Жанр: Эзотерика
Две жизни
...з рассмеялась сестра, сделала несколько нелестных замечаний о
доброте-глупости брата и пошла прочь. Долго ходила девушка по большому саду
отца, где росли прекрасные цветы, но ни на что не обращала она внимания.
Сердце ее грызла тоска, ей хотелось людей, людей и людей, хотелось, чтобы
все восхищались ее красотой, хотелось первенствовать, не быть никогда одной,
видеть балы, зрелища, богатство домов и нарядов. Переходя с дорожки на
дорожку, добрела девушка до высокого обрыва и увидела сидевшего там на
высоком камне третьего, младшего брата. Печален, ах, как печален был юноша!
Глаза его с тоской смотрели в безбрежную даль, открывавшуюся с высокого
обрыва, и слезы текли по его прекрасному лицу.
И удивилась сестра. Никогда она не видела слез в своей семье, кроме своих
собственных, когда плакала, злясь и капризничая или чегонибудь боясь.
Особенно веселыми легким характером отличался этот третий брат, и смех его
звенел целыми днями, наполняя дом весельем, точно в нем звенели
колокольчики.
Поняв всю глубину скорби брата, тосковавшего о разлуке с родными местами,
задумала сестра коварный план. Тихо подкравшись к брату, она обхватила его
шею руками, губами своими осушила и выпила его слезы и, усевшись к нему на
колени, нежно к нему прильнула.
- Милый, милый братик. Мы с тобой ближе всех друг к другу. Не тоскуй и не
бойся. Ты не уедешь отсюда. Я придумала план. Вечером, как станут братья
собираться в путь, я переоденусь в твое, платье, а ты в мое. Ты покроешься
моей шалью, будто у тебя болят зубы, а я спрячу косы под твою шапку, как
делала это не раз в шутку. Похожи ведь мы с тобой, что близнецы, часто и
отец нас не различал. Все будут заняты каждый собой, никто не обратит
внимания на наш маскарад. Ты только смотри не рассмейся, потому что
смехом-то мы с тобой очень разнимся. Темнеет теперь быстро, подделаться под
твою походку я сумею. Лишь бы из дома выйти, а там уж я найду, как мне
устроиться. Да и братья увидят, что все их наставления ни к чему не привели,
и бросить меня среди дороги они не решатся. Но ты будь спокоен, обратно уж
я, наверно, не вернусь, и ты останешься дома вместо меня. Тебе ведь так
нравится наш дом и вся здешняя жизнь.
- Господи, какое же ты еще дитя, сестренка. Я, признаться, думал, что ты
уже больше понимаешь жизненные обязанности дочери и единственной хозяйки
дома, а ты еще сущий ребенок. Мы с тобой часто и теперь забавляемся детскими
играми, меняемся платьем и хохочем, когда отец не различает нас сразу. Но
чтобы ты в делах серьезных была еще таким ребенком, этого я даже себе и
представить не мог.
- Что же тебя так удивляет? При чем здесь мое ребячество? Я ведь так тебя
люблю, что готова за тебя уйти отсюда. Тебе будет хорошо здесь, а обо мне не
беспокойся, мне будет хорошо всюду, - нежно прижимаясь к брату, весело
говорила сестра, наученная горьким опытом двойного провала у старших
братьев.
- Бедная, любимая сестреночка, - отвечая на ласки сестры, сказал третий
брат. - Ты даже не понимаешь, по своей чистоте и невинной наивности, что
уговариваешь меня пойти на ложь и обман. Ну как же можно солгать отцу и
братьям и начать новую жизнь без правды? Какая же это будет жизнь? Ведь
жизнь - это радость. Вся сила дня в том, что можешь радоваться красоте без
угнетения в сердце, в том, что ты свободно и спокойно любуешься красотой
мира и людей. Тогда и песня поется радостно, потому что в сердце легко и
свободно. Тогда и ценишь семью и любовь, когда ложь не давит. Всякое твое
действие правдиво и свободно и радостью своей ты каждому человеку можешь
украсить жизнь, если не давит тебя лицемерие. И надо мне идти в мир, раз
отец так говорит. Мало в городах, вероятно, радости у людей, и надо мне ее
приносить каждый день, сколько смогу.
