Жанр: Учеба
Педагогика для всех
... и его
хоть в какой-то степени мучит совесть. Он поступил дурно не потому, что у него нет
совести, а потому, что у него не хватило сил удержаться от соблазна, или его что-то
сильно привлекло, или его кто-то влек, или он сам не знает, как это у него получилось, -
ведь и мы, взрослые, вдруг ни с того ни с сего соврем, или не скажем всей правды, или
испугаемся чего-то, или невольно вырвется какая-то нелепость. Дети еще больше
взрослых подвержены случайным, необъяснимым, неожиданным влечениям,
поднимающимся из глубины души. На вопрос: "Почему ты так сделал?" - не всегда и
взрослый ответит, а ребенок почти каждый раз в недоумении. Но вот взрослые начинают
бранить ребенка; за что же они бранят, за что выговаривают? Первое слово на наших устах
- "бессовестный". Но есть совесть и есть слабость! Ребенок дурно поступил по своей
слабости, а мы его браним за отсутствие совести, и укоры наши становятся
несправедливыми. Ребенок чувствует, что совесть его мучит, а ему говорят
"бессовестный". Он сопротивляется, он не без основания полагает, что взрослый не прав, -
и совесть перестает его мучить.
Совесть заглушается.
Отсутствие совести - грех, стыд, позор, ужас; отсутствие воли - слабость, болезнь, беда,
несчастье. Когда мы корим за бессовестность, мы задеваем личность ребенка сильнее,
чем этого требует любой проступок. Мы оскорбляем, унижаем ребенка, если, конечно, он
принимает нас всерьез. Когда же мы говорим о слабости, мы тем самым выражаем
желание помочь, поддержать, мы попадаем в точку.
Да, нам нужно, чтобы у ребенка была не только совесть, но и сила поступать по совести,
воля. Однако если мы совесть усыпим, то и воля будет ни к чему. Нет ничего хуже, чем
вырастить человека с сильным характером, но без совести. Совесть без силы поступать по
совести смешна, но сила без совести страшна. Обратим внимание, как много в языке
оборотов о совести: "Тебе не стыдно? Стыдись! Какой стыд! Ты совсем стыд потерял! Ни
стыда ни совести! Смотри - и не краснеет! Где твоя совесть? Совесть у тебя есть?
Посовестился бы! Стыд, срам! Срамота какая! Срамник! Бесстыдник! Бесстыжий!
Бессовестный!" Цель этой брани - посильнее уязвить, наказать не ремнем, так хоть
словом. Обращение к совести, обвинение в бессовестности - самое сильное из словесных
наказаний, поэтому пореже будем прибегать к нему, а наоборот, каждым своим словом
будем стараться доказать, что мы верим в совесть ребенка.
Одно наше страстное стремление к правде в отношениях с людьми, к совести, к
справедливости, одно это искреннее стремление рано или поздно сделает совестливыми и
детей. Только искусственными, так называемыми педагогическими мерами совесть и
стыд не пробудишь.
24
Подобно тому как дети рискуют жизнью, испытывая свою смелость, испытывают они и
свою совесть, преступают правила и законы, чтобы самому - нарочно! - испытать жуткое
чувство стыда. Жуткое, страшное, сильно наказуемое привлекает детей как испытание, в
котором вырабатывается независимость.
Чего только не творят дети, испытывая свою совесть!
Две девочки десяти лет, две подружки из обеспеченных семей, попрошайничают на
улице, выпрашивают десять копеек, покупают в овощном магазине два соленых помидора
и идут счастливые оттого, что страх быть пойманными и стыд просить - позади.
Два четырнадцатилетних подростка, вполне разумные люди, дежурят в пионерском
лагере и вдруг ни с того ни с сего крадут порцию масла на весь отряд, граммов четыреста.
