Жанр: Эзотерика
Роза мира
... нас, кто
родственен им мужеством, удалью и бесстрашием. Таких они могут
любить странною, несоизмеримою с нами любовью. Они баюкают его
на своих снежных коленях, открывают ему пути в глубину своих
стран, показывают ему жуткое великолепие физических покровов
своего царства и, не соразмерив своей грандиозности с нашей
телесной малостью, готовы укутать его белым саваном под песни
вьюг.
И подобно тому, как обладает космической протяженностью
пространство Ахаша, обладают ею и два последних слоя стихиалей:
Дирамн, связанный со стратосферным воздушным океаном пояса
низких температур, и Сианна- мир, просвечивающий внутреннему
зрению сквозь те высокотемпературные зоны, которые объемлют
нашу планету на большой высоте. Однако обитающие там стихиали
столь огромны и столь чужды нашему душевному складу, что понять
их сущность чрезвычайно трудно. Они светлы, но опаляющим,
грозным светом. Только уже взошедшему на исключительную высоту
человеческому духу возможен доступ в их царство.
Такова сакуала Малых Стихиалей. Малых - конечно не в
сравнении с людьми, - многие из них гораздо могущественнее
отдельного человека, - но в сравнении с сакуалою других, с
восходящей лестницей Стихиалей Верховных, с рядом подлинных
планетарных божеств. Это властелины. Малые стихиали радостно
трепещут от их дыхания. Большинство из них - прекрасные,
высокоблагие существа невыразимого величия. Но о ландшафтах
этих слоев говорить почти невозможно как и о форме этих великих
существ: каждый из них присутствует одновременно во множестве
точек своего слоя.
"Царь Благословляющих Крыльев", Ваюмн, воплощенный дух
воздушного океана, распространяет свое владычество от крайних
пределов атмосферы до самых глубоких пропастей. Его, брата
"Царя Оживляющих Вод" Эа (кажется, его другое имя Вларол),
почитали еще греки под именем Посейдона, римляне под именем
Нептуна, но глубже всего поняли благость и космичность его
существа вавилоняне, почитавшие хранителя и хозяина мировых вод
великолепным культом. Оба духа несут вечную стражу у истоков
жизни на всей земле - не только в Энрофе, но и во многих других
сакуалах. Оба древни, как вода и воздух, и безгрешны, как они.
Еще древнее третий из братьев - Повурн, "Царь Пылающего
Тела", ибо под верованиями в Плутона и Яму древних таится
глубочайшая реальность. Этот устрашающий властелин подземных
магм не есть слуга Гагтунгра; однако его преображение
предстоит, кажется, позже всех, в конце второго зона.
Есть и четвертый великий брат, младший: Заранда,
воплощенный в своем иноматериальном слое - "Царь всех животных
царств". Трагическая история животного царства в Энрофе
наложила отпечаток глубокой, воистину мировой скорби на его
лик. И как ни объясняли бы историки символику египетского
сфинкса, метаистория всегда будет видеть в нем эмблему того,
кто совмещает в себе природу Великого Зверя с мудростью выше
человеческой.
Верховных стихиалей - семь. Две божественные сестры делят
между собой остальные сферы могущества: Эстира, "Царица Вечного
Сада" - госпожа растительных царств Шаданакара, и Лилит"Всенародная
Афродита" всех человечеств.
Значение Лилит в нашем существовании необозримо велико.
Как и у всех Верховных Стихиалей, мир ее обитания несоизмерим
ни с какими нашими формами и неописуем, а ее собственный облик
необозрим. Ее иноматериальное тело единоприсутствует во
множестве мест ее слоя, и лишь в отдельных случаях она
принимает образ, который может быть воспринят духовным зрением
человека. Хотя я не знаю механизма этого процесса, но знаю, что
без участия Лилит невозможно формирование ни одного тела в
мирах плотной материальности: исключение составляют животные,
виды которых формируются Зарандой. Во всех же остальных
царствах эта деятельность выполняется Лилит: она формирует цепь
рода как в человечестве Энрофа, так и у даймонов, и в мирах
демонических - у раруггов и игв, и у обитателей Дуггура. Каждое
плотноматериальное тело, создаваемое при ее участии в мирах
темных, есть каррох.
