Жанр: Экономика
Пагубная самонадеянность: ошибки социализма
...к
развивающемуся миру. Коммунистические страны, такие как Россия, голодали бы
сейчас, если бы западный мир не поддерживал жизнь их населения, — хотя
руководители этих стран вряд ли согласятся публично признать, что мы можем
обеспечивать нынешнее население Земли, включая население коммунистических
стран, только при условии бережного отношения к частной собственности и
укрепления ее основ, ибо именно она делает возможным современный расширенный
порядок.
Капитализм также ввел новый способ извлечения доходов из производства, который
освобождает людей, обеспечивая им, а зачастую и их потомкам, независимость от
своего рода или племени. Все это так, пусть даже капитализму иногда мешают
делать все, что он действительно в состоянии сделать для желающих
воспользоваться его преимуществами, скажем, устанавливая монополию
организованных: групп рабочих ("профсоюзов"), создающих в своих отраслях
искусственную нехватку рабочей силы и не позволяющих выполнять данную работу
людям, готовым получать за нее меньшую плату.
Случаи, подобные тому, который мы описываем, с достаточной ясностью выявляют
принципиальное преимущество замены определенных конкретных целей абстрактными
правилами поведения. Никто не предвидел, что должно происходить. Ни
сознательное желание, чтобы род человеческий приумножался как можно быстрее,
ни забота о жизни тех или иных лично знакомых нам людей не могли привести к
такому результату. Его не всегда были способны достичь даже те, кто впервые
вводили новые практики (сбережений, частной собственности и тому подобного),
увеличивая этим шансы своих потомков на выживание. Ведь эти практики не
сохраняют конкретных жизней, они скорее повышают шансы данной группы:
перспективы роста, вероятность расширения. Результатов такого рода нельзя было
ни пожелать заранее, ни предвидеть. Введение некоторых из этих практик в
действительности могло сопровождаться обесцениванием каких-то отдельных
жизней, готовностью жертвовать детьми, отказом заботиться о стариках и больных
или стремлением избавляться от опасных людей — чтобы улучшались перспективы
остальных: тех, кому суждено уберечься и размножиться.
Вряд ли мы имеем право утверждать, что увеличение численности человечества
есть нечто вроде абсолютного блага. Подчеркнем лишь, что рост отдельных
популяций, следовавших определенным правилам поведения, привел к отбору именно
тех практик, преобладание которых способствовало дальнейшему умножению жизней.
Также не следует полагать, что продвинутые нормы морали, помогающие сдерживать
и подавлять некоторые стихийные чувства, должны полностью вытеснить эти
чувства. Врожденные инстинкты по-прежнему играют важную роль в наших
отношениях с ближними, равно как и в некоторых других ситуациях. (Об этом мы
подробно говорили в главе 1.)
И, тем не менее, рыночная экономика преобладает над порядками других типов
именно потому, что она позволяла группам, усвоившим ее основные принципы,
быстрее увеличивать свою численность. Следовательно, вести счет в рыночных
ценностях значит вести счет на человеческие жизни: руководствуясь в своих
действиях таким подсчетом, индивиды делали то, что больше всего способствовало
увеличению их численности, хотя это вряд ли входило в их намерения.
Калькуляция издержек есть калькуляция жизней
Несмотря на то, что выражение "калькуляция жизней" нельзя понимать буквально,
оно больше, чем метафора. Разумеется, простой арифметической зависимости между
сохранением человеческих жизней и экономической деятельностью не существует,
но важность отдаленных последствий рыночного поведения едва ли можно
переоценить. Впрочем, необходимо сделать несколько оговорок. В большинстве
случаев будут подсчитываться жизни только незнакомых людей, когда встанет
вопрос о том, чтобы пожертвовать несколькими жизнями ради сохранения большего
их числа где-то в другом месте.
Как бы мы ни отворачивались от действительности, нам постоянно приходится
принимать подобные решения. Многие решения, публичные они или частные,
предполагают, что жизнь незнакомых индивидов не имеет абсолютной ценности.