Вскочила сестра с колен брата, как ужаленная, пуще прежнего досадуя на
неудачу. Топнула своей хорошенькой ножкой, уперлась красивыми ручками в бока
и закричала:
-И ты с наставлениями лезешь? Кто-кто бы ни читал мне проповеди, да уж,
наверное, не от тебя мне их выслушивать! Под носом у себя не видишь! Не
понимаешь, как я тебя всегда надувала, сколько и как только хотела! А туда
же! Лезешь со своей правдивостью да радостью. Да что вы все разом с ума, что
ли, мигом сошли? Что вы, сговорились надуть меня? Поверю я вам, что вам люди
дороги и вы им служить хотите. Подумаешь, праведники выискались! Рады из
глуши убежать, а стыдно признаться, что рады бросить отца и от сестры
избавиться, которая правду видит да обличить в любую минуту может. Радость
дурачок проповедует, - не унималась она, все пуще хохоча, все больше приходя
в гнев и азарт и видя по лицу брата, что ничего от него не добьется ни
лаской, ни злобным криком. - Радости твоей - копейка цена, если ты
безжалостный эгоист. Чужой старец сказал, видишь ли, ну и давай бежать к
чужим, пусть свои погибают, как хотят, гниют в глухом углу. Зато мы уж в
городах повеселимся! О, лицемеры, злые, бессовестные лгуны, что для вас свои
кровные родные!
Поднялся юноша с камня, где сидел, и темнее тучи стало его прелестное
лицо.
- Да, действительно, права ты, несчастная сестренка, что я был до сих пор
сущим дурачком. Но ты помогла мне в эту минуту раскрепоститься от слепоты,
раскрылись мои глаза. Помогла ты и сердцу моему мгновенно постареть на
много-много лет. Знало мое сердце одну радость и видело оно одно счастье -
правдивость в людях. Не видело оно в них лжи, и не было в нем печали. Легко
мне было быть всегда радостным и веселым при этих условиях. Сейчас поняло
мое сердце страшное в человеке: его ложь и зависть. И понял я теперь, как
трудно сохранить радость, как стойко надо держаться, чтобы не меркла радость
в сердце, когда ложь бьет и зависть раздирает все самое прекрасное, что
только дано человеку от Бога. Еще понял я сейчас, что жив Бог в человеке,
когда может он устоять и не впасть в уныние, если увидит в другом, как
гниение внутри точит чудо его внешней красоты. Урок твой мне, дурачку, был
необходим. Всю жизнь свою буду славить Милосердие, открывшее мне глаза и
освободившее меня от иллюзии прекрасного. Я понял, что есть самое прекрасное
в человеке и что - его оболочка. О Господи, что было бы со мною, если бы я
не здесь узнал правду, а там, в шумном городе. Я думал бы, что только там
живет в человеке все плохое, что только там люди гниют во лжи и соблазнах, а
здесь живет все святое, чем я считал тебя. Теперь я понял, что все живет в
человеке, и не окружение делает его, а он творит свое окружение. Я понял,
каким стойким и мужественным надо быть, как спокойно надо идти по делам и
встречам, как тих должен быть внутри человек, чтобы радостность его не
меркла никогда. Я только что был так печален, так тосковал о разлуке с
родным домом и всего больше о разлуке с тобой. Сейчас я понял, что для одной
тебя остается еще жить здесь отец, а нас посылает, чтобы мы закалились и,
служа людям, служили Богу и великим Его. Я умею только песни петь и ими
радовать людей. Какое счастье, что здесь, через тебя, я понял, что может
жить в человеке и как он может быть далек от чистоты. Как мог бы я петь,
если бы этот удар сразил меня и раскровянил мне сердце там? Моя песня
остановилась бы в горле. Теперь я имею время закалиться. И верь, не дрогнут
больше ни мое сердце, ни мой голос. О тебе пролил я здесь сейчас мою первую
в жизни слезу. Да будет она последней! Я буду петь во славу жизни и радости,
я буду стараться будить в человеке его лучшее, его любовь и милосердие, его
неосуждение и кротость и никогда больше не буду ждать от встречного его
даров, но буду нести ему мою твердую, верную всему светлому радость. Пойдем,
сестра, Бог тебе судья, но не я. Будь благословенна, какая ты есть. Если
подле отца ты не выросла светлой, видно, тебе самой искать свой собственный
путь. Никто тебе указать его уже не сможет. Но помни, дорогая, не начинай
никакого нового пути с обмана. Ты ничего на нем не добьешься, во лжи счастья
нет не потому, что она греховна. Но потому, что лгущий сам себя засаживает в
крепость, сам себя приковывает к столбу цепями.