Вот почему она заслуживает вполне наименование ваятельницы
нашей - и не только нашей - плоти. Потому же с ее бытием и
воздействием неразрывно связана у человека сфера половых
чувств. Она ли сама или ее кароссы, но это начало всегда
надстоит над всяким актом человеческого соития, и пока плод
вынашивается во чреве, она всегда здесь.
Некогда, в глубочайшей древности, эта стихиаль стала
супругою Первоангела - того величайшего Духа, что сделался
Логосом Шаданакара. Это было во времена творения ангельских
слоев, и Лилит стала праматерью этого первого человечества. Но
Гагтунгр сумел проникнуть в мир Лилит, и ее тончайшее
материальное тело восприняло в себя некий демонический элемент.
Это была катастрофа. С тех пор все цепи рода, формируемые ею,
будь то в мирах титанов, даймонов или людей, воспринимают в
себя нечто от этого элемента. Еврейская мистика знает термин
"эйцехоре" - семя дьявола в человеке. Попробуем пользоваться им
для обозначения этого проклятого семени и в человеке, и в самой
Лилит, несущей его в себе по сей день, и в ее кароссах.
Монадой и всей полнотой сознания обладает только Лилит: ее
локальные проявления, кароссы, в том числе и Дингра России, при
всей своей мощи и вековой устойчивости, имеют лишь эквивалент
сознательности и лишены монад. Этим ваятельницам физической
плоти народов мы обязаны, между прочим, теми, подчас явными,
иногда почти неуловимыми чертами сходства, видимого физического
родства, которыми отмечена масса индивидуальных обликов
какого-либо народа. Известно, что в античной древности, на
Кипре, культ богини любви распался в свое время на две
противоположности: возвышенный культ Афродиты Урании, духовной,
творческой, поэтизируемой и поэтизирующей любви, и культ
Афродиты Пандемос, что можно приблизительно перевести
выражением "Афродита Всенародная". Он широко разлился в
народных низах, проявляясь в оргиастических празднествах и
благословляя разврат как священную дань богине. Аналогичный
процесс раздвоения и поляризации когда-то слитных начал знают и
некоторые другие культуры. Еще больше таких культур, где взору
историка отчетливо предстает уже более поздний этап: культ
разврата и хаотическое смешение демонического и стихиального
элементов под лживой личиной божественного. Ритуальная
проституция в Ханаане, Вавилонии, Индии и других странах -
явление этого порядка. Над подобными институтами, над радениями
оргиастических сект, над массовыми совокуплениями и доныне
надстоят кароссы наций или сверхнародов. Ясно также, что такие
явления не могут обойтись без вмешательства лунной демоницы и
темных сил Дуггура. Но когда в борьбе с теми, кто грозит
уничтожением физического существования народа, его демиург
изыскивает пути к созданию могучего и воинственного защитника,
он принужден сходить к кароссе и сочетаться с ней. Проклятое
эйцехоре неминуемо входит в их общее порождение, и отравленная
плоть кароссы создает двойственное чудовище. Таково
происхождение всех первых членов в каждом роде уицраоров.
Освобождение каросс и самой Лилит от эйцехоре будет возможно,
по-видимому, лишь во втором зоне.
Первая и последняя из Верховных Стихиалей - мать всем
остальным, и не только им, но и всему, существующему в
Шаданакаре: всякой стихиали, всякому зверю, человеку, даймону,
ангелу, демону и даже великим иерархиям. Неоскудевающее лоно,
она есть то, что творит эфирные тела всех существ, а в творении
их астральных тел участвует наряду с их личными монадами. Ей
свойственна неистощимая теплая любовь ко всем, даже к демонам:
она тоскует и скорбит о них, но прощает. "Мати" называют ее
все, даже ангелы мрака и чудовища Гашшарвы. Она любит всех, но
благоговеет лишь перед наивысшими иерархиями Шаданакара, в
особенности перед Христом. Оплодотворяет же ее Солнце: и в
Энрофе, и в собственном неописуемом мире ее оплодотворяет этот
великий, ослепительный дух. Людей, их душевное состояние, их
внутренний образ она воспринимает, она слышит, она отзывается
на призыв нашего сердца, отвечает через природу и любовь. Да
благословится ее имя! Ей можно и должно молиться с великим
смирением.