Зачем им такой кусок масла, что с ним делать? Если и поймают - застыдят. Да они сами
умрут со стыда, но крадут, а потом выбрасывают масло. Компания шестиклассников -
каждый в отдельности предельно честен - забрасывает камнями проходящую мимо
электричку, бьют стекла, а когда электричка останавливается и разъяренный машинист
бежит к подросткам, то они не думают скрываться. Стоят гурьбой и нагло смотрят в глаза
машинисту: "А это мы? А вы видели? Иди отсюда, дядя".
Что они, не знают, что попрошайничать, воровать, бить стекла (с риском убить человека)
- нельзя, бессовестно, стыдно? Знают, конечно! Или они такие безвольные, что не могут
удержаться? Нет, конечно. Но влечет их непреодолимое, необъяснимое желание испытать
страх и стыд, пройти через нравственные приключения, пусть и опасные для жизни и
чести. И ничего с этим не поделаешь, так было, так будет. Счастье, если кто-то не
попался, остался неразоблаченным - пережитого страха и стыда порой хватает на всю
жизнь. Несчастье, если поймали на дурном, да еще попал в руки безжалостных людей, не
умеющих и не желающих простить... Но что делать, ведь сознательно шли на риск, а риск
не может быть игрушечным, дети рискуют до конца - жизнью и достоинством.
Для того чтобы человек поступал по совести, он должен быть уверен, что им движет
именно совесть, а не страх. Что он не ворует не потому, что боится воровать (не боится,
воровал!), а потому не ворует, что совестно. Вот причина, по которой дети совершают
многие дурные поступки: они испытывают себя. Два тормоза есть у человека: страх и
стыд. Дети подавляют страх, чтобы дать место стыду, чтобы жить и поступать не за страх,
а за совесть, то есть чувствовать себя свободными людьми. Принуждение совести -
единственный вид принуждения, дающий человеку чувство свободы. Чем больше
несвободен человек от совести, тем свободнее он.
Януш Корчак писал: "Мой принцип - пусть дитя грешит. Потому что в конфликтах с
совестью и вырабатывается моральная стойкость". Если ребенок растет таким
осторожным и благонравным, что никогда, ни разу не совершил ничего
предосудительного, то как он вообще узнает, что такое совесть и стыд? Не испытав ни
разу угрызений совести и чувства раскаяния?
Каждый раз, когда ребенок совершает нечто, с нашей точки зрения, кошмарное,
подумаем: а что это было? Испытание смелости или механическое следование за толпой?
Дурная привычка или тяжелый порок?
Проступок-испытание, если уж ребенок попался, стоит осудить, а может быть, стоит и
наказать ребенка, иначе, пожалуй, он будет и разочарован: какой же риск, если ничего за
это не было? Сделаю-ка я нечто более рискованное: К тому же полезно приучать ребенка
держать ответ за свои действия.
Если же перед нами не проступок честного человека, а порок слабовольного ребенка, то
наказывать и стыдить нелепо, ибо порок надо лечить, как болезнь, и почти всегда какойто
переменой обстоятельств или усилением надзора. А лучше всего порок лечится верой в
ребенка, постоянными уверениями: "Ты не такой, ты хороший", и главное - терпением. Не
надо фиксировать внимание на пороках, справедливое сочувствие ребенку - лучшее
лекарство против любого порока.
Известный человек, многого в жизни добившийся, с высоким положением, жалуется:
- Почему это? У меня сын - толковый парень, кандидат, а такой, знаете ли: - Он
поморщился. - А внук, - добавил он, - так и вовсе! - Он махнул рукой. - Ну почему?
Скажите?
Ну что скажешь? Откуда я знаю? Посочувствовал: Но при следующей случайной,
мимолетной встрече спросил его с ходу, без подготовки:
- Скажите, пожалуйста, как вы думаете - есть правда на земле?
- Правда? - сказал он. - Конечно же, нет!
Вот и объяснение, отчего сын и толковый, и кандидат - а непорядок с ним.