Брат хотел взять ручку сестры и еще что-то сказать ей, но девушка вырвала
руку, резко захохотала и крикнула:
- Вот и еще явился проповедник. Три праведника шествуют в город
просвещать людей и обучать их новой жизни. Небось, как засадят тебя за
решетку, в крепость, за твою дурацкую правду, пришлешь ко мне гонцов просить
о свободе, да я припомню тебе этот час. Все тебе припомню и поиздеваюсь над
тобой не меньше, чем ты надо мной сейчас.
И убежала девушка, скрылась от всей семьи и не пожелала ни проститься с
братьями, ни проводить их за околицу, хотя вся деревня, от мала до велика,
пошла проводить трех молодых путешественников.
Шли братья долго. Зарабатывали на пропитание работой. Всюду охотно
принимали трех статных молодцов, прекрасных работников, всюду радовались их
обществу и песням младшего брата и с благословением отпускали дальше,
изредка только кое-кто покачивал головой, говоря: "Далеконько", когда братья
называли большой город, куда послал их старец.
Долго ли, коротко ли, но дошли братья до большого города и в самом центре
его, на базарной площади, нашли домик, где и сняли комнатку у двух бездетных
стариков.
Поотдохнувши от дальнего пути, стали братья думать, как им идти дальше.
Впервые приходилось им разлучаться. Впервые решать самостоятельно каждому
свои жизненные дела, без мудрых советов отца. Печально было на сердце у
каждого, вспоминался чистый и радостный родной дом, где так беззаботно
жилось, где не вставали на каждом шагу вопросы: как поступить, что отвечать
на слова встретившегося, чем утешить скорбящего.
И чем глубже думали братья о прежней своей жизни и о протекшей сейчас
минуте, тем яснее видели, как много Счастья дал им их отец, развив в них
уверенность в своих силах и понимание, что лежит остовом и хребтом в
человеке и на чем создается весь его характер.
Первым стряхнул с себя печаль брат меньшой, рассмеялся своим смехом -
переливчатым колокольчиком - и сказал:
- Чего это мы затосковали перед разлукой? Разве не несем мы в себе образ
нашего дорогого отца? Разве не держим руку его милую в своей? Разве не
слышим голоса его благословляющего? Все наши слова и поступки теперь должны
идти не от нас самих, но от высоты той чести, что передал нам отец. И как
радостно нам теперь, что мы поняли его, поняли и оценили его стойкость, мир
и спокойствие, и теперь можем сами, своими действиями доказать ему свою
беззаветную верность. Не будем же сидеть в тоске - возьму я свою лиру и
пойду первым на юг искать тот большой город, где будет мне суждено служить
людям своими песнями и, как сумею, делами любви. Прощайте, братья мои
дорогие, верю я, что мы еще свидимся на земле счастливыми и благословляющими
друг друга. Если же не суждено встретиться, то я буду в каждом встречном
видеть одного из вас и передавать ему весь мой привет, как я его подал бы
вам. Проста моя задача, легко мне идти, и не подвиг тяжкий несу я на плечах,
но одну радость. Прощайте, дорогие, родные, будьте благословенны. Ни вы, ни
отец, ни бедная сестра не в разлуке со мною, но живете в сердце моем. Куда
бы ни бросила меня жизнь, все славословие моих песен будет звучать для вас и
через вас, потому что понял я одно в каждом из людей благодаря вашей любви и
помощи.