Да благословится дочь Земли и Солнца, прекрасная Луна, и
трижды благословится Солнце. Все мы когда-то пребывали - и
будущим нашим телом, и будущей нашей душой, вместе со всем
Шаданакаром - в его пречистых недрах. О великий бог-светоносец!
Тебя славили в храмах Египта и Эллады, на берегах Ганга и на
зиккуратах Ура, в стране Восходящего Солнца и на далеком
Западе, на плоскогорьях Анд. Мы любим тебя все, и злые, и
добрые, мудрые и темные, верующие по-разному и неверующие, -
те, кто чувствует твое сердце, неизмеримое в своей благости, и
те, кто просто радуется свету твоему и теплу. Твоя
ослепительная Элита уже сотворила в Шаданакаре лестницу
лучезарных слоев и по ней изливает ниже и ниже, в миры ангелов,
в миры стихиалей, в миры человечества каскады духовных благ.
Прекрасный дух, зачинатель и отец всякой плоти, зримый образ и
подобие Солнца Мира, живая икона Единого, позволь и мне влить
никому, кроме тебя, неслышный голос во всеобщую тебе хвалу.
Люби нас, сияющий!
ГЛАВА 3. ОТНОШЕНИЕ К ЖИВОТНОМУ ЦАРСТВУ
Мы сами часто не осознаем, что утилитарный угол зрения на
все существующее стал для нас чем-то вроде нашего второго Я.
Все на свете расценивается исключительно сообразно тому, в
какой мере оно полезно для человека. Но если нам давно уже
кажется диким тот историко-культурный провинциализм, который
возводится в политическую теорию и именует себя
"национализмом", то космический провинциализм человечества
покажется столь же смешным нашим потомкам. Легенда о "венце
мироздания", это наследие средневековой ограниченности и
варварского эгоизма, должна будет, вместе с господством
покровительствующей ей материалистической доктрины развеяться
как дым.
Приходит новое мироотношение: для него человек есть
существо в грандиозной цепи других существ, он совершеннее
многих, но и ничтожнее многих и многих, и каждое из этих
существ имеет автономную ценность, безотносительно к его
полезности для человека.
Но как же эту ценность определить в каждом конкретном
случае? какой критерий для этого взять? какую иерархию
ценностей установить?
Можно констатировать прежде всего, что ценность,
материальная или духовная, какого-либо объекта, материального
или духовного, возрастает вместе с суммой усилий, затраченных
на то, чтобы он стал таким, каков он есть. Конечно, когда мы
применяем этот принцип к оценке живых существ, мы легко
убеждаемся, что подсчитать сумму этих усилий для нас
невозможно. Но возможно другое: возможно отдавать себе отчет в
том, что чем выше ступень, достигнутая существом на космической
лестнице, тем сумма затраченных на это усилий (его личных,
природы или Провиденциальных сил) должна быть больше. Развитие
интеллекта и всех способностей человека, отличающих его от
животного, потребовало неимоверного количества труда - и его
собственного, и Провиденциальных сил, - сверх того труда,
который был затрачен ранее на возведение животных от простейших
форм до высших. На этом и основывается космическая иерархия
ценностей, насколько мы можем ее понять. Из нее следует, что
ценность инфузории меньше ценности насекомого, ценность
насекомого меньше ценности млекопитающего, ценность этого
последнего еще далека от ценности человека, ценность человека
невелика сравнительно с ценностью архангела или демиурга
народа, а ценность этого последнего, при всем ее масштабе,
теряется рядом с ценностью Владык Света, демиургов Галактики.
Если взять этот принцип изолированно, можно сделать вывод
о фактической безответственности человека по отношению ко всем,
ниже его стоящим: раз его ценность выше, значит, ему самой
природой указано пользоваться их жизнями так, как ему это
полезно.