Дети - жестокие наши разоблачители. Они беспощадно и неподкупно свидетельствуют
миру о том, кто мы с вами есть на самом деле. Всегда считалось, что плохой сын - позор
для отца и для матери. И ничего в мире не изменилось, никто этого морального закона,
одного из важнейших законов всякого общества, не отменял.
Но нам не нравится считать, что родители отвечают за воспитание детей, нам гораздо
спокойнее жить с этой удобной тайной природы: хорошие родители, но, увы, отчего-то
плохие дети. Отчего же плохие? Всеобщее пожимание плечами - природа, гены, то да се,
и на работе отец занят... недоглядел: "Жена сына растила: Я ей говорил:"
Ах, если бы хороших детей давали по знакомству или по заслугам! Не правда ли, есть чтото
несправедливое в том, что высшее из благ распределяется неизвестно кем и неизвестно
по какому принципу?!
Но принцип распределения хороших детей между людьми есть, его можно объяснить.
Проделаем мысленно такое упражнение. Выберем в комнате, где сейчас находимся, чтонибудь
заметное - дверь, окно, зеркало. Ну хоть дверь. Представим себе, что это - правда,
и подойдем к ней лицом вплотную. Так жить трудно. По правде живут праведники, но их
не столь уж и много на земле. Обычно люди живут в каком-то отдалении от правды -
сделаем шаг назад от двери, глядя на нее, и другой шаг, и третий, а может быть, и
четвертый, и пятый - это как мы свою жизнь оцениваем. Некоторые люди живут ближе к
правде, другие дальше, и все, конечно, важно для воспитания детей. Но это не главное.
Повернемся спиной к двери - к правде. Вот главное для воспитания: лицом к правде мы
живем или спиной к ней. Веря в правду или не веря в нее.
Потому что детям передается не сама наша жизнь, они не могут оценить ее (да и мы -
можем ли?), и не пример наш, не поведение, а наша вера в правду, наше стремление к
правде, наш дух.
Самый опасный человек для детей не тот, кто дурно живет, а тот, кто считает, что и все
люди дурно живут, что правды и вовсе нет на земле. Стараясь внутренне оправдаться
перед детьми, такие люди и убивают совесть в них.
Чем справедливее социальное устройство общества, чем больше людей верят в правду,
тем легче и человеку верить в нее, тем лучше дети у него и во всем обществе. Когда
человек видит вокруг себя слишком много лжи, когда "добро и зло, все стало тенью", он
не справляется с ложью, его охватывает равнодушие, и детей его жалко. Каждый раз,
когда я вижу человека, открыто попирающего правду, я смотрю на него с ужасом:
"Неужели он не боится за своих детей? Неужели он думает, что его дети ничего не
чувствуют?"
Нравственная судьба моего ребенка зависит не от того, богат я или беден, грубоват я или
мягок с ним, воспитан я сам или не воспитан - ни от чего такого судьба мальчика или
девочки не зависит, она зависит лишь от одного: верю я в правду или нет.
Соберите десять или сто людей, спросите их, от чего зависит успех воспитания. Пожалуй,
ни один из десяти или даже из ста не назовет причиной веру в правду. А на самом деле
вера в правду, стремление к ней - последняя, глубочайшая причина, по которой вырастают
хорошие или дурные дети. Когда мы верим в правду, мы стараемся поступать с детьми
справедливо, у них развивается совестливость - и вырастают порядочные люди, на них
можно положиться.
У вас должен появиться ребенок? Обзаводитесь пеленками и верой в правду. Будем
служить нашим детям верой и правдой, верой в правду.
Но не совесть правит миром, нет!
А любовь и совесть - добро и правда.
Напишем так:
ВЕЛИКОДУШИЕ
ДОБРО
ПРАВДА
СПРАВЕДЛИВОСТЬ
ЗЛО
БЕЗДУШИЕ
Зло и бездушие - посягательство на человека, чем бы оно ни объяснялось. Но добро - это
не отсутствие зла; иначе можно было бы считать, что каждый с утра сделал массу добрых
поступков - не убил, не зарезал, не ограбил. Чтобы подняться в область добра и
великодушия, в ту область, где только и живет педагогика, надо затратить определенный
труд души, приложить силу. Эта сила - любовь к людям, этот труд - труд любви.
