, — и насколько это серьезно,
я хотел сказать — опасно?
— Смертельно... Может быть, и смертельно, — немного
смягчил он.
— Значит, степень опасности зависит от чего-то?
— Да, зависит.
— И вы мне можете сказать, от чего?
— Это не секрет... Ну, вот скажите: сможете ли вы
выдержать ряд испытаний?
— Каких испытаний?
— Скажем, вам будут угрожать — смертью, избиением,
тюрьмой, над вами будут издеваться, насмехаться. Вам не будут
верить, будут вкрадываться в вашу душу, выискивать в ней слабые
места и потом соблазнять женщинами, деньгами, горем, потерями
— опустошать. Пресыщать радостями и тут же отбирать их... и
еще многое и многое другое... Даже пьянство будет подавать вам
руку дружбы, хмельной откровенности. И в любом из того, что я
перечислил, вы вполне сможете утонуть навсегда, кануть в
иллюзию!
— Я не отношусь к категории людей, которые берут время на
обдумывание, — я согласен на любое из этих испытаний, --
сказал я.
— Если бы вы решили обдумывать, то это значило бы, что
это не ваш путь! — пояснил Саша.
— Это мой путь, я его выбираю!
— Хорошо... Но только учтите, что с такой же легкостью, с
какой вы согласитесь пойти этим путем, вам не сойти с него. Вы
сможете остановиться на каком-то этапе, чтобы потом снова
продолжить свое движение, но не более того!
— Потом, это когда? — спросил я.
— В следующем рождении, — пояснил Корщиков.
— А как надолго эти испытания?
— Это может продолжаться неведомое количество времени.
— Отчего же так?
— Оттого что здесь отсчет идет не на количество, а на
качество, — сказал Корщиков, и он добавил. — А еще, мне
хотелось бы сказать вам вот о чем: не ищите во мне
единственного учителя! Все зависит от вас самих, все содержится
в вас самих! Вся жизнь, весь мир — ваш великий учитель!.. Вот,
возьмите, хотя бы и нарочно, для начала, и с сегодняшнего дня
начните прислушиваться ко всему на свете, всматриваться во все
на свете, и, поверьте, если вы научитесь — воспринимать и
оценивать... Этого уже будет немало!..
— Ну, хорошо!.. Предположим, что я уже научился весьма
совершенно воспринимать и оценивать, и что тогда?
— Научиться воспринимать и оценивать — это первый этап,
за которым следует овладеть собственной реакцией и отношением к
воспринятому и оцененному, но и этого мало! Третий этап --
проявление реакции, вашего отношения вовне, в среду, можно
сказать — обратная связь... Вот тут-то и подстерегают вас
всевозможные испытания, о которых я уже упоминал...
— Господи, тогда как же несовершенен простой смертный, не
умеющий даже воспринимать и оценивать, я не говорю уже о его
реакции — она будет непредсказуемой! — ужаснулся я.
— Тут и зарыты все распри человечества, все его
конфликты, — сказал Корщиков.
— Но надо полагать, что правильно оценивать и реагировать
— это еще не все? — поинтересовался я.
— Да, и это еще не все! — подтвердил Саша, — но мне бы
не хотелось, как говорится, забегать вперед, — сказал он, --
всему свое время!
— Думаю, что вы правы, — согласился я.
— Надо же! — воскликнул Корщиков. — Вы интуитивно
делаете успехи.
— Я не заметил успехов, — сказал я, — если не секрет, в
чем они?
— Вы произнесли: "Думаю".
— Ну и что же?
— А то, что это хорошо!... Вам предстоит заменить слово
"хочу" на слово "думаю", — определил Саша, — у вас эти
проблески уже появляются.
— Отчего же мне предстоит менять свой лексикон?
— Оттого, что "думаю" — всегда изначально, а "хочу" --
оно всегда вторично. Когда вы это поймете путем личного
истинного опыта, тогда вы со мной согласитесь осознанно. И все
ваши испытания в единый момент прекратятся, ибо вы будете
"думать", а не "хотеть"!.. Но к этому вы придете все-таки путем
испытаний, и неминуемо!..
