Жанр: Экономика
Очерки экономической антропологии
...тся взаимодействие экономической и социальной сферы, а также
результаты этого взаимодействия. "Отличие нашей концепции, - пишет
К. Поланьи, - в понимании взаимодействия производственного процесса
(технологии) и институтов, а также их относительной независимости.
Институционализация экономического процесса способствует его единству
и стабильности. Это предполагает структуры с определенными
функциями в обществе (погружение экономики в социальную сферу),
что концентрирует интерес на ценностях, стимулах и политике ...
Человеческая экономика определяется институтами как экономическими,
так и политическими. Включение неэкономических институтов
очень важно. Религия и правительство также важны для функционирования
экономики как денежные институты"^.
Таким образом, видимо, прав К. Поланьи, когда он рассматривает
экономику как совокупность норм социальной организации и социальноэкономической
структуры, а не как количественные показатели (объемы
производства, производительность и т.д.).
Следует также отметить, что когда К. Поланьи рассматривает поведение
людей в процессе экономической деятельности, то принципиальным
отличием от формалистов является тот факт, что он
не вводит предпосылку и рациональности человеческого поведения.
Напротив, он говорит о традиционности человеческого поведения,
т.е. человек ведет себя так, как это было принято в данном обществе
в соответствии с нормами и традициями данного общества. Рациональное
поведение, следовательно, является традиционным для обществ
с нерегулируемой рыночной экономикой, поскольку нормы
этого общества предполагают рациональность поведения, но это свойственно
всем индивидам всех существовавших когда-либо обществ.
Возвращаясь к дискуссии между формалистами и субстантивистами,
хотелось бы отметить, что очевидно обе стороны в этом споре интерпретировали
природу экономической теории слишком узко. Суть
вопроса состоит не только в том, является ли экономическое поведение
главной особенностью всех обществ или только некоторых из них, а.
скорее, в том, каковы рамки проблемы в каждом специфическом обществе,
к которому анализ такого поведения может быть плодотворно
применен, и какова форма этой применимости. Ясно, что даже в
^Ibid. P. 153.
92
западных обществах, пронизанных рынком, экономический анализ не
может описать всего.
Таким образом, дискуссия, имевшая место в 40-60-х годах XX столетия,
выявила возможность двух различных подходов к экономике и
соответственно возможности исследования экономики на разных теоретических
уровнях: формалистский подход - с точки зрения отдельного
индивидуума; субстантивистский подход - с точки зрения общества. Эти
два подхода, на наш взгляд, дополняют друг друга, так как реализуют
противоречие между индивидуальным и социальным началом в
человеке.
Когда К. Поланьи категорически отвергает формалистский подход
к нерыночным экономикам, он смешивает теорию и методологию.
отрицая одновременно и то, и другое. Очевидно, что модели рыночной
экономики не будут работать в докапиталистических обществах, поскольку
они основаны на поведении человека, максимизирующего
материальную выгоду. Однако вопрос об использовании методологии не
столь однозначный.
В нерыночных обществах иные системы ценностей и с учетом
данных ценностей можно говорить о максимизации чего-либо (выгоды,
полезности) и строить модели соответствующие данной социальноэкономической
системе. На сегодняшний день в экономической науке
существуют теории, подтверждающие данный тезис: теория крестьянского
хозяйства организационно-производственной школы (Чаянов,
Челинцев, Макаров и др.), а также концепции неоинституциального
направления, применяющие методологию неоклассической экономической
теории в различных общественных дисциплинах (Норт, Беккер).
Таким образом, сущностью и спецификой субстантивистского метода
служит предположение, что человек - существо социальное и поэтому
основными мотивами его экономической деятельности являются
мотивы, связанные с ценностными установками данного общества. То
есть человек не является от природы экономическим человеком, стремящимся
к максимизации материальной выгоды, он стремится в различных
обществах к различным целям в своей экономической деятельности,
которые определяются нормами, традициями и обычаями, закрепленными
в определенных социально-экономических институтах.