Но никакой этический принцип не должен рассматриваться
изолированно: он не самодовлеющ, он - частность в общей системе
принципов, определяющих ныне бытие Шаданакара. Противовес
принципу духовной ценности можно назвать принципом
нравственного долга. На стадиях ниже человека и даже на ранних
стадиях человечества этот принцип еще не был осознан; теперь же
его можно формулировать с точностью уже довольно значительного
приближения. Вот эта формула: начиная со ступени человека, долг
существа по отношению к ниже стоящим возрастает по мере
восхождения его по дальнейшим ступеням.
На первобытного человека уже возлагался долг по отношению
к приручаемым животным. И не в том он состоял, что человек
должен был их кормить и охранять: это был еще простой обмен,
долг в низшем, материальном, а не в этическом смысле, потому
что за корм и кров человек брал у домашнего животного либо его
труд, либо молоко и шерсть, либо даже его жизнь (в последнем
случае он, конечно, уже нарушал естественную пропорцию обмена).
Этический же долг первобытного человека заключался в том, что
он был должен то животное, которое приручал и которым
пользовался, любить. Древний наездник, питавший глубокое
чувство к своему коню, пастух, проявлявший к своему скоту не
только заботу, но и ласку, крестьянин и охотник, любивший свою
корову или собаку, - все они выполняли свой этический долг.
Этот элементарный долг оставался общечеловеческой нормой
до наших дней. Правда, отдельные высокие души, те, кого мы
называем праведниками, а индусы называют более точным словом -
махатма, высокий духом, - понимали новый, гораздо более высокий
уровень долга, естественно вытекавший именно из их духовного
величия. Жития святых полны рассказами о дружбе иноков и
отшельников с медведями, волками, львами. В иных случаях это,
может быть, легенды, но в других факты этого рода
запротоколированы исторически точно, например - в
свидетельствах о жизни св. Франциска Ассизского или св.
Серафима Саровского.
Разумеется, подобный уровень долга по отношению к животным
свойственен лишь ступени святости: уделом большинства
человечества он не может быть так же, как и три тысячи лет
назад. Но три тысячи лет - срок немалый. И ничем не оправдан
тезис, будто мы и теперь обречены оставаться на том же уровне
примитивного долга, что и наши далекие предки. Если человек,
блуждавший в тесном и мутном анимистическом мире, уже мог
любить своего коня или пса, для нас это, по меньшей мере,
недостаточно. Неужели колоссальный путь, проделанный нами с тех
пор, не обязывает нас к большему? Разве мы не в состоянии
любить и тех животных, от которых не получаем непосредственной
пользы, - диких животных, по крайней мере, тех из них, которые
не приносят нам вреда?
Тем, что мы условно называем шельтами или, если угодно,
душами, то есть тончайшим иноматериальным покровом, созданным
для себя бессмертной монадой, обладают все существа, включая
инфузорию: без шельта невозможно никакое материальное
существование, как без монады невозможно никакое существование
вообще. Но монады животных находятся в одном из миров Высокого
Долженствования - в Каэрмисе, души же совершают длительные пути
по восходящей спирали сквозь особую сакуалу, состоящую из
нескольких слоев. Они воплощаются здесь, в Энрофе, но
нисходящего посмертия у многих из них нет. Закон кармы довлеет
и над ними, но для них он другой; развязывание узлов происходит
только в Энрофе, на путях бесчисленных инкарнаций в пределах
класса, с чрезвычайною медленностью.
По начальному замыслу Провиденциальных сил, Энроф был
предназначен именно для животного царства, то есть для
множества монад, сходивших своими шельтами сюда для того, чтобы
приступить к великому творческому деянию: просветлению
материальности трехмерного слоя. Вмешательство Гагтунгра
исказило этот замысел, усложнило пути, изуродовало судьбы,
ужасающим образом растянуло сроки. Достигнуто это было главным
образом тем, что с самого начала органической жизни в Энрофе
она была подчинена закону взаимопожирания.
Почему так очаровательны, так милы детеныши почти всех
животных? Почему, не говоря уже о волчатах и львятах, даже
поросята и маленькие гиены не вызывают в нас ничего, кроме
доброго и трогательного чувства? Потому что проявление
демонического начала в животном начинается лишь с той минуты,
когда ему приходится вступить в борьбу за жизнь, то есть
подпасть закону взаимопожирания. Маленькие звереныши Энрофа
напоминают те образы зверей, которыми они обладали в смежном
мире, откуда впервые попадали в Энроф. Даже змеи в том слое
были прелестными существами, веселыми, очень резвыми. Они
танцевали, славя Бога. И еще прекраснее, разумнее и мудрее они
должны были бы стать в Энрофе, если бы не Гагтунгр.
