Жанр: Экономика
ТАЙНА КИТАЙСКОГО ЭКОНОМИЧЕСКОГО ЧУДА
...ого своя профессия,
господа! И профессионалами высокого класса были, конечно, те спортивные
молодые люди, один из которых оккупировал в это время центральный туалет в
хвосте "Боинга". Что же он делал там? А вот что: открыв слева под
раковиной лючок, он извлек стоявший там крохотный мусорный бачок для
использованных салфеток, поставил его в сторону, на унитаз, а затем
удивительно сильными, тренированными пальцами - без всяких отверток и
гаечных ключей - вывернул металлические шурупы, которыми дюралевые панели
стойки раковины крепятся к дюралевым же панелям пола туалета. При этом
работал он, практически, лишь жесткими подушечками своих больших и
указательных пальцев, которые выглядели как стальные лопаточки и заменяли
ему любые инструменты.
Разобрав стойку раковины и аккуратно сложив ее части на полу возле
унитаза, он с такой же деловой неспешностью поддел и снял квадрат
резинового покрытия с пола и принялся вывинчивать болтики, крепившие
алюминиевые панели этого пола. Конечно, менее профессиональные исполнители
применили бы тут какие-нибудь хитрые инструменты, какой-нибудь
удивительный режуще-плазменный аппаратик или хотя бы точилку для ногтей!
Но эти скромные молодые люди ни в каких инструментах не нуждались, они не
пронесли через раму таможенного досмотра в аэропорту имени Кеннеди даже
зажигалку!
Через семь минут с момента оккупации туалета этим трудолюбивым молодым
человеком в полу под раковиной обозначился небольшой, сантиметров тридцать
на сорок, лаз в грузовой отсек, и молодой человек, сдвинув дверную щеколку
туалета (отчего свет в туалете погас), тотчас погрузил в этот лаз свое
легкое упругое тело. Под его ногами была пустота, но он не стал ни
прыгать, ни искать опоры для ног, а продолжал, отжимаясь как гимнаст,
опускаться и опускаться в лаз, пока не достал днища кончиками своих
носков. После этого он расслабил руки, разжал их и целиком скрылся в
темном квадрате.
А снаружи его коллега, "проснувшись", поглядел на возникшую на двери
туалета надпись "vacant" и тут же вошел в туалет, защелкнув за собой
дверь. От этого щелчка здесь снова зажегся свет, и молодой человек с такой
же, как у его друга, сноровкой принялся за ту же работу, но в обратном
порядке - закрыл лаз дюралевой панелью и завернул на место шурупы, покрыл
их клейким резиновым квадратом половичка, поставил и укрепил винтами
стойки раковины и вернул на место мусорный бачок. Затем вымыл руки, вытер
их бумажным полотенцем, спустил воду в унитазе и вышел из туалета.
Выстрелообразный шум этой воды был сигналом его скрывшемуся в
самолетном брюхе другу приступать к главной части операции.
66
Между тем там, куда летел этот самолет, то есть в Москве, происходили
куда более эффектные события. В ночной клуб "Мастроянни", в казино
"Стани-славский", в стриптиз-бар "Живаго", в дискотеку "Метелица" и во все
остальные ночные заведения, известные своей "крутизной", врывались бригады
хорошо вооруженных профессионалов с выправкой бывших элитных бригад КГБ и
спецназа и, сминая охрану, без всяких разговоров, под дулами пистолетов и
автоматов уводили из-за ресторанных столиков и игорных столов всех, кто,
по их мнению, был "быком", или командиром московских криминальных
группировок. Этих прекрасно одетых, модно постриженных и украшенных
золотыми "роллексами" молодых и пожилых мужчин тут же сажали в легковые
машины и стремительно увозили на Манежную площадь, в дирекцию "Земстроя".