— Похоже, что испытания — это что-то вроде зловещих
тренировок, — сказал я.
— Да, это действительно тренировки, но только не
зловещие, а очистительные.
— Значит, надо переучиваться говорить?
— Ни в коем случае! Не надо специально браться
перестраивать свой лексикон.
— Вы же сказали, что мне это предстоит?
— Понимаете, Сережа, перестройка лексикона должна быть
внутренней. К примеру, у девочки, хочет она того или нет, в
конце концов — вырастают груди... Если вы будете намеренно
исправлять свой лексикон, в данном случае слово "хочу" заменять
на слово "думаю", то это слово "думаю" будет у вас выглядеть
как слово "хочу", между "думаю" и "хочу" появится лишь разница
в произношении.
— Почему же, Саша?
— А потому что внутренне это будет звучать примерно так:
"я хочу заменить слово "хочу" на слово "думаю"! В основе
остается "хочу". Вы понимаете, остается "хочу"!
— Хорошо!.. А если эта внутренняя установка прозвучит
по-другому. Скажем так: "я думаю заменить слово "хочу" на слово
"думаю". Тогда как?
— Но это же будет только самообман, и не более того!
— Почему же? — возразил я.
— Потому, что если вы волевым решением, а не внутренней
естественной потребностью заменяете слово "хочу" на слово
"думаю", то это будет актом воли вашей, а значит, вы все равно
обязательно подразумеваете слово "хочу". Это как мальчик,
который желает, чтобы у него отросли груди!..
— Да, — сказал я, — такому мальчику прежде всего надо
стать девочкой, и груди отрастут сами собой!
— Ну, вот вы и поняли меня, — обрадовался Корщиков.
— Значит, все-таки — испытания?! — спросил я.
— Ничего не поделаешь! — ответил он.
— А вы знаете, я теперь догадываюсь, откуда у Ани такая
острота восприятия слова! — сказал я. — Разговаривая с вами
— это понять немудрено!
Но Корщиков не ответил на эти слова похвалы... На диване
зашевелился спящий до сего времени мальчик. Саша подошел к
нему, присел на краешек дивана и погладил сынишку по его
крупной голове. Мальчик открыл глаза и тут же уселся молча на
диване. Его отец ловко, одной рукой натянул ему трусы. Потом он
положил возле сына стопку книг и снова вернулся к окну.
Усаживаясь на все тот же этажерчатый стул, Корщиков спросил у
меня:
— Не правда ли, очень крупная голова?
— Да, я об этом подумал, еще как только вошел сюда, в
комнату, и меня это удивило... В самом деле, отчего такая
крупная голова?.. Наверное, ваш сын вырастет очень умным
человеком?
— Может быть, — сказал Корщиков и слегка усмехнулся,
как-то очень доверчиво.
Мальчик старательно перелистывал книги, ощупывал и
рассматривал их страницы. Он совершенно не обращал на нас
никакого внимания.
— Да, — словно опомнился Корщиков, — только вы, --
обратился он ко мне, — не думайте о своей исключительности
относительно испытаний!.. Все человечество, каждый человек,
животное, птица, дерево, травинка, звезда, пылинка, — несут
тяжкое бремя своих испытаний, необходимых только им в их
посвящении. Все, абсолютно все и все посвящаются в истину,
медленно или быстро — не имеет значения, но посвящаются!
— Тогда, — удивился я, — к чему меня было предупреждать
об испытаниях, если испытания — присущи всему и всем на свете?
— Маг, — сказал Корщиков, — тем и отличается от
про-фана, что он, Маг, нарабатывает опыт путем осознанным,
направленным, а профан, в том числе и ученый профан,
нарабатывает опыт бессознательно, методом проб и ошибок, в
лучшем случае интуитивно! Такое посвящение — тоже посвящение,
но довольно медлительное, хотя и естественное. Оно, порою,
растягивается на баснословное количество воплощений, смертей и
жизней!.. Вы хотите остаться профаном? — спросил Корщиков.