Добро и есть любовь к людям. Чтобы по-доброму относиться к человеку, то есть
возвысить его, я должен принять его таким, какой он есть. Я могу желать ему стать лучше
- но для него, а не потому, что такой, какой он есть, он мне мешает, не удовлетворяет
меня. Нет, я его принимаю, я его люблю, я не собираюсь его переделывать - вот в чем
добро. Я не только не посягаю на него (это справедливость), но я еще и отдаю ему часть
своих сил, возвышаю его достоинство. Результат доброго поступка всегда один: кто-то
начинает лучше думать о себе и о людях, кто-то больше верит в правду. Делать добро -
значит любовью утверждать правду. Поэтому в каждом добром поступке или отношении
обязательны две составные: правда и любовь. Без любви - справедливость, а не добро; без
справедливости - зло, хоть и любовь. Душа, способная любить, наученная любить с самого
рождения, постоянно, в борениях и мучениях духа обретает великое, возвышающее,
облагораживающее бесконечное желание добра людям - любовь к ним, стремление к
добру.
Все, что ниже черты правды, - зло, как бы ни казалось оно добром. Про детей иногда
говорят, будто они не понимают добра - понимают! Но бывает, что добро, которое им
оказывают, не содержит в себе правды, и значит, оно только притворяется добром. Если в
добре нет правды - оно зло, и дети отвергают его.
Для художественной литературы вопроса нет: любовь к людям - непременное свойство
каждого привлекательного героя и тем более каждого значительного писателя; мы
повторяем предсмертные слова Юлиуса Фучика: "Люди! Я любил вас:"
Но для педагогики здесь много сложностей. То, что очевидно для писателя или поэта,
отнюдь не очевидно для практического семейного воспитания, для педагога, теоретика
или практика:
- Как это - любить людей? Разве можно всех любить?
- Это что - толстовство?
- Я не люблю, не могу любить лицемеров!
- Я не могу любить людей, которые меня не любят!
- Не-ет, так нельзя! Тут вы загнули, дорогой товарищ! Всех подряд? Нельзя! Одни
достойны любви, другие - нет. Вон бездельник, тунеядец, потребитель - его любить? Нет!
- Это вы что же - к всепрощению призываете? К абстрактному гуманизму? В наше
тревожное время?
Причем возражения такого рода может привести и милый, добрый человек, который сам
любит людей страстно.
Снова мы сталкиваемся с одним из самых трудных вопросов нравственности и
воспитания. Ах, если бы и в самом деле можно было любить всех людей, если бы не было
на свете фашизма, угнетателей, мошенников, бюрократов, хулиганов - как легко было бы
воспитывать детей! Да они все подряд выходили бы нравственными людьми почти без
наших усилий. Но любить всех невозможно. В чем же выход?
В том, чтобы учить невозможному - учить ребенка любви к людям. Добро без любви к
людям не бывает, добро - это справедливость и любовь.
Женщина-инженер, мать двух ребятишек, сказала мне: "Я учу детей отдавать. Брать они
сами научатся".
Будем учить детей любви; научатся любить людей, будет что и кого любить - они сами
научатся ненавидеть тех, кто посягает на любимое и дорогое.
Так удобно было бы заменить слова "любовь к людям" каким-нибудь менее категоричным
понятием, ну, скажем, словом "доброжелательность" или "уважение". И никто не стал бы
спорить, хотя не совсем ясно, почему надо быть доброжелательным к бандиту. Слова
"любовь к людям" тревожат нас, с ними трудно согласиться, и мы сами не понимаем,
отчего же это?
Да потому что способность любить людей - высшая человеческая способность, выше ее
ничего нет. Никакой нормальный человек при обычных обстоятельствах не скажет о себе:
- Я люблю людей!