Здесь почерневший от ужаса за судьбу пропавшего сына Георгий Брух сообщал
им, что пока ему не вернут мальчика, ни один из них не выйдет живым с
территории стройки - независимо от их ранга в уголовном мире. Никаких
возражений или угроз Брух не слушал, и арестованных тут же препровождали в
недостроенный подземный торговый центр имени московского мэра Йю Лу Жжа.
Там на всех четырех этажах и при ярком свете навесных ламп и
прожекторов полным ходом шли отделочные и малярные работы, и бригады
мастеров-художников выкладывали "тцерюльки" - мозаики и скульптурные
композиции великого Тце Рю Ли, друга мэра. Впрочем, сегодня вместе с
рабочими здесь повсюду толпились группы вооруженных охранников с
профессиональной выправкой бывших бойцов "Витязя", "Вымпела" и "Каскада",
а больше сотни готовых к любому бою грузовых машин, самосвалов и
бетономешалок блокировали все подходы к этой стройке со стороны Тверской
улицы, площади Революции и Александровского сада.
Пленников, ежеминутно привозимых со всей Москвы, спускали в уже готовый
цокольный этаж, в складские и подсобные помещения торгового центра, откуда
они могли звонить по своим "Моторолам" и "Эриксонам" или по телефонам
"Земстроя" куда угодно - от подчиненных им бандитов солнцевской,
таганской, люберецкой, чеченской, азербайджанской и пр. и пр. группировок
до министра внутренних дел.
Правда, министру милиции никто из двухсот сорока трех доставленных сюда
господ почему-то не позвонил, зато они подняли, как говорится, на рога всю
криминальную Москву, в которой, даже по скромным официальным данным,
числится "под ружьем" больше двенадцати тысяч "быков" и триста восемьдесят
восемь авторитетов и воров в законе.
Но все эти фактические хозяева города понятия не имели о
местонахождении шестилетнего Марина Бруха и сопровождавшего его немого
американца Робина Палски.
В пять утра Сергей Лихасов (Лихась), Родион Цей (Цейлончик) и кубанский
гость столицы Важа Гриладзе (Боксер) потребовали отвести их к Бруху.
Михась был в скромном сером костюме, на Важе был повседневный "Армани", а
щеголеватый Цейлончик был в смокинге и при бабочке. Они сказали:
- Гриша, мы поставили на рога весь город. Даем тебе слово, это не наша
работа. Это или дикари, или... - и они выразительно показали на потолок
его прокуренного кабинета, - ищи в других сферах. Если ты нас отпустишь,
мы тебе больше поможем.
- Нет, - отрезал Брух, потерявший за эту ночь не меньше десяти
килограммов.
- Но у нас бизнес горит, президентские выборы, - сказал Важа. - Если
Ель Тзын проиграет, мы все потеряем!
- Это меня не колышет.
- Ладно, я тебе так скажу, - сказал Лихась, в его голосе была твердость
лидера. - Если это сделали профессионалы, они позвонят тебе сейчас, до
шести утра. Это самое грамотное время - ты уже "спекся". Поэтому мы хотим
быть при этом разговоре. И запомни: любой посредник - это их человек, имей
это в виду. Если нужны будут деньги - мы поможем.
Цейлончик усмехнулся:
- Они нам потом больше запла...
Телефонный звонок прервал его, взгляды Бруха, Машкова, Лихася,
Цейлончика и Важи Гриладзе скрестились на "Мотороле", звеневшей и мигавшей
на письменном столе рядом с магнитофоном и тонким проводком с резиновой
присоской.
Брух ринулся к трубке, но Лихась накрыл эту трубку рукой, а пальцем
показал на Машкова:
- Ты первый. Брух спит. Понял?
Машков кивнул, взял трубку, прижал к ней резиновую присоску, нажал на
магнитофоне кнопку "запись" и только после этого ответил на звонок:
- Алло!
- Бруха, пожалуйста! - сказал мужской голос.
Машков кивнул смотревшим на него в упор Бруху, Лихасю, Цейлончику и
Важе.
- Он спит, - сказал Машков в трубку. - Что ему передать?