Взял младший брат свою лиру, поклонился своим братьям и пошел из города,
хотя вечер уже спускался.
Проводив брата, поужинали оставшиеся и осиротевшие путники, помогли
хозяевам в их домашних делах и сказали, что завтра на рассвете уйдут и они.
Покачал старик головой, пожалел о таких прекрасных постояльцах и спросил:
- Вы знаете ли, куда идете и чего ищете?
- Чего ищем, очень хорошо знаем. А куда идем, о том Бог один знает, -
ответил старший брат.
- Везде есть люди, - прибавил средний, - была бы охота их любить да с
ними в мире жить.
- Да, это верно. Если не за счастьем вы гонитесь, то много можете людям
помочь, - снова задумчиво сказал хозяин. - Вот на север от нашего богатого
города, верстах в двухстах, есть очень большой город на чудесной широкой
реке. Там у меня живет сестра с мужем, я мог бы рекомендовать ей одного из
вас. У нее умер сын, точь-в-точь как вот ты, - обратился он к среднему
брату. - Такой же добряк, такой же статный и здоровый. В одну ночь унесла
его чума, и больше половины города съела она в самое короткое время. С тех
пор город захирел, бедность в нем повсеместная. И живут в том городе люди,
как в городе слез и проклятий, пожалуй, даже забыли, как и имя-то Божье
помянуть. Все бранятся и ссорятся друг с другом, а некоторые, как сестра
моя, оставшиеся кроткими и смиренными, впали в такую тоску и уныние, что и
не передать словами. Сестра моя в наше последнее свидание, печальное
свидание говорила мне, что ясно сознает, как глубоки ее грехи перед жизнью,
что потеря сына пришла по ее огромной вине. Я знаю, что она только тогда
успокоится, когда милосердное небо пошлет ей человека, который захочет стать
ей сыном вместо утраченного. Но кто захочет войти в унылую семью, живущую в
погибающем городе? Знаю я и тайную мысль моей сестры, что если придет к ней
юноша тех же лет, каких был ее сын, и станет жить у нее в семье как родное
дитя, то это будет ей знаком, что ее грех прощен и приняты труды ее жизни.
Если ты, друг, - обратился он к среднему брату, - не на словах, не в мечтах
и обетах, а на деле простого дня ищешь возможности подать помощь и доброту
людям, иди в несчастный дом и город, отыщи мою сестру, которая теперь,
вероятно, впала в бедность, и принеси ей в своем сердце, в своей доброте
прощение небес.
Ничего больше не спросил средний брат, взял свою котомку, поклонился
хозяевам, обнял старшего брата и сказал ему:
- Я нашел свой путь, дорогой брат. Постараюсь заменить чужой матери ее
сына и буду чтить ее, как чтил бы родную мать. Проста моя маленькая задача.
Постараюсь помнить мудрость и честь нашего дорогого отца и действовать по
его примеру. Будь благословен.
Расспросил он про дорогу в гибнущий город и, не смущаясь наступившей
ночью, пошел на север.
Оставшись один, много дум передумал старший брат. Не было у него чувства
одиночества, не было тоски и неуверенности, а было на сердце его спокойно, и
сознавал он, что его задача сложнее и больше, чем задачи братьев.