Следовательно экономика - институциированный процесс и для ее
исследования, по мнению К. Поланьи, нужен соответствующий анализ,
в котором бы экономика рассматривалась как встроенный в общественные
отношения институт. Такого рода анализ американский
экономист называет субстантивистским, т.е. когда экономическая теория
рассматривает не действия отдельного субъекта, максимизирующего
материальную выгоду, а действия субъекта в контексте всех
его социально-экономических связей.
ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ СРЕДНЕВЕКОВЫХ МЫСЛИТЕЛЕЙ
КАК ОТРАЖЕНИЕ СТРУКТУРЫ СОЗНАНИЯ СРЕДНЕВЕКОВОГО ЧЕЛОВЕКА
В экономической науке, опирающейся на современную англоамериканскую
традицию (так называемый "main stream", т.е. основной
поток в науке), чрезвычайно популярным методологическим основанием
является понятие "экономический человек". Экономический человекэто
аналитическая абстракция, которая отражает некоторые всеобщие
черты человеческой личности, которые присущи людям вне зависимости
от исторических УСЛОВИЙ существования. Сторонники такого
обобщения, например Нобелевский лауреат американский экономист
Г. Беккер, стараются вложить в эту абстракцию любые осознанные
человеком потребности, цели и желания. По их мнению, главные
признаки поведения экономического человека - рациональность, эффективность
могут включать любые осознанные цели, в том числе
альтруизм, почет, душевное спокойствие и т.д. Достигая этих целей,
человек получает удовлетворение, т.е. действует рационально, максимизируя
субъективно выраженную полезность. Этот подход совершенно
стирает грань между этическими принципами разных эпох,
стандартизирует структуру сознания людей, их подходы к экономической
системе. В науке это приводит к сознательному отстранению от
исследования методологии того или иного автора, к попыткам изложить
все теории одним языком, с одинаковыми методическими приемами, моделями.
С одной стороны, такие попытки интересны, поскольку позволяют
провести сравнительный анализ многих экономических доктрин на
протяжении целых тысячелетий и показать конкретно, в чем выразился
прогресс в области экономической теории. С другой стороны, подобные
модернизаторские приемы отрывают появление экономических доктрин
не столько от исторических реалий в экономике, сколько от особенностей
сознания людей в различные эпохи. Теории возникают как будто
сами собой, без учета конкретной специфики мышления людей.
Примерами такого сравнительного анализа являются фундаментальный
труд И. Шумпетера "История экономического анализа" и
недавно опубликованная на русском языке работа современного
японского экономиста Такаши Негиши "История экономической теории".
Эти интереснейшие работы сознательно отводят в тень идеологические,
моральные, философские основы мышления авторов экономических
доктрин. И. Шумпетер объясняет свою позицию тем, что
методология, любой нормативный подход - помеха в объективном познании
действительности. Он предостерегал от попыток слишком глубоко
проникнуть в сознание далеких от нас людей, так как это уводит
исследователя от главного общего стандарта, по которому можно
ранжировать все теории - некой универсальной линии развития
логических методов анализа. "Если мы стараемся истолковать сознание
людей, далеких от нас по времени или по культуре, мы рискуем не
понять их не только в том случае, когда грубо подставляем себя вместо
них, но и тогда, когда мы изо всех сил стараемся проникнуть во
внутреннее устройство их сознания. К сожалению, каждый аналитик
сам является продуктом своей социальной Среды и своего места в
обществе. Это побуждает его обращать внимание на определенные
факты и смотреть на них под определенным углом зрения. И это еще
не все: влияние Среды может внушить человеку подсознательнис
стремление видеть факты в том или ином свете. Это подводит нас к
проблеме влияния идеологии на экономический анализ"' .
Весьма характерно то, что Шумпетер отрицательно относится к
тому специфическому видению фактов, которое присуще людям
различных эпох. Он предусматривает полное очищение аналитических
приемов, теорий, построенных на основе этих приемов от влияния идеологии,
любой специфики мышления. Иначе, по его мнению, нельзя
отразить прогресс в экономической науке. "То, что мы можем в данном
случае говорить о прогрессе (в науке. - Е.К.), объясняется, очевидно.