- Можешь выключить магнитофон, - усмехнулся голос. - Это из милиции,
майор Сорокин, 208-е отделение. Разбуди Бруха, а я подожду. У меня хорошие
новости.
Машков закрыл микрофон рукой и негромко сказал:
- Майор Сорокин, 208-е отделение милиции.
- Я же сказал, - усмехнулся Бруху Лихась. - Бери трубку.
- Алло, - глухо сказал Брух в трубку. - Слушаю.
- Георгий Ефимович, это майор Сорокин, 208-е отделение, доброе утро.
Ваша фирма по бронированию автомашин находится на моей территории.
Наверное, поэтому люди, которые похитили вашего сына, позвонили мне. Как я
понимаю, они просто боятся выходить на вас напрямую.
- Короче! - перебил Брух. - Он жив?
- Пока да. Но у них есть условия...
Лихась отошел в дальний угол кабинета, набрал на своей "Мотороле"
какой-то номер и сказал негромко:
- Товарищ генерал, извините, что разбудил. Есть срочный заказ. Конечно,
по двойному тарифу. Майор Сорокин, 208-е отделение. Все телефоны и адреса.
Я жду...
Тем временем Брух велел Машкову тоже прильнуть ухом к трубке.
- Только имейте в виду, Георгий Ефимыч, - продолжал голос в трубке. - Я
всего лишь посредник, и почему они выбрали на эту роль меня, я не знаю.
Наверное, потому что оффис "Рос-Ам" на моей территории...
- Короче! Условия! - хрипло перебил Брух.
- Вы берете в эту фирму еще одного партнера и в обмен получаете сына и
этого американца, - деловым голосом сообщил майор и тут же спросил: - Да
или нет? Они позвонят мне через пять минут.
Машков показал Бруху на часы и жестом попросил потянуть время.
- Но я не хозяин этого бизнеса! - сказал Брух. - Есть еще два партнера,
я должен спросить у них.
- Я думаю, они вам не откажут, - усмехнулся голос, а Машков даже
щелкнул пальцами от такого явного подтверждения работы посредника на
похитителей. - Так что мне передать тем, кто держит вашего мальчика?
- А вы можете говорить с ними от меня? - спросил Брух.
- Нет, я на дежурстве.
- А если я к вам приеду? За пять минут я успею.
- Нет, нет! Они следят за вами и, если вы поедете ко мне, они мне
просто не позвонят. Решайте сейчас и срочно! Речь идет о жизни вашего
сына!
- Я... Я сог... - начал Брух.
Но Машков вырвал у него трубку, сказал в нее:
- Слушай ты, милицейская сука! Моя фамилия Машков, я начальник охраны
"Земстроя". У меня под ружьем четыреста бойцов с легальным оружием. Имей в
виду: если эти долбоебы тронут пацана или американца, тебе не жить. Ляжешь
с ними, ты понял?
- Да я тут при чем?! - изумился голос. - Они мне позвонили...
- И через тебя ведут переговоры, это мы поняли. Так вот, если хочешь
жить, договорись, чтоб они дали нам время до утра, пока прилетит второй
американец. У него контрольный пакет акций, ты понял? - И Машков принял из
рук Лихася лист бумаги, на котором был записан домашний адрес майора
Сорокина, состав его семьи, а также адреса его родителей и тестя с тещей.
Как только закрылся лючок под мусорным бачком туалета "Боинга", в лазе,
который шел меж полом пассажирского салона и потолком багажного отсека,
стало совершенно темно. Но именно этого и ждал оказавшийся тут молодой
человек. Привыкнув к темноте, он не спеша пополз вперед, останавливаясь
через каждые пять-шесть метров и на ощупь вывинчивая на каждой остановке
по одному шурупу в поддоне лаза. Вывинтив шуруп, он приникал глазом к
крохотному от этого шурупа отверстию и, не разглядев под собой в багажном
отсеке ничего, кроме темноты, завинчивал шуруп обратно и полз дальше.