Долго он думал, как ему разыскать свой путь, как распознать свою тропу
среди бесчисленного множества дорог, как вынести в люди не зов к миру, а
самый мир. Впервые оглянулся он назад и пересмотрел всю свою жизнь. Ни
одного раза он не вспомнил, чтобы ему пришлось с кем-то ссориться, в ком-то
разбудить его злобу, кого-то раздражать, но всегда подле него все утихали и
каждое чужое сердце находило примиренность.
Только одна его прекрасная сестра, очаровательнее всех лесных фей,
никогда не жила в мире. Всегда ее желания превышали все се возможности. Что
бы ей ни подарили, куда бы ее ни пригласили, ей всегда казалось, что можно
было сделать лучше, чем сделано для нее, и радость ничто в ней не будило.
Крепко задумался старший брат, почему же не могла его сестра воспринять
ни мудрости отца, ни мира старшего брата, ни доброты брата среднего, ни
радости младшего спутника ее жизни...
Куда же теперь надлежало ему идти? В какой стране искать возможности
служить людям, зовя их к примиренности со своими обстоятельствами. И решил
он не загадывать о дальнейшем, о том, что будет завтра, а жить только всею
полнотою сердца и мысли каждое мчащееся мгновение, каждую свою встречу. Он
осознал свою полную освобожденность сейчас от каких бы то ни было цепей,
какой бы то ни было давящей или стесняющей любви, какого бы то ни было
страха, сомнений и беспокойства за близких или далеких людей.
Мудрость отца, пославшего всех их в далекий мир раскрепощенными от всяких
долгов и обязательств, еще раз пронзила сердце старшего сына. Он решился
идти в новый путь, не задумываясь, куда он пойдет и что будет делать, но как
он пойдет, что будет жить в нем самом и как он будет протягивать людям свои
дощечки мира. За окном светало. Он оглядел комнату, где расстался со своими
любимыми братьями, благословил ее и заботливых хозяев и тихо вышел из дома,
стараясь никого не разбудить.
Не зная шумного города, спавшего еще в этот ранний час, он долго шел из
улицы в улицу, пока не выбрался на широкую дорогу, которая вела на запад.
Через некоторое время ему стали попадаться возы и телеги, груженные
сеном, хлебом, овсом, овощами и фруктами, гурты скота и всевозможная птица,
что поедал огромный город. Но не размеры товаров, еще не виданные молодым
странником, поразили его, а мрачные, угрюмые и деловитые лица мужчин и
женщин, а иногда даже и детей, сопровождавших их.
Несколько раз его задевали озорники-парни и насмешливые девушки,
спрашивая, откуда взялся такой умник, что уходит из города от самой большой
ярмарки и самых веселых балаганов. Но юноша не обращал внимания ни на
насмешки, ни на обидные слова. Ничто не нарушало мира в его сердце. И чем
злее было брошенное слово, тем яснее было ему, что плохо и темно живут здесь
люди и трудно им увидеть красоту вокруг себя, не только в себе или в другом.
Долго он шел. Вот кончились возы и телеги, стали попадаться красивые
экипажи с дорогими упряжками и разряженными людьми. А лица и этих людей, -
судя по их нарядам, не имевших забот о хлебе насущном, - все так же были
угрюмы, злобны и неприветливы.
Все дальше шел путник, много прошел деревень, немало встречал людей, а ни
одного приветливого слова еще не услыхал, никто даже не взглянул на него
ласково.
Уж и солнце стало склоняться, стада возвращались к своим хозяевам, а юный
путник все шел так же одиноко, и мир, живой и шумный, был для него как бы
мертвой пустыней, где он брел одиноким и отверженным. Точно тень холода
стала забираться в сердце юноши, как вдруг уши его пронзил страшный крик о
помощи и увидел он страшную картину: женщина с двумя маленькими детьми,
прижавшись к камню, в ужасе кричала, а прямо на нее несся разъяренный бык.