Так, строитель автомобильных дорог или больниц или же производитель
электрооборудования никогда не предпримет всех мер безопасности, исключающих
несчастные случаи со смертельным исходом, поскольку, избегая связанных с этим
издержек, можно за счет высвобождаемых средств значительно уменьшить общий
уровень риска. Когда после боя армейский хирург проводит "сортировку", давая
умереть тому, кого можно было бы спасти, потому что за время, необходимое для
его спасения, можно избавить от смерти трех человек (см. Hardin, 1980: 59 --
ему принадлежит определение "сортировки" как "процедуры, спасающей
максимальное количество жизней"), тогда он ведет счет на жизни. Это еще один
пример того, как выбор между спасением большего или меньшего числа жизней
формирует нашу позицию, пусть даже дело не идет дальше смутных представлений о
том, как следует поступать. Требование сохранения максимального количества
жизней не означает, что жизнь всех людей можно считать одинаково ценной. В
приведенном нами примере самым важным может оказаться спасение жизни врача;
иначе не выживет ни один из его пациентов. Некоторые жизни имеют явно большую
ценность, поскольку от них зависит появление или сохранение других жизней.
Хороший охотник или защитник общины, женщина-мать и, вероятно, даже мудрый
старик могут быть важнее, чем большинство младенцев или стариков. От
сохранения жизни мудрого вождя могут зависеть жизни огромного числа других
людей. И жизнь человека, работающего с высокой производительностью,
представляет для сообщества большую ценность, чем жизнь других взрослых
индивидов. Не на сохранение и поддержание наибольшего количества жизней ныне
существующих людей направлена эволюция, а на максимизацию ожидаемого потока
будущих человеческих жизней. Если в группе охраняется жизнь всех мужчин и всех
женщин фертильного возраста и жизнь необходимого для их защиты и пропитания
количества людей, то беспокоиться о перспективах роста этой группы вряд ли
следовало бы; в то же время гибель всех женщин моложе 45 лет полностью
ликвидировала бы возможность продолжения рода.
Но при том, что в расширенном порядке по вышеизложенной причине жизнь всех
незнакомых людей должна считаться равноценной, — и в своих идеальных
представлениях мы настолько приблизились к реализации этого принципа, что это
уже затрагивает деятельность правительств, — такой принцип никогда не
управлял нашими врожденными реакциями или поведением людей в малой группе. В
связи с этим возникает вопрос, насколько он нравственен или благодетелен.
И все же, как и в случае с любым другим организмом, основная "цель", к которой
приспособлено физическое строение человека, равно как и его традиции, состоит
в производстве себе подобных. В этом человек поразительно преуспел, и в
долговременной перспективе его осознанные усилия будут приносить стоящие плоды
при том лишь условии (несущественно, знает о нем человек или нет), что они
будут способствовать достижению указанного результата. Нет смысла задумываться
над вопросом, являются ли истинным "благом" те действия человека, что
содействуют умножению себе подобных, особенно если таким образом мы
намереваемся выяснить, нравится нам этот результат или нет. Ведь как мы уже
убедились, у нас никогда не было возможности выбирать для себя нравственные
нормы. Существует тенденция подходить к вопросу "что есть благо?" с
утилитаристских позиций, объявляя "благим" все, что приносит желаемые
результаты. Однако такой подход одновременно и ошибочен, и бесполезен. Даже
если ограничиться общепринятым употреблением слова "благо", то окажется, что в
основном оно используется для обозначения того, что нам приходится, не зная,
зачем это нужно, делать в соответствии с традицией. Впрочем, нельзя отрицать,
что для конкретных традиционных практик всегда можно придумать те или иные
обоснования. Но что будет, если мы спросим, какие именно из многочисленных и
противоречащих друг другу правил, традиционно трактуемых как благо,
способствуют при определенных условиях сохранению и приумножению групп,
которые им следуют?