Наконец, на четвертой остановке ему повезло - внизу, в темноте, из-под
чемоданов и саков ярко светились широкие люминесцентные ленты "I LOVE NEW
YORK", которыми были крест-накрест оклеены все двенадцать чемоданов
Винсента Фер-рано. Молодой человек прибыл к первому пункту своего тайного
путешествия и приступил к работе: вывернул пять остальных шурупов,
крепивших тут дюралевый лист поддона лаза, положил эти шурупы в кармашек
своих джинсов и спустился в багажный отсек. Здесь он извлек винсентовские
чемоданы из-под пресса остального багажа, передохнул на них от этих трудов
и открыл их все до единого, сняв с них люминесцентные ленты.
Конечно, никаких кевларовых листов в этих чемоданах не было, кевлар,
как вы понимаете, летел в это время в другом самолете, в "Дугласе"
компании "KRASSAIR", и отставал от "Боинга" компании "Дельта" ровно на два
часа. А в чемоданах, которые вскрыл тут этот старательный и аккуратный
молодой человек, были стандартные брезентовые мешки с клеймом "Федеральный
банк США", перетянутые у горловины плетеными стальными удавками со
свинцовыми пломбами. По три мешка в каждом чемодане и - в отдельном
мешочке - примитивный фонарик в пластиковом корпусе, два мотка
люминесцентной ленты "I LOVE NEW YORK", небольшой, величиной с плоскогубцы
пломбир из углепластика и совсем крохотный (и тоже из углепластика)
ключ-отмычка. Молодой человек включил фонарик, мотки с люминесцентной
лентой оставил возле чемоданов, "пломбир" и отмычку сунул себе в карман, а
тяжелые брезентовые мешки, поднатужившись, просунул в отверстие лаза и
переполз через них по лазу дальше вперед. Но недалеко - метров на пять,
где, зажав фонарик в зубах, снова принялся своими удивительно сильными
пальцами вывинчивать шурупы в поддоне. Хотя ясно, что вместе с пломбиром и
фонариком в чемодане могла бы лежать отвертка и прочий инструмент из того
же углепластака, который прочнее стали, но этот молодой человек был,
видимо, принципиальным сторонником чистой ручной работы.
Как бы то ни было, через тридцать две минуты после его исчезновения из
салона самолета и как раз тогда, когда сюжет кинобоевика о захвате
арабскими террористами американского пассажирского авиа-лайнера начал
приближаться к кульминации и экран заполнили кровь первых жертв, стрельба
и пунктиры трассирующих пуль, под этим именно экраном, в багажном
отделении самолета, аккуратный молодой человек снял над отсеком-сейфом
дюралевый лист поддона антитеррористического лаза и - при свете своего
фонарика - мягко опустил в этот отсек все тридцать шесть брезентовых
мешков с клеймом Федерального американского банка. Затем отмычкой открыл
замки шести контейнеров, вытащил из них мешки с валютой, выстроил их рядом
с такими же в точности мешками, которые он только что сюда притащил, и
приступил к небольшой, но крайне важной операции. А именно:
волшебно-тренированной подушечкой большого пальца своей правой руки он
прижимал свинцовую пломбочку на мешке с валютой Федерального банка так,
как, скажем, хороший врач пальпирует больного, и, по-докторски прикрыв
глаза, шептал себе выдавленный в пломбе номер. После чего, уже открыв
глаза, набирал этот номер на головке пломбира и выдавливал его в свинцовой
пломбочке мешка, извлеченного из чемоданов Винсента.
Эта кропотливая, но важная работа заняла у него двадцать три минуты -
по сорок пять секунд на каждую пломбочку.
Тем временем его приятель, удобно расположившись в последнем ряду
пассажирского салона, почти в одиночестве досматривал фильм - лишь
несколько самых стойких пассажиров вместе с ним следили на экране за
героями, которые отважно сражались с террористами в салоне самолета и
одновременно пытались обезвредить ядерную бомбу в его багажном отсеке.