наличием некоего общепринятого ^разумеется, группой профессионалов)
стандарта, который позволяет нам проранжировать различные теории
цены так, чтобы каждая из них превосходила предыдущую"-. При
учете специфики мышления людей различных эпох, их нормативных
взглядов, их психологии такое ранжирование, по мнению ученого, нс
представляется возможным и мы будем иметь просто историю
политических, этических и иных мнений, но не историю науки. Понимая
ограниченность такого разделения истории экономической науки на
чистую историю анализа и историю мнений и взглядов, Шумпетер
считает, что их можно было бы просто дополнить одной другую. Сам
же он останавливается только на истории анализа.
Такой взгляд на изучение истории экономической науки, отделенной
от специфики мировоззрения самих ученых и их учеников, широкой
публики, от социальной психологии основан на представлении об
универсальности законов мышления, которые выступают как бы отдельно
от социальной психологии мыслителя. Здесь много общего с
универсальной концепцией экономического человека и ее применением
в современной экономической науке. Несомненно, что такие взгляды
отражают важные особенности развития научного метода анализа, но
это происходит за счет игнорирования, на наш взгляд, существенных
вопросов закономерности развития науки в целом. Становится
^Шумпетер И. История экономического анализа // Истоки, вопросы истории народного
хозяйства и экономической мысли. М., 1989. Ч. 1. С. 274.
^Там же. С. 280.
непонятно, почему в ту или иную эпоху мыслитель выбирает себе
именно такую тематику для исследования, почему он ставит опре
деленные цели исследования, почему выбирает тот или иной метод
исследования. Например, почему средневековые мыслители писали и
основном универсальные трактаты о мире в целом, уделяя при этим
ничтожно мало внимания экономическим проблемам? Разве в это время
совершенно не был развит логический и аналитический аппарат?
Приходится признать, что они либо отсталые в научном смысле люди,
либо оторванные от жизни аристократы, занимающиеся совершенной
чепухой: ангелами, иерархией небесных чинов и т.д.. Неясно, почему в
Древней Греции v Аристотеля аналитический аппарат в исследовании
экономических явлений был развит, а в Средние века - уже не был
развит, почему гак резко сменилась тематика исследований. Действительно,
если учесть все это и исследования отражений структуры сознания
людей определенно"! эпохи в ее отражении в экономических
исследованиях этой эпохи, то окажется, что критерий прогресса в
экономической науке (как и в других общественных науках вообще)
отыскать окажется не просто, а ранжировать те или иные теп
рии по степени совершенства можно будет только условно, с опредепенными
оговорками. Но. вероятно это - специфика обществен
ных наук, в которых каждое научное достижение - относительно, не
вечно, не может удовлетворить представителей другой эпохи, иного
сознания.
Примером того, что исследования и выявление самых общих предпосылок
человеческого поведения необходимо дополнить показом специфики
социального сознания людей отдельных эпох может служить
абстракция экономического человека. Таких людей нет. Сам по себе
человек сложнее и изменчивей, чем этот набор признаков Однако
степень применения постулатов об экономическом человеке в разные
эпохи - различна. Человек XIX в. больше "походит" на экономического
человека, чем средневековый клирик или крестьянин, А если применить
такой постулат к рыцарю, то это было бы связано с полной подменой
понятия "рациональность" или "эффективность", какими они сформировались
в современной экономической науке. Если же мы будем
оперировать понятием "польза", "полезность", то и здесь встретим
больше расхождений к понимании их содержания, чем общих постулатов
в мышлении различных сословий средневекового западного
мира и современного человека.
На мой взгляд, основным водоразделом в трактовках предпосылок
поведения и мышления людей современного и средневекового общества,
а также в отражении этих принципов в экономических теориях
разных эпох является учет этических установок, характерных для
различных типов сознания. Главным признаком современного сознания,
отраженным в наиболее популярном варианте экономической теории -
неоклассическом - является, видимо, сознательное или бессознательное
следование утилитарной этике. Даже революция в этических воззрениях,
произведенная Дж. Муром в начале XX в., не устранила и не
могла устранить утилитаризма и гедонизма из сознания людей. Возврат
к неоклассическим канонам во многих теориях экономической науки
ознаменовал, вольно или невольно, обращение к утилитарной этике.