Его деятельность провела между двумя половинами животного
царства резкую черту. Одну половину ему удалось демонизировать
очень сильно, поставив духовному развитию этих животных крайне
низкий потолок тем, что они могли существовать не иначе, как за
счет своих собратьев. Вообще, хищное начало демонично по своей
природе, и в каком бы существе мы его ни встретили, это значит,
что демонические силы уже основательно поработали над ним.
Другая половина животного царства была предназначена в жертву
первой. Хищное начало не было в нее заброшено, эти виды
ограничились растительною пищей, но прозябание в условиях почти
непрерывного бегства или прятания от опасностей страшно
затормозило их умственное развитие.
Цель просветления трехмерной материальности продолжала
стоять перед Провиденциальными силами. Так как животное царство
оказалось к этому неспособным, по крайней мере на обозримый
вперед отрезок времени, были созданы предпосылки к тому, чтобы
из него выделился один вид, могущий скорее и успешнее
справиться с этой задачей. Выделение этого вида имело характер
стремительного рывка вперед. При этом тот родительский вид, от
которого отделился новый, прогрессирующий, послужил ему как бы
трамплином для прыжка. И чем стремительнее был рывок вперед
человеческого рода, тем дальше откатился назад родительский
вид, служивший трамплином. Позднее этот вид сформировался в
отряд обезьян - трагический образец регресса. Таким образом,
наш скачок от зверя к человеку был оплачен остановкой развития
бесчисленного множества других существ.
Животные демонизированы тем сильнее, чем более они хищны.
Конечно, эта демонизация ограничивается их шельтами и более
плотными материальными облачениями: монаду она затронуть не
может. Но демонизация шельта может достигать ужасающих степеней
и вызывать страшнейшие последствия. Достаточно вспомнить то,
что произошло со многими видами из класса пресмыкающихся.
Мезозойская эра ознаменовалась тем, что этот класс, достигший к
тому времени гигантских форм, был рассечен пополам: одна
половина, оставшаяся травоядной, получила в дальнейшем
возможность развития в других слоях, и теперь имеется некий
материальный мир, называемый Ж имейро и, где прошедшие через
бесчисленные инкарнации бронтозавры и игуанодоны обитают в виде
вполне разумных, добрых и необыкновенно ласковых существ.
Другая же половина гигантских ящеров, хищники, эволюционировали
в других слоях в противоположную сторону. На них давно уже не
физическое тело, а каррох, и не кто иной, как они свирепствуют
в шрастрах в виде раруггов.
Жимейра, нынешнее обиталище лучшей части животных древних
геологических эр, уже исчезает: они переходят в более высокие
слои. Полны мириадами существ два других слоя: Исонг - мир душ
большинства животных, существующих ныне, сквозь который они
мелькают очень быстро в промежутках между инкарнациями, и
Эрмастиг- мир душ высших животных: туда поднимаются после
смерти лишь представители немногих видов, да и то далеко не
все. Задерживаются они в этом мире гораздо дольше, чем в
Исонге.
Мне вспоминаются замечательные по своей глубине слова
старца Зосимы: "Посмотри на коня али на вола... понурого и
задумчивого, посмотри на лики их: какая кротость, какая
привязанность к человеку, часто бьющему их безжалостно, какая
незлобивость, какая доверчивость и какая красота в его лике!"
Дерзнуть сказать о лошадиной или коровьей морде "лик" - для
этого нужно обладать силой подлинного прозрения.
Привычная для нас поверхность вещей засквозила перед вещим
взором - не Зосимы, а Достоевского, и он сквозь данность увидал
долженствование. Долженствование животных. Ибо уже есть мир,
где ставшие души многих из них, облеченные в просветленные
тела, прекрасны и - мало сказать высоко разумны, но
духовно-мудры. Этого мира, Хангвиллы, высшего в сакуале, они
должны со временем достигнуть все, чтобы подниматься дальше, в
Файр, Уснорм и Каэрмис.