Поглядывая то на свои часы, то на киноэкран, молодой человек, казалось,
нисколько не нервничал.
Между тем его друг в багажном отделении уже изрядно устал -
опломбировав мешки, доставленные им в отсек-сейф, он оставил их в тут, в
контейнерах, которые он снова запер отмычкой, а мешки с валютой из
Федерального банка вытащил наверх, в лаз, и продвинул назад, к отверстию в
багажный отсек, где стояли пустые чемоданы Винсента. Затем вернулся,
пятясь ползком, и поставил на место дюралевый лист поддона, завернул его
шурупами. Снова прополз к дыре в грузовой отсек, спустил в него мешки с
валютой, уложил их в чемоданы Винсента и туда же сунул "пломбир" и
отмычку. При свете фонарика закрыл и запер чемоданы, оклеил их
люминесцентной лентой "I LOVE NEW YORK" и, утерев пот со лба, посмотрел на
свои ручные часы. Пора было возвращаться в салон - он провел в багажном
отсеке уже семьдесят две минуты, фильм наверху приближался к концу.
Молодой человек выбрался из отсека в антитеррористический лаз, вернул
на место его дюралевую панель и завинтил ее последними шурупами,
сохранившимися в кармашке его джинсов. После чего, устало выдохнув, пополз
в хвост самолета и оказался там как раз тогда, когда его товарищ, вновь
оккупировав все тот же центральный туалет, опять разобрал стойку раковины
и мусорного бачка и открыл в полу выход из антитеррористического лаза.
- Быстрей! - шепнул он возникшему внизу приятелю, принимая у него
фонарик. - Ты такой фильм пропустил! - и с нерастраченной силой подъемного
крана волоком извлек наверх своего изможденного друга.
Тот - уже без всяких сил - сел на унитаз, откинулся головой к стене и
закрыл глаза.
- Закурить бы! - сказал он мечтательно.
- Хуюшки! Американский рейс, сука! Я сам подыхаю... - сказал его
приятель, ставя на место дюралевое покрытие пола, резиновый половичок,
стойку раковины и мусорный бачок. И, когда все было закончено, заботливо
помог измочаленному и мокрому от пота товарищу встать, обнял его за талию
и так - вдвоем и в обнимку - они вышли из туалета как раз навстречу
пассажиру, который досмотрев фильм до счастливой развязки, первым спешил в
туалет.
Увидев двух парней, в обнимку покидающих это заведение, мужчина
остолбенело выпучил глаза, и один из парней, мягко ему улыбнувшись, кивнул
на своего усталого товарища:
- Слабак! - и обнял друга покрепче, говоря: - Пошли, роднуля... Так
хорошо мне с тобой никога еще не было...
Пассажир все понял, проводил их сокрушенным взглядом и предпочел другую
кабинку туалета, а не ту, из которой вышла эта влюбленная пара.
Робин понял, что одноухий и его дикобразы просто забыли про них. То
есть сначала, когда его и мальчишку бросили в погреб, он слышал визг пилы
со двора, стук топора и молотков, голоса бандитов и топот их ног. Но это
продолжалось недолго - потому, наверное, что по дороге сюда бандиты
останавливались у магазина, где на радостях после удачной "охоты"
отоварились шестью бутылками водки и ящиком пива. Хотя часы они с Робина
сняли, но, по его подсчету, поработав не больше часа, они остановили пилу,
отложили молотки и - судя по отдаленности их голосов - сели с бутылками во
дворе, на свежем воздухе.
К этому времени Робин уже ощупал погреб - он был с цементным полом и
стенами, обложенными кирпичом. До потолка было не достать, разве что
Марик, став Робину на плечи, мог бы дотянуться до крышки погреба. Но что
мог сделать этот ребенок, да еще одной рукой? Робин не стал и пытаться, и
мальчик, наревевшись и описавшись, заснул на его руках.