Казалось, спасения ни ей, ни детям нет.
В одно мгновение сбросил с себя котомку путник, побежал наперерез быку,
легче орла вспрыгнул ему на спину и схватил кольцо, вдетое в ноздрю дикого
животного. Взревев от боли, бык пригнул голову к земле, как тянула рука
смельчака кольцо, и стал извиваться и бить копытами, стараясь сбросить и
ударить непрошеного гостя. Но могучая рука держала кольцо с такой силой, что
бык не мог выдержать боли, остановился, в своем бешенстве дико ревя.
- Уходите скорее, - крикнул женщине путник, - скройтесь в доме.
На свирепый рев быка уже бежали со всех сторон люди, и через несколько
минут укрощенный бык был благополучно водворен в свое стойло, откуда он
вырвался неожиданно для своих надсмотрщиков.
И еще раз поразился путник мрачным и неприветливым лицам людей. Никто не
только не поблагодарил его за спасение женщины и ее детей, но даже не счел
нужным спросить его, кто он, не голоден ли, не нуждается ли в крове на эту
спускающуюся ночь.
Вздохнул усталый юноша, решил пройти еще и эту деревню, где его помощь
была так плохо принята. Вот уже и последний домик виден вдали, решил он
заночевать голодным возле дороги, как открылась дверь последнего домика и на
пороге показалась спасенная им женщина.
- Войди, пожалуйста, быть может, не побрезгуешь моим бедным ужином да
отдохнешь под моей крышей. Ты, видно, издалека идешь, усталый у тебя вид. Не
побрезгуй моей бедностью, зайди. Я и слов не подберу, как мне тебя
благодарить за твою услугу. Ведь ты мне и детям жизнь спас, - говорила
женщина, утирая слезы и приглашая путника в свой бедный домик.
Вся хижина состояла из одной комнаты, но пол был чисто вымыт, на столе
лежала чистая скатерть и стояла простая, но чистая посуда. Перепуганные дети
были тоже чисто вымыты и не менее чисто одеты.
Введя гостя в дом, женщина пригласила его во внутренний дворик, где у
колодца был пристроен рукомойник, подала ему мыло и чистое полотенце,
попросила умываться не стесняясь, так как в доме никого, кроме нее и детей,
нет, и возвратиться в комнату, где будут его ждать привет и ужин. Лицо
женщины, молодое и очень красивое, носило следы тяжелого труда и
переутомления. Голос ее, печальный и слабый, звучал уныло и на всей ее
фигуре лежал отпечаток не только уныния, но и безнадежности. Сейчас в голосе
ее звучала беспредельная благодарность человеку, спасшему ей жизнь, Когда
гость вернулся в комнату, женщина посадила его в деревянное кресло и
поставила перед ним белую тарелку с дымившимся супом, очень вкусно
пахнувшим, и подала большой ломоть хлеба.
- Кушай, друг. Это место и тарелка моего дорогого мужа, - сказала
хозяйка, и слезы покатились по ее щекам. - Как тебя звать, наш дорогой
спаситель? Ведь если бы не твое бесстрашие да не твоя гигантская сила,
лежать бы нам теперь убитыми быком. На мои крики эти люди, что прибежали к
тебе на помощь, и не подумали бы с места двинуться. Мой муж, женясь на мне,
привел меня издалека, а здесь такой обычай, чтобы парни женились только на
своих. Вот мы и попали в опалу.
Тесть выделил мужа, дав ему самый плохой кусок земли, и пришлось нам
кормиться ремеслом, с трудом добывая средства к жизни. Все было ничего,
сводили концы с концами. Да вот ушел он в город больше года - и нет от него
вестей. Кто говорит, в больнице умер, кто говорит, по дороге убили его в
пьяной ссоре. Да не похоже это на него, был он тихий и приветливый, никогда
не пил и ссориться ни с кем не мог.