Это невозможно. Хотя в обычной жизни, просто на улице, легко услышать разговор
прохожих:
- Нет, с ним нельзя работать: Он какой-то: Он людей не любит:
Способность любить людей мы считаем обязательным свойством любого человека - и мы
же отвергаем ее, когда речь заходит о нас самих. Это больное место в совести каждого.
Мы все втайне знаем, что человек должен любить людей, но мы не идеальные люди, и
мир не устроен идеально, нам трудно любить всех, и мы сердимся: "Всех любить
невозможно!"
Конечно же, на свете есть люди, которых и людьми-то не назовешь, не то что любить их,
и в этом наше общее мучение. Духовный человек страдает при каждой встрече со злом, с
бесчестным, с дурным - нарушается гармония мира. Это именно страдание, тоска по
любви, по добру.
Но чтобы она была, эта тоска, чтобы была эта тяга к добру, чтобы ребенок, вырастая, мог
уходить в поле великодушия, мы должны с детства пробуждать в нем стремление к добру -
любовь ко всем людям. Из воспитания ничего не получается, если нет сердечной тяги к
людям, любви. Философы говорят, что это непременное условие нравственности:
стремление увидеть доброе даже и в злом. Ведь все мы различаемся по отношению к
людям: стремимся ли увидеть в них доброе или торопимся осудить?
В социальной психологии руководители оцениваются, в частности, по тому, как они
относятся к НПС. Что это за НПС? "Наименее предпочитаемый сотрудник". Наименее
предпочитаемый, худший из всех! От отношения к НПС во многом зависит успех
руководителя.
Так и в жизни. Свойства человека, его духовность и даже успех сильно зависят от его
отношения к худшему из окружающих его людей. Не к лучшему, а к худшему, наименее
предпочитаемому, может быть, и враждебно настроенному.
Именно любовь к людям, страдание от того, что зло торжествует, и делает человека
сильным при встрече с несправедливостью и злом. Любовь к людям - не разделение
людей на чистых и нечистых, это сердечное движение навстречу людям, близким и
далеким, заступничество за людей: "заступник народный", как сказал Некрасов. Любовь к
людям и стремление к справедливости руководило революционерами. Пока человеком
движет именно любовь к людям - он остается революционером; но стоит этому чувству
ослабнуть, как он превращается в фанатика, для которого идея дороже людей, - так не раз
было в истории.
Да, это не всегда легко - любить людей. А уголь в шахте добывать легко? А работать в
грохоте ткацкого цеха легко? А рассчитывать движение космического корабля легко?
Почему же мы, привычные к физическому и умственному труду, не хотим дать себе труда
духовного, ленимся в самом важном деле человеческого бытия? Если с детства не
воспитывается любовь к людям, то на всякое наше "так нельзя" подросток рано или
поздно спросит: "Почему?" - "Да потому, что люди пострадают от этого!" - "Ну и что?" -
спросит он, ухмыльнувшись, или удивится, глядя на нас честно-невинными глазами: "Ну и
что? А мне какое дело? Пусть сами о себе и заботятся".
Пробить эту броню будет невозможно.
Вспомним биографии лучших людей России: у каждого был кто-то в семье, мать, или
бабушка, или няня, самозабвенно любившие людей. М.Горький называл свою бабушку
"мать всем людям".
Присмотримся, прислушаемся - растет маленький человек и слышит: тот плох, потому что
глуп или груб. Тот пьяница. Тот злой. Тот жадный. С тем не водись и с этим не водись.
Все говорят о любви к людям, а на поверку оказывается, что любить-то и некого - все
вокруг дурные, за что же их любить?
Пришли гости в дом, их принимают, угощают, а ушли - перемывают им косточки.
Зазвали нужных людей, улыбаются, заглядывают в глаза, а потом вздыхают,
подсчитывают расходы и говорят о гостях с насмешкой.
Так что же - не звать? И мало ли кто приходит в дом?
Но коль скоро мы хотим воспитать хороших детей, то ведь надо же чем-то и поступиться.