— Нет. Конечно же нет, — ответил утвердительно я.
— Папа, я хочу молока, — неожиданно отозвался мальчик на
диване.
— Я сейчас, малыш, — тут же отреагировал на просьбу сына
Корщиков. — Извините, я только подогрею ему молока, — сказал
он мне.
Вскоре малыш пил свое молоко вприкуску с магазинным
сухарем и поглядывал на меня, а я спросил у Корщикова:
— А почему именно я?
— Вы хотите сказать: почему именно вы удостаиваетесь в
Посвящении осознанном? — пояснил Корщиков.
— Да, я имел в виду это.
— Как я уже сказал вам, что исключительности у вас нет,
как нет ее ни у чего и ни у кого на свете! Все и все
посвящаются в истину...
— И все-таки, почему же именно я? — повторил я вопрос.
— Почему именно вы?
— Да, да, почему? — я теперь смотрел Корщикову в глаза.
— В этой вашей инкарнации, — сказал он, — в сегодняшнем
воплощении, ваше Посвящение дошло до уровня, когда само
Посвящение пора осознать как таковое! То есть ваше Посвящение
не противоречит естественному развитию Всеобщего Вселенского
Посвящения, оно также протекало и протекает, как у всех и у
всего! Просто в этой, сегодняшней жизни вашей вы, наконец,
доразвились, путем баснословных предыдущих испытаний в других
воплощениях, до осознанности! Поверьте, каждый про-фан, в конце
концов, обязательно придет к моменту осознанности своего
Посвящения, только в какой из своих инкарнаций, земных
воплощений это произойдет — неведомо никому!.. У вас этот
момент наступил...
— А могу я не успеть завершить свое Посвящение и в этой
жизни, — спросил я и озабоченно облокотился на подоконник.
— Не завершите в этой, все равно продолжите завершение в
следующей! — сказал Корщиков.
— Как же это? — настаивал я.
— Скажем, — пояснил Саша, — родитесь в семье
Посвященного.
Мы приумолкли. Было слышно, как малыш грызет сухарь...
Я опустил глаза и долго смотрел себе под ноги, размышляя.
Прошло некоторое время. И вот у меня возникла противоречивая
мысль:
— Знаете, о чем я подумал сейчас? — не поднимая глаз,
произнес я.
— О чем же? — отозвался Корщиков.
— Я подумал: истина — это Бог? Так?
— Предположим, так, — подтвердил Саша.
— Тогда как же объяснить существование дьявола и
Посвящение в его ряды? Ведь такое Посвящение — тоже
существует?! — и я уставился Корщикову в глаза.
За все время беседы он ни разу не отвел своего взгляда в
сторону! Мне начинало казаться, что он всегда упорно смотрит на
меня, даже когда подогревает молоко!
— Я уже осведомил вас, что Посвящение существует только
одно, — в истину! — сказал Саша.
— Но все же, как быть с дьяволом? — настаивал я.
— И дьявол, — улыбнулся Корщиков, — и, как вы
выразились, его Посвящение, — все это — разновидности, э-э,
различные по степени испытания.
— Значит, человека может отбрасывать и назад на пути
Посвящения? Но тогда вы, по-моему, противоречите сами себе! Не
вы ли сказали, что человек продолжает свое Посвящение с того
уровня в следующей жизни, на котором он остановился в
предыдущей?!
— Верно, я говорил так и не отрицаю ничего. Но
противоречия здесь никакого нет. И вот почему. Если человека
отбросит назад и в следующей инкарнации своей жизни он будет не
человеком, а, скажем, — деревом! Сможет ли он продолжить свое
Посвящение в истину, будучи деревом, с того этапа, на котором
он остановился в образе человека?!
— Я думаю, что не сможет!
— Вы совершенно правы, Сережа. Не сможет! Не сможет, пока
не отработает определенные качества в образе дерева, и потом,
снова, в какой-то из последующих жизней не станет человеком
подобного уровня развития, который он уже имел до отступления
наза
...Поділитися у соцмережах