Принцип пользы и удовольствия лежит в самом основании
экономического мышления, в самой формулировке основ экономического
выбора, т.е. максимизации полезности в результате использования
ограниченных ресурсов путем анализа выгод и издержек^. Попытки
представить такую формулировку этически нейтральной^ не очень-то
успешны. Можно на место полезности подставить альтруистские цели
(Хейне считает, что и матери Терезе нужны деньги и много, важнее -
для чего), но нельзя изменить самой установки на постоянное сопоставление
затрат и выгод, самого приема оценки в деньгах всего и вся,
самого стремления к удовлетворению потребностей и получению удовольствия
как высшего идеала деятельности.
Разительно несовпадение вышеперечисленных принципов с принципами
неутилитарной этики, характерными для средневекового
сознания. Абсолютная этика, изложенная, например Ансельмом Кентерберрийским,
полагает, что высшая цель стремления человека -
праведность, счастье, бытие в Боге, Специально проводится различие
между этой целью и удовольствием, наслаждением. Первая цель - есть
выражение свободной человеческой воли, вторая - выражение ее
ущербности. Стремление к первой цели приносит счастье, а ко второй -
страдание, так как стремление к удовольствиям предшествует удовольствию
и создает его, а эта гонка - бесконечна и может привести только
к бесконечной ненасыщенности и страданию. Главный мотор экономического
развития, который, согласно неоклассической экономической
теории, движет весь прогресс человечества, т.е. ненасыщаемость человеческих
потребностей, объявляется главным источником зла, порождением
ущербности воли и греха^. Такой же установки придерживался и
Фома Аквинский, оставивший нам один из немногих памятников
средневековой экономической мысли. Совместить принципы утилитарной
и неутилитарной этики - довольно сложно, утверждать, что
неутилитарная, абсолютная этика никак не отразилась в экономическом
мышлении Средневековья - невозможно. Именно ею, а также
другими теологическими сомнениями и объясняется невнимание средневековых
мыслителей к экономике, а вернее - специфическое внимание,
которым они удостаивали экономические проблемы.
Средневековая наука не выделила экономические взгляды в самостоятельную
научную систему. Идеи, относящиеся к экономической
теории, включались чаще всего в систему моральной теологии. Этический
аспект экономической теории оказывался самодовлеющим.
Следует подчеркнуть, что выработка экономических взглядов напрямую
связывалась с личностным аспектом, т.е. самосознанием средне^См.:
Нуреев Р.М. Основы экономической теории. М., 1997. С. 73.
^См.: Хейне П. Экономический образ мышления. М., 1991. С. 23-25.
^См.: Ансельм Кенперберрийский. Соч. М., 1995. С. 200-213.
векового человека, его представлениями о месте человека в мире, его
долге, мотивах поведения, целях жизни.
И. Шумпетер и другие исследователи, несмотря на все попытки
отвлечься от специфики идеологии той или иной эпохи, признавали, что
для средневекового исследователя любые положения моральной теологии
значили много больше, чем любая экономическая проблема. Объяснение
этому факту можно найти в специфике сознания средневекового
человека. Для этого сознания присущи прежде всего Универсальность,
Символизм и Иерархичность. Прекрасные исследования
проблем средневекового мышления были проведены в начале нашего
века в российской исторической науке Л.П. Карсавиным и П.М. Бицилли.
Карсавин, кроме того, провел специальные исследования
обыденного мышления, т.е. структуры сознания рядового человека
Средневековья.
До появления схоластической науки, в раннем Средневековье, мы
с трудом можем различить какие-либо последовательные экономические
воззрения. Экономические проблемы находят выражение в основном
в различных правовых документах: Правдах, капитуляриях, ордонансах.
Они трактуют проблемы в области практики, а не теории, в них
находят отражение универсальность и иерархичность мышления.