Наступил вечер - Робин чувствовал это по сгустившейся над крышкой
погреба темноте и по дополнительной лесной сырости, которой потянуло
сверху под эту крышку.
Потом над ним прозвучали нетвердые шаги, грохот просыпанных на пол дров
и шум упавшего тела, пьяный мат, лязганье дверцы деревенской печи,
чир-канье спичек и гулкий выбух огня из этой печи, вызванный, наверное,
тем, что дрова полили бензином. Но пожара не случилось, и бандиты,
матерясь и забив печь дровами, пьяно протопали вверх по лестнице и уснули
где-то вверху -не то на полатях этой русской печи, не то на чердаке.
Слушать гул огня в близкой печке и одновременно замерзать в сыром
погребе было невыносимо. Устав стоять с мальчишкой на руках, Робин сел на
цементный пол, стараясь не касаться холодных стен. Наверное, если бы он не
был связан наручниками с этим ребенком, он попробовал бы вскарабкаться к
потолку и выдавить дощатую крышку - теперь, когда бандиты уснули. Но с
прикованным к нему ребенком об этом не стоило и думать.
Дважды он слышал, как где-то высоко, под крышей звонил телефон, но
никто не брал трубку.
Запястье резало наручником, и все же он задремал - обнимая мальчика и
согревая его своим теплом. Он не знал, сколько он пробыл в этом забытье -
ему вдруг привиделась теплая Калифорния, сухой и жаркий песок и ветер
аризонских прерий и винсентовские питбулы Кларк и Гейбл, которые почему-то
лизали ему грудь своими шершавыми горячими языками.
Он очнулся от этого жара и понял, что это мальчик пылает у него на
руках.
- Пить... - просил мальчишка, запрокинув голову. - Мама, пить...
У него был жар.
Робин встал и, держа на руках горячего и потного ребенка, стал бить в
стены погреба каблуком ботинка.
Но бандиты спали где-то высоко и пьяно, и даже печь уже не гудела
вверху - дрова в ней, видимо, прогорели.
Робин в бессильном отчаянии откинулся спиной к стене и осел по ней на
пол.
Мальчик горел еще с полчаса, а потом стал мерзнуть от собственного
пота, леденеющего на его теле. И вместе с температурой из него быстро,
словно воздух из воздушного шара, уходила жизнь и слабело дыхание.
"У-у!" - глухо замычал Робин, пытаясь встряхнуть и разбудить его, и
вдруг ощутил, как мальчишка затрясся в его руках лихорадочной мелкой
дрожью. Дрожало все - тело, руки, ноги, голова, даже губы и язык мальчика
затряслись и зубы застучали, прихватывая воздух с каким-то мелким
дребезжащим присвистом.
Пытаясь остановить эту дрожь, Робин с силой прижал мальчика к себе и
стал растирать ему спину свободной от наручников рукой.
Не помогало.
Дрожь перешла в крупную лихорадку, словно ребенок, икая, скакал на
лошади. И вдруг - все оборвалось. Он затих разом, как умер, его плечи,
руки и ноги повисли, голова запрокинулась.
Робин замычал вновь - он хотел кричать, он знал, что он должен, должен,
ДОЛЖЕН закричать, заорать, разбудить этих дикарей и мерзавцев.
Но какая-то глухая, непробиваемая преграда стояла в его горле, не
позволяя прорваться звуку.
Эту преграду невозможно было пробить даже там, во Вьетнаме, в мае 1975
года, когда в лагере Дьен Бинь для пленных американцев изобретательные
вьетнамцы и их русские инструкторы пытались "разоблачить симулянта",
придавливая ему гениталии своими армейскими ботинками.
Но теперь, в этом ледяном и темном погребе, Робин хватал воздух
открытым ртом и снова давил, напирал на свое запертое горло всей мощью
легких, чувствуя, что сейчас они просто лопнут и кровь хлынет через это
проклятое мертвое горло. И вдруг...
Не крик, но вой изошел из Робина.