У жизни нет иной цели, кроме самой жизни
Жизнь существует до тех лишь пор, пока она обеспечивает свое собственное
продолжение. Независимо от того, ради чего живут люди, ныне большинство живет
только благодаря рыночному порядку. Мы становились цивилизованными, поскольку
увеличивалась наша численность, а развитие цивилизации в свою очередь делало
возможным это увеличение: мы можем быть либо горсткой диких, либо множеством
цивилизованных людей. Если бы численность человечества снизилась до той, какая
была 10 тысяч лет назад, оно не смогло бы сохранить цивилизацию. В самом деле,
даже если бы все накопленное знание сохранилось в библиотеках, людям от этого
было бы мало проку: им не удалось бы заполнить все рабочие места, а без этого
невозможна ни широкая специализация, ни разделение труда. В случае ядерной
катастрофы все имеющееся в книгах знание не избавило бы десять тысяч человек,
уцелевших в каком-нибудь тихом месте, от необходимости вернуться к жизни
охотников и собирателей. Хотя оно, вероятнее всего, сократило бы период, в
течение которого человечество было бы вынуждено пребывать в подобном
состоянии.
После того как люди, начав подчинять конкретные совместные цели абстрактным
правилам (что вовлекло их в никем не наблюдаемый, никем не управляемый и не
доступный ничьему предвидению процесс упорядоченного сотрудничества), стали
преуспевать больше, чем можно было ожидать, обнаружилось, что они создали
ситуации непредусмотренные, а часто и нежелательные. Нам может не нравиться
тот факт, что правила нашего поведения формировались преимущественно в
соответствии с задачей увеличения нашей численности. Однако сейчас у нас нет
выбора (да и был ли он когда-нибудь?), ведь приходится иметь дело с уже
сложившейся ситуацией. Такое множество людей уже существует; и только рыночная
экономика может поддерживать жизнь большинства из них. Благодаря быстрой
передаче информации, люди, где бы они ни жили, теперь знают, какого высокого
уровня жизни можно достичь. Многие обитатели слабозаселенных мест могут
надеяться на подобный уровень жизни только в том случае, если их количество
будет умножаться, а их регионы — все более плотно заселяться, что приведет к
еще большему увеличению численности людей, жизнь которых может поддерживаться
рыночной экономикой.
Нам удается сохранять и поддерживать даже нынешнюю свою численность только
благодаря тому, что мы следуем одним и тем же общим принципам. А раз это так,
наш долг (если мы не хотим и впрямь обречь на голодное существование миллионы)
состоит в том, чтобы сопротивляться учениям, стремящимся подорвать основы этих
моральных принципов, например — институт индивидуализированной собственности.
Так или иначе, наши желания и мечты, в общем-то, не имеют значения. Хотим мы
или не хотим дальнейшего роста производства и населения, мы должны — просто
чтобы сохранять нынешнюю численность и нынешнее благосостояние, а также чтобы
наилучшим образом защищаться от катастроф — стремиться к тому, что при
благоприятных обстоятельствах будет по-прежнему приводить, во всяком случае,
какое-то время и во многих местностях, к дальнейшему росту населения.
Хотя я и не собирался рассуждать о том, захотели бы мы выбрать цивилизацию,
если бы имели выбор, или нет, анализ проблем народонаселения придется
дополнить, указав на два связанных с ними момента. Во-первых, угроза
демографического взрыва, могущего превратить большинство человеческих жизней в
прозябание, оказалась, как мы видели, призрачной. А коль скоро этой опасности
не существует, то не пора ли, присмотревшись к "буржуазной" действительности
— а не прислушавшись к утопическим требованиям — избавить жизнь от каких бы
то ни было конфликтов и боли и устранить все, что препятствует самовыражению и
(разумеется) нравственному поведению, — сообразить, что удовольствие и
поощрения, приносимые цивилизацией, — не такое уж плохое приобретение для
тех, кто все еще не знает, что это такое. Впрочем, подобные размышления,
по-видимому, не могут привести к окончательному ответу на вопрос, что лучше:
приобщаться к цивилизации или нет? Во-вторых, следует отметить, что
единственными способ приблизиться к объективному взгляду на проблему — это
посмотреть, как поступают люди, когда у них появляется выбор (которого мы не
имели). Простые люди третьего мира с готовностью (столь чуждой просвещенным
интеллектуалам Запада) хватаются за возможности, предоставляемые расширенным
порядком, даже если это чревато проживанием в течение какого-то времени в
периферийных трущобах. Эта готовность — хорошее дополнение к свидетельствам,
собранным при изучении реакции европейских крестьян на такое новшество, как
городской капитализм; она показывает, что люди, если у них есть выбор,
обыкновенно предпочитают цивилизацию.