В основном это касается характерной для этих документов нормативности
и дотошности. В этих документах описывается не реальная
жизнь или практика хозяйствования, а идеал, особый благоустроенный
мир, где все на своем месте: работы, продукты, люди по своим работам
и местам и даже скотина по видам и породам. Чувствуется стремление
завершить каждый из этих миров в свой универсум, в самодостаточный
космос и идеально его упорядочить. Представитель французской школы
Анналов Ж. Ле Гофф подчеркивал опасность довериться этим нормативным
документам и представить Средневековое общество совершенно
расчлененное на независимые хозяйственные самодостаточные
миры. Наоборот, он показал, что в Средние века на Западе
существовало много переселенцев, странников, люди часто убегали или
меняли место жительства из-за нестабильности, неуверенности в благосостоянии.
Обеспечение полной упорядоченности, замкнутости и самодостаточности
- несомненный идеал, отражающий чаяния стабильности,
сытости, защищенности^.
В этих же документах отражен и символизм мышления средневекового
человека, всякое наведение иерархического порядка на Земле
отражает необходимость такого порядка, предписанную небесной
иерархией.
П.М. Бицилли в работе "Элементы средневековой культуры"
показал, насколько идеальные представления о целостности, иерархичности
общества не совпадали с постоянным брожением, перемещением,
изменением в самом обществе. Вместе с тем, самодостаточность
универсума была вызвана не только стремлением решить хозяйствен^См.:
Ле Гофф Ж. Цивилизация средневекового Запада. М., 1992. С. 126-129.
ные или социальные проблемы, но отражала именно состояние мышления,
духовный идеал средневекового человека^.
В этой же связи с мышлением и структурой сознания средневекового
человека находятся такие явления, как медлительность хозяйственного
и технического прогресса, бесконечные попытки создать
мировую империю, крестовые походы и т.д. Средневековый человек
всецело подчинялся обычаю, не разделяя при этом духовные и
материальные процессы. За всем видимым миром он ощущал присутствие
мира невидимого, но гораздо более важного, определяющего,
представляющего идеальный проект мира физического. Причем
единство и универсальность представлений о мире приводит не только к
"идеализации" физического мира, но и к "материализации" мира идеального.
Иерархия всего сущего представляет собой непрерывный ряд
объектов неживой, живой природы, человека с его социальной организацией,
святых и ангелов вплоть до Бога (см. интересные ссылки
П.М. Бицилли на Григория Великого, Барнара Клервоского Якова Ворагине
и даже на текст Великой Хартии вольностей, чтобы показать,
насколько мышление средневековых людей проникнуто универсальным
единством всего мира, его иерархичностью и насколько символизм
этого мышления естественен). В Великой Хартии вольностей одним и
тем же словом обозначен и штраф, который налагает король, и усмотрение,
то есть возможность для короля наложить штрафы. В других
местах Бицилли обращает внимание на невозможность даже составить
точный перевод некоторых текстов из-за того, что в них отождествляется
состояние души (дар слова) и само слово кара, которой подвергается
человек, и орудие этой кары. Особенно пристально Бицилли
рассматривает случаи употребления в философских трудах абстрактных
терминов в значении одушевленных или неодушевленных предметов и
наоборот, употребление названий различных вещей, зверей или людей
как символов различных абстрактных понятий. Таких примеров он
находит великое множество, что свидетельствует о привычности
символического мышления, о его естественности для средневекового
человека^.
На том же тезисе останавливался и Л.П. Карсавин, подчеркивая,
что такой тип мышления не является привилегией интеллектуалов или
измышлением философов, но был вкоренен в обыденное сознание. Он
видит распространенность такого мышления в культе святых, в
устойчивости веры в бесов и ангелов-хранителей, наконец в том, что
средневековый человек в каждом событии усматривал непосредственное
отражение Божьего промысла'".
Однако такие характеристики сознания средневекового человека
^См.: Бицилли П.М. Элементы средневековой культуры. СПб., 1995. С. 107-109,
а также С. 144-145.
^См.: Там же. С. 82-83.
^Там же. С. 15-28.
^См.: Карсавин Л.П. Основы средневековой религиозности. СПб., 1997. С. 82-97.