Изумившись, не веря самому себе, он откинул голову, освобождая в горле
проход для этого воя и приспосабливая к этому проходу все свое тело, как
флейтист или трубач пристраивает свое тело к мундштуку своего инструмента.
И густой звериный вой изошел из погреба и поплыл в ночном тумане над
деревней Великие Жуки, и неожиданно близким воем отозвались на этот вой
волки в соседнем лесу.
И тут же проснулись все деревенские собаки и залаяли надрывно, злобно,
остервенело.
И где-то за лесом всполошились и истерически взлаяли псы соседних
деревень.
Их лай сливался с волчьим воем, он становился нестерпимым, он срывал с
постелей людей в окрестных селах и гнал их во дворы и на улицы, и
заставлял палить из ружей в темноту и бить своих цепных собак.
И - наконец! - этот вой и лай разбудили одноухого и его команду.
Матерясь и громыхая ботинками, они пробежали откуда-то сверху во двор,
одноухий выпустил из "Калашникова" весь рожок в сторону воющих в лесу
волков и в наступившей паузе вдруг услышал вой у себя за спиной, в доме.
- Ептать, что это?
- Свет давай! Фонарь! Лампу!
Бандиты бросились в дом, держа на изготовку фонари и пистолеты, и
обнаружили, что волчий вой исходит из-под крышки погреба.
- Открывай! - приказал своим одноухий, вставляя новый рожок в
"Калашников".
Один из бандитов открыл замок, второй откинул крышку, третий посветил
вниз фонарем, а одноухий подскочил к погребу с автоматом.
Внизу, у стены погреба, сидел Робин и, держа на руках мальчишку, выл в
полный голос.
- Заткнись, бля! Убью! - заорал ему одноухий.
- Fuck you! - вдруг ответил Робин и повторил, не веря звукам своего
голоса: - Fuck you!
- Ептать! - изумился один из парней. - А сказали - немой!
- Стремянку давай! - приказал ему одноухий и, когда сбросили вниз
стремянку, велел Робину: - Вылезай, бля!
Но у Робина уже не было сил даже вынести мальчика наверх, бандиты за
шкирку вытащили их обоих.
- Чо? Подох, что ли? - обеспокоенно спросил одноухий про мальчика.
- Водка! Водка давай! - по-русски крикнул Робин и протянул руку в
наручнике. - Open! Open, уор tvoya mat!
- Опэн, опэн, - понял его одноухий и, достав из кармана ключ, открыл
наручники, снял их с рук Робина и мальчика.
И Робин, уже не спрашивая, взял со стола недопитую бутылку водки,
рванул с ребенка одежду и стал растирать водкой его окоченевшие ноги,
живот, грудь и плечи.
- Fair! - приказал он одноухому, кивнув головой на печь. - Fair!
- Ептать! Ты ж немой! - сказал одноухий и принялся разжигать печь,
крикнув своим опричникам: - Дрова несите! Фули стали?
- Phone! - сказал Робин и показал наверх, на чердак, где спали одноухий
и остальные. - Telephone!
Действительно, там, наверху, негромко звенела "Моторола".
Хотя майор Сорокин не считал себя трусом, да и не был им, он - после
телефонного разговора с "Земстроем" - покинул свое 208-е отделение и на
милицейском "шевроле" покатил по предрассветной Москве. Ему не
понравилось, как с ним разговаривали Брух и особенно этот охранник Машков.
Угрожать ему, майору милиции! Эти "новые русские" вконец обнаглели!
Интересно, как высоко стоят покровители Бруха и куда он может подпрыгнуть
за помощью? Но пусть хоть к министру МВД, где доказательства его,
Сорокина, связей с бандой, похитившей ребенка? Да, бандиты позвонили ему и
через него выдвинули свои условия - потому что фирма "Сэйф уэй" на его
территории. Вот и все. "Ляжешь вместе с ними!" Маш-ков, паскуда, брал его
на понт, но мы еще посмотрим, кто с кем ляжет! Брух уже сло
...Закладка в соц.сетях