О, гнусные следы Гагтунгровой лапы видны и на многом
другом в царстве животных! Ему удалось, например, надавив на
некоторые шельты животных, совершить над ними насилие, которому
трудно найти аналог в нашем слое. Он не то что расплющил их или
раздробил, но он сделал их из индивидуальных коллективными.
Индивидуальные шельты многих низших существ суть
кратковременные проявления именно такого коллективного шельта.
Таковы, например, большинство насекомых, не говоря уже о
простейших. Индивидуальный шельт мухи или, например, пчелы -
это, если так можно сказать, только малюсенькое вздутие на
поверхности сферы коллективной души; умерла пчела или муха
здесь, в Энрофе, - и вздутие это втянулось опять в общую сферу,
влилось в шельт роя или мушиного множества. Мир коллективных
душ насекомых и простейших называется Нигойда: там эти
коллективные души, особенно пчел и муравьев, разумны, видом же
схожи с обликом существ, их воплощавших в Энрофе, но больше и
светлее. Некоторые из них -правда, пока немногие - поднимаются
выше, в Хангвиллу, и там становятся прекрасны и мудры; у них
появляются даже царственность и великолепие. Хангвилла -
своеобразный великий общий затомис всего животного царства, и
оттуда звериные просветленные души поднимаются через Файр уже в
самый Уснорм, где принимают участие в вечном богослужении
Шаданакара.
Еще более странным покажется то, что касается не живых
зверей, а некоторых детских игрушек. Я имею в виду всем
известных плюшевых мишек, зайцев и тому подобные безделушки. В
детстве их любил каждый из нас, и каждый испытывал тоску и
боль, когда начинал понимать, что это - не живые существа, а
просто человеческие изделия. Но радость в том, что правее не
мы, а дети, свято верящие в живую природу своих игрушек и даже
в то, что они могут говорить. Нашим высшим разумом мы могли бы
в этих случаях наблюдать совершенно особый процесс творения.
Сначала у такой игрушки нет ни эфирного и астрального тела, ни
шельта, ни, само собой разумеется, монады. Но чем больше любим
плюшевый медвежонок, чем больше изливается на него из детской
души нежности, тепла, ласки, жалости и доверия, тем плотнее
сосредоточивается в нем та тончайшая материя, из которой
создается шельт. Постепенно он создается и в самом деле, но ни
астрального, ни эфирного тела у него нет, и поэтому тело
физическое - игрушка - не может сделаться живым. Но когда
игрушка, полностью насыщенная бессмертным шельтом, погибает в
Энрофе, совершается божественный акт, и созданный шельт
связывается с юной монадой, входящей в Шаданакар из Отчего
лона. В Эрмастиге, среди душ высших животных, облеченных в
астрал и эфир, появляется изумительное существо, для которого
именно здесь должны быть созданы такие же облачения. Существа
эти поражают не красотой и тем более не величием, а той
невыразимой трогательностью, какой размягчает наши суровые души
вид зайчонка или олененочка. В Эрмастиге эти существа тем
прелестнее, что даже в соответствовавших им игрушках никогда не
было ни капли зла. Они чудесно живут там вместе с душами
настоящих медведей и оленей, получают там астральное тело, а
потом поднимаются в Хангвиллу, как и все остальные.
Я имею возможность едва наметить путь к решению проблем,
связанных с трансфизикой и эсхатологией животного царства. Но и
этого достаточно для того, чтобы понять, насколько эта
проблематика сложнее, чем представлялось мыслителям старых
религий. Упрощенная формула "животные не знают греха" нисколько
не отвечает существу дела. Если под грехом в данном случае
подразумевается такое состояние сексуального сознания, при
котором отсутствуют чувство стыда и идея о запретности
некоторых проявлений половой сферы, то животные, действительно,
греха "не знают". Но правильнее было бы сказать, что для них
эти проявления - не запрещенное, не наказуемое кармой, не грех.
С другой стороны, понятие греха неизмеримо шире половой сферы.
Злоба, жестокость, необоснованный и необузданный гнев,
кровожадность, ревность - вот грехи животного царства, и у нас
нет никаких дан
...Закладка в соц.сетях