Пока в доме дети, то хотя бы ради них не имеем мы права принимать ни одного человека,
о котором мы не можем не говорить дурно. В нашем доме должны быть только хорошие
люди, в нашем доме о людях говорят только хорошо.
Почти невыполнимое правило. Но, повторю, потому-то и вырастают у нас плохие дети,
что трудно его выполнить.
Если ребенку с детства не внушают: "Не осуждай!", он не станет добрым, и в конце
концов родители первыми попадут в число тех, кого любить не стоит. Сегодня мы
осуждаем соседа Николая Петровича, а завтра или через пять лет этот урок будет
воспринят до конца, и выросший сын начнет без жалости осуждать нас самих, а мы будем
воздевать руки: "Бессердечный, как об отце говорит! Отца родного не жалеет!"
Не жалеет. Это мы научили его не жалеть отца родного в тот самый момент, когда не
жалели соседа Николая Петровича со всеми его грехами.
Все знают, что нельзя критиковать учителя, в каждом доме об этом говорят детям. Но
почему же именно учителя нельзя, хотя он подчас явно дурной человек, а других взрослых
можно? Почему тебе, мама, можно критиковать, а мне нельзя? Потому что я маленький?
Но я уже давно не маленький:
Мы не выпутаемся из этих противоречий и наши призывы не критиковать учителя не
будут услышаны, пока позволяется осуждать кого бы то ни было. В лучшем случае мы
добьемся, что учителей не будут обсуждать вслух, в разговоре с родителями. Но разве это
воспитание?
Объект постоянной неразумной критики - телевидение. Артисты на экране, обозреватели,
ученые - наши гости; включая телевизор, мы словно приглашаем их в наш дом. Но вот
семья посмотрела телепрограмму, и начинается: та актриса стара, а этот актер
повторяется. И так изо дня в день. Прежде, когда ребенок ходил в театр, то и балаган был
прекрасным, чудесным миром для ребенка - все восхитительно. Теперь театр пришел в
дом, мы садимся к телевизору в шлепанцах. Пропало волшебство! И вдобавок еще
посмеялись и вынесли приговор: "Дрянь, не стоило смотреть" - вместо того чтобы
вовремя и под любым предлогом выключить телевизор. Так незаметно подтачивается то
благоговение перед людьми, перед их трудом, которое только и может быть основой
любви к людям. И непонятно, почему над артистом можно смеяться, а над учителем
нельзя, над мамой нельзя, над гостем нельзя.
Когда школа обвиняет в чем-то ребенка, то в девяноста случаях из ста виновата школа, а
не ребенок. Но когда ребенок и его родители обвиняют школу, то в девяноста случаях из
ста виноваты ребенок и его родители. Кто торопится обвинить другого, кто всегда ищет
виноватых, тому не дело важно и даже не жизнь его собственная важна - ему важно
оправдаться и обвинить. Жаждет справедливости? Но какая же справедливость, если все
вокруг виноваты?
Но вот перед нами совсем дурной человек, и так трудно удержаться от осуждения: Что ж,
скажем детям: "Не думайте, будто хоть какой-нибудь человек до конца понятен, не
наклеивайте на людей ярлыки. Человек - тайна, эту тайну надо сохранять и уважать. Вам
кажется, вы понимаете человека? Значит, вы его не очень любите, у вас нет интереса к
нему, и нужно сделать усилие, чтобы этот интерес появился. Все нелюбимое - понятно,
все любимое - таинственно".
Быть может, мы не способны испытать чувство любви к людям. Что ж, будем хотя бы
милосердны.
Когда в доме дети, мы стараемся почаще хвалить людей, удивляться: "Прекрасный
человек! Какие красивые люди!" Пусть мальчик-подросток подшучивает: "Мама, у тебя
все добрые и красивые". Завтра он и сам увидит людей красивыми, добрыми,
интересными.