И снова полились по щекам женщины слезы. Она почти ничего не ела, кормила
детей да подливала супа своему голодному гостю, рассказывая ему, как,
выбиваясь из сил, старалась поддержать свое убогое хозяйство, но не успела
еще сжать целой полосы хлеба да трава так и остается нескошенной на лугу.
Чем будет кормить корову, как сама с детьми проживет зиму, Бог один знает.
Задумчиво и печально говорила хозяйка, радуясь, очевидно, редкой возможности
поговорить о своих бедах с доброжелательным человеком.
- Звать меня, сестра, Александр. Считай, что я тебе брат, твоим детям -
дядя. Буду я у тебя жить и служить тебе как работник, а звать и считать меня
ты будешь братом. Спешить мне некуда. Куда иду - туда поспею. Покажи твою
косу, надо ее хорошенько наточить да наладить. Скошу траву, высушим сено, -
за рожь примемся. Не тужи, ободрись. Вернется твой муж - тогда я дальше
пойду. Верь, не моя рука тебя от смерти спасла, а рука отца моего
милосердного и мудрого, что велел мне в мир идти и людям мир нести. Если же
от мгновенной смерти его рукой тебя я спас, так же его руками и хозяйство
твое спасу, и тебя с детьми от голодной смерти избавлю. Уверься, утвердись в
спокойствии. Смейся весело, встречая каждый новый день, и живи его так, как
будто бы муж твой любимый рядом с тобой ходит. Детей к радости приучай, а не
к слезам своим постоянным. Ну, пойдем же, покажи косу.
Чудны показались женщине слова гостя, и вместе с тем почудилось ей, точно
светлее стало в избе, и на ее усталом лице, а в изможденном сердце будто
вдруг стало не так холодно и безнадежно. Провела она Александра в сени, где
были аккуратно прибраны все хозяйственные инструменты, и вернулась в избу к
детям. И дети как будто стали живее и тянулись к матери, спрашивая, будет ли
большой дядя с ними жить.
Укладывая детей спать, мать радовалась каким-то новым звукам в доме, где
давно уже ее да детей шаги и голоса были единственными звуками жизни.
Долго возился Александр, налаживая косу, наконец привел ее в полный
порядок и возвратился в избу. Дети давно уже спали, а хозяйка сидела за
вышиванием у крошечной лампы.
- Коса готова, теперь спать пора. Нет ли у тебя горенки, где бы мне
поселиться у тебя? Да и звать тебя как, не знаю, милая сестра, - сказал он,
весело поглядев на спящих малюток.
- Есть у меня светелка наверху, да не знаю, будет ли тебе там удобно. Она
очень маленькая, но постель там удобная. А имя мое - Марта, - ответила
женщина, подметив ласковый и нежный взгляд, брошенный Александром на ее
детей, и на сердце ее стало еще теплей.
Взяв с печки вторую крошечную лампу. Марта проводила гостя в светелку,
поблагодарила его за доброту, еще раз благословила за свое и детей спасение
от смерти и спустилась вниз.
Впервые темная ночь не видала слез Марты, впервые со дня исчезновения ее
мужа на сердце ее было тихо и мирно. Перекрестив детей, послав любовь своему
отсутствующему мужу, легла спать Марта и задумалась о словах Александра:
"Начинай весело свой новый день и думай, что муж твой рядом с тобой ходит".
Как же это так представлять себе, что он все время рядом, когда его нет и
даже неизвестно, где он, все думала Марта, но утомление и пережитый страх
сломили ее мысли, и вскоре в маленьком домике не спал один Александр. Он
потушил лампочку, открыл в душной светелке небольшое окно, сел подле него и,
наблюдая игру облаков и сияющего месяца, крепко задумался о своем отце.
- Хотел бы я знать, что и как мыслит отец мой о моем поступке. Так ли я
поступил, оставшись работником этим беспомощным детям и Марте? Или не должен
был я здесь останавливаться
...Поділитися у соцмережах