являются также только идеальным требованием, которое Церковь
предъявляла к человеку, или человек предъявлял сам к себе. Человек
стремился сохранять гармоничность внутреннего мира для того, чтобы
жить в согласии с миром и с собой, чтобы самому "вписаться" в
иерархию мира, обеспечить себе личное спасение души. Был ли средневековый
человек в западном мире индивидуалистом, или в большей
мере он был коллективистом? Это - не простой вопрос. Безусловно,
высшим идеалом было индивидуальное спасение. Особенно ярко и остро
это желание спасти именно свою душу проявилось в мистической
практике. Напряжение мысли усиливалось желанием преобразовать
свое сознание до такой степени, чтобы полностью слиться с Богом.
Вместе с тем средневековый человек не мыслил себя вне универсума,
вне своего, заранее предначертанного места в нем. Слияние с Богом
также мыслилось как преодоление собственной ограниченности и выход
к всеобщему, соединение с ним. Создавалось сложное и противоречивое
сочетание различных идей. Средневековый человек жаждал жить в
гармонии с миром, но в реальной действительности этой гармонии не
находил. Он сталкивался с противоречиями как в материальной жизни,
так и в собственном сознании.
Главными проблемами, волновавшими средневековое общество
Запада, отразившимися в экономических взглядах мыслителей и определившими
направление дальнейших исследований в более позднее время,
были проблемы свободы воли и провидения, благости Бога и
несовершенства материального (товарного) мира, человека, человеческого
общества. На ранних стадиях развития Западного средневековья
(с IV в. и приблизительно до IX в.) экономические вопросы
практически не обсуждаются в философских кругах. Ученых-теологов
того времени волновали вопросы, связанные с догматикой христианства,
с общим тотальным несовершенством мира. Блаженный Августин
(354-430 гг.) в своем фундаментальном сочинении "О граде
божием" разделил весь мир на две части: идеальное сосредоточение
добра и благости - Град Божий и реальное сосредоточение зла и
разврата - Град Земной. Вся история по Августину состоит в непрерывном
падении Града Земного и приближении страшного суда, после
которого только и сможет воцариться Град Божий. Роль церкви
заключалась в том, чтобы жить в высших сферах религиозности,
примером учить людей и вводить их в будущий Град Божий. Августин
очень скептически относился к преобразованию самого материального
мира, человека, его природы. Он по своим взглядам был близок к неоплатонизму
и особенно остро чувствовал несовместимость возвышенных
идеалов и мирской греховности, несовершенства. Августин был
одним из первых проповедников монашества, осуждал накопительство,
частную собственность, праздность, призывал жить вдали от соблазнов
мира, трудясь на земле, взаимно помогая друг другу. Такие
рекомендации Августин прямо выводил из Евангелия, они не были
плодом его исследования экономики. Судя по всем трудам Августина,
особенно его "Исповеди", он вообще не представлял, что экономика
может быть предметом исследования, так как задача его не вглядываться
в устройство этого мира, но отвращаться от него. Его поучения
по ведению хозяйства" вытекают строго из Евангельских притч,
оправдание рабства строится на различии рабства тела и духа, причем
первое, естественно, отступает перед вторым. Требования упорядоченной
гармонии, взаимной заботы и скромности в семье кладутся в основу
представления о хозяйственном универсуме как идеале жизни.
Вместе с тем Августин одним из первых христианских философов
дал новую трактовку естественного права. Он считал, что естественное
право является отражением вечного закона и дано людям как
дар божий божественной благодати. Естественное право написано в
человеческом сердце, но все дело в том, что воля человека извращена.
Человек имеет свободную волю и может грешить, слушаясь и потворствуя
своей несовершенной, извращенной воле. Отсюда - глубокий
пессимизм Августина, приведший его в конце концов к отрицанию
возможности воздвигнуть Град Божий на земле стараниями праведных,
проникнутых благодатью людей.
В более поздние годы, уже в эпоху становления зрелого Средневековья
(1Х-Х11 вв.) с новой остротой
...Закладка в соц.сетях