Не побоимся отдавать из дома все, что можно, не побоимся трат. Любой подарок, любая
помощь кому-то возвращается нам сторицей - богатством добра в душе ребенка. Мы
ничего не пожалели бы, если бы ребенок вдруг заболел, - все до нитки спустили бы в
доме, лишь бы поставить его на ноги. Так? Но разве то здоровье, которое выражается в
стремлении к добру, - разве оно меньше значит для нас, чем здоровье физическое?
Почему же и не потратиться?
И насколько хватает собственного мужества, будем показывать пример бесстрашия перед
людьми. В доме, где есть дети, нельзя слишком опасаться воров, запирать двери на сто
замков и испуганно спрашивать: "Кто, кто?" Да, обворуют; но, может быть, и не
обворуют; а вред, который мы причиняем детям, показывая свой страх перед возможным
ущербом, во сто раз сильнее того ущерба, который могут причинить воры.
Что стоил бы наш сын, если бы он был способен любить только маму с папой? Товарищ
во дворе, девочка в классе, старый дядюшка, сосед, слесарь из соседнего подъезда - кто бы
ни был этот человек-любовь, как бы мы к нему ни относились, будем благодарны судьбе
за то, что она послала его нашему ребенку. Драгоценнейший опыт детской души:
открытая, восторженная, захватывающая любовь!
И конечно же, никаких насмешек, никакого "реализма", никаких попыток вызвать
разочарование. Всегда тревожно: сын потянулся к дурному человеку. Но пройдет время, и
он сам увидит его действительную цену. А чувства, а опыт чувства, а душевные волнения
гораздо дороже: И не будем упрекать сына: "Ты никого не любишь!" Обычно за этим
упреком слышится: "Ты меня не любишь", чувствуется требование: "Люби меня, ты
обязан меня любить". Стремление к добру, зарождаясь, далеко не всегда проявляется в
поступках. Сначала оно может быть скрытым, поступки ребенка противоречат его
стремлению к добру. Бывает, что он стесняется своей доброты.
Только не ждать сиюминутной отдачи, только не думать, будто вымытый пол
свидетельствует о доброте, а неубранная постель - симптом неблагодарности. Добрый
взгляд ребенка, ласковая интонация, доброе слово, смущение, способность покраснеть от
стыда - вот дорогое!
Иногда отдача приходит спустя много-много лет. Седой профессор с Дальнего Востока,
приехавший в долгую командировку в Москву, рассказывает: "Сегодня звонил домой, а
сын сказал мне: Сын сказал: "Папа, мне тебя не хватает". - "А сколько лет сыну?" -
"Двадцать шесть. Он впервые в жизни так сказал". Что ж, эти слова так дороги, что их
стоит ждать двадцать шесть лет.
Большинство из нас способны лишь на избирательную любовь: мы любим достойных
нашей любви, или близких, или тех, кто любит нас. Всех любить невозможно - это факт.
Но, любя избирательно, прививая избирательную любовь к людям, детей хорошо не
воспитаешь, это тоже факт.
С той минуты, когда появляется первый ребенок, мы вынуждены начать бесконечный, для
многих почти непосильный труд: стараться любить всех людей, окружающих нас. Этот
труд и есть то главное, что мы можем сделать для нашего ребенка. Природа дает нам
детей, чтобы мы любили их, испытывали счастье любви и чтобы вместе с чувством любви
к нашим детям развивалось у нас чувство всеобщей любви к людям, к жизни. Но если мы
и этой счастливой возможностью не сумеем воспользоваться, то тут уж ничего не
поделаешь. Наша воспитательная сила прямо пропорциональна силе нашей любви к
людям. Не к нашему ребенку, а к людям!
...Маленькое отступление: несколько слов об искусстве выбирать жену или мужа.
Понятно, что судьба не рожденных еще детей во многом зависит от того, какие у них отец
и мать. История знает разные способы выбирать будущих супругов: по воле родителей, по
материальному расчету, по различным житейским или престижным соображениям, по
случаю или по любви. В наши дни больше принято
...Закладка в соц.сетях