Глава девятая. Религия и блюстители традиции
Даже самая грубая религия освящала правила
нравственности задолго до века
философии и рассудочного умствования.
Адам Смит
А другие [боги] сочли безрассудством,
что обитатели улья бранили то, что раньше любили.
Бернард Мандевиль
Естественный отбор блюстителей традиций
Завершая книгу, я хотел бы сделать несколько непритязательных замечаний,
предназначенных снисходительному читателю и касающихся связи между предметом
моего исследования и ролью религиозных верований. Эти замечания могут
показаться неприятными некоторым интеллектуалам, поскольку они полагают, что в
своем давнишнем конфликте с религией они в какой-то степени ошибались — и
сильно ее недооценивали.
В данной книге показано, что человечество разрывается между двумя состояниями
бытия. С одной стороны, бытуют установки и эмоции, характерные для поведения в
малых группах. В состоянии малых групп человечество пребывало более ста тысяч
лет, и при этом состоянии бытия лично знакомые соплеменники научились помогать
друг другу и преследовать общие цели. Любопытно, что эти архаические, весьма
примитивные установки и эмоции ныне отстаиваются большинством сторонников
рационализма, а также близких ему эмпиризма, гедонизма и социализма. С другой
стороны, есть новая, сравнительно недавняя ступень культурной эволюции,
взобравшись на которую люди перестают служить, прежде всего, своим знакомым
или преследовать совместные цели. На этой ступени сложились традиции,
институты и системы морали, которые дали жизнь очень большому количеству людей
— во много раз большему, чем на заре цивилизации, — и теперь жизнь этих
людей поддерживается этими институтами, а сами люди поглощены тем, что — по
большей части мирно, хотя и в форме конкуренции — добиваются тысяч самых
разных целей, свободно вовлекаясь в сотрудничество с тысячами людей, которых
они никогда не узнают.
Как же могло произойти такое? Каким образом традиции, которых люди не понимают
и не одобряют, воздействия которых они обычно не в состоянии ни разглядеть, ни
оценить, ни предвидеть и с которыми они до сих пор яростно сражаются,
продолжают передаваться из поколения в поколение?
Часть ответа сводится, конечно, к тому, с чего мы начали, — к эволюции систем
морали через механизм группового отбора. Просто-напросто выживают и умножаются
группы, ведущие себя требуемым образом. Но нельзя считать, что этим все
сказано. Если не понимание благотворности такого поведения для создавшегося и
все еще не подвластного нашему воображению расширенного порядка человеческого
сотрудничества, то, что же привело к возникновению этих правил? И еще важнее:
как смогли они выдержать столь сильное сопротивление инстинктов, а с недавних
пор — и нападки со стороны разума? Здесь мы подходим к разговору о религии.
Обычаи и традиции, управляющие вне-рациональным приспособлением к окружающему
миру, гораздо вернее руководят групповым отбором, когда они подкреплены
тотемами и табу, магическими или религиозными представлениями — т. е.
представлениями, которые сами происходят от предрасположенности к
анимистическому истолкованию всякого встречаемого человеком порядка. Очевидно,
поначалу основная функция ограничений, налагаемых на индивидуальные действия,
заключалась в том, чтобы служить знаками, по которым члены группы узнавали
друг друга. Впоследствии вера в духов, способных наказывать нарушителей,
привела к консервации этих ограничений. "В общем-то, духи воспринимаются как
блюстители традиций... Наши предки стали духами и живут сейчас в ином мире.
Они разъяряются и принимаются вредить, если мы не исполняем обычаев"
(Malinowski, 1936: 25).
Однако для эффективного отбора этого мало, поскольку подобные верования и
связанные с ними ритуалы и обряды должны срабатывать и на ином уровне. Чтобы
отбор в ходе эволюции мог стать эффективным, общепринятые практики должны
оказывать всевозрастающее благотворное воздействие на группу. Так как же они
передаются из поколения в поколение? В отличие от генетических, культурные
признаки не передаются автоматически. Передавание или не-передавание их из
поколения в поколение имеет такое же позитивное или негативное значение для
набора традиций, как и что-либо привносимое индивидами. Стало быть, для
осуществления настоящей преемственности, какой бы то ни было из этих традиций,
и для того, чтобы в итоге они действительно получили распространение, может
потребоваться много поколений. Может быть, для этого нужны своеобразные
мифические представления, особенно в тех случаях, когда правила поведения
заметно противодействуют инстинктам. Чисто утилитаристское или даже
функционалистское объяснение различных ритуалов и обрядов оказывается
недостаточным и даже неправдоподобным.
Тем, что благотворные традиции были сохранены и передавались достаточно долго
(так, что следовавшие им группы в процессе естественного или культурного
отбора смогли разрастись и распространиться), мы отчасти обязаны мистическим и
религиозным верованиям, и, прежде всего, я полагаю, — ведущим
монотеистическим религиям. Это значит, что — нравится нам или нет --
сохранением определенных практик и развитием цивилизации, выросшей на их
основе, мы в немалой степени обязаны верованиям, которые не назовешь ни
истинными — или верифицируемыми, или поддающимися проверке (как поддаются
научные высказывания), — ни тем более следующими из каких-либо рациональных
доказательств. Порою я думаю, что не мешало бы именовать хотя бы некоторые из
них (пусть это был бы жест, свидетельствующий о высокой оценке)
"символическими истинами", поскольку они помогали своим приверженцам
"плодиться и размножаться и наполнять землю и обладать ею" (Бытие, 1:28). Даже
те из нас, кто, как и я, не готовы принять антропоморфную концепцию
персонифицированного бога, не могут не признать, что преждевременный отказ от
верований, не имеющих, как мы считаем, фактической основы, лишил бы
человечество мощной поддержки в длительном процессе развития расширенного
порядка, которым мы теперь пользуемся, и что даже сейчас утрата этих
верований, истинных или ложных, создает огромные трудности.
Как бы то ни было, религиозное представление о том, что нормы морали
определяются не постижимыми для нас силами, может, во всяком случае, быть
ближе к истине (пусть и не по той причине, которая предполагалась), чем
рационалистическая иллюзия, будто человек, поднатужив свой интеллект, сумел
изобрести нормы морали, а те наделили его могущественной способностью
достигать гораздо большего, чем он вообще мог предвидеть. Если мы будем иметь
это в виду, то сможем лучше понять и оценить тех представителей церкви,
которые, как рассказывают, стали несколько скептически относиться к
обоснованию отдельных положений своего учения и все же не переставали
проповедовать их — из опасения, что утрата веры приведет к падению нравов.
Безусловно, они были правы; и даже агностик вынужден признать, что своими
моральными нормами и традициями, обеспечившими не только развитие нашей
цивилизации, но и возможность самих наших жизней, мы обязаны принятию таких
неприемлемых, с научной точки зрения, суждений о фактах.
Существование неоспоримой исторической связи между религией и ценностями,
формировавшими и продвигавшими нашу цивилизацию, скажем, такими, как институты
семьи и индивидуализированной собственности, разумеется, не означает, что есть
и некая внутренняя связь между религией как таковой и этими ценностями. На
протяжении последних двух тысяч лет многие основатели религий выступали против
собственности и семьи. Однако выжили и сохранились лишь те религии, которые
поддерживали собственность и семью. И получается, что перспективы коммунизма,
имеющего анти-собственническую, анти-семейную (а также анти-религиозную)
направленность, отнюдь не радужные. Поскольку коммунизм, как я полагаю, сам
есть религия, и время ее вышло, и полный упадок ее не за горами.
Коммунистические и социалистические страны дают нам возможность наблюдать, как
естественный отбор религиозных верований заставляет сходить со сцены самые
неприспособленные из них.
Конечно, упадок коммунизма, о котором я говорю, происходит главным образом
там, где его идеи были действительно претворены в жизнь, что и привело к
утрате утопических надежд. Однако он продолжает жить в сердцах у тех, кому не
пришлось испытать на себе его реального воздействия: у западных интеллектуалов
и у бедняков, живущих на периферии расширенного порядка, т. е. в третьем мире.
Среди первых многие, по-видимому, начинают все отчетливее осознавать, что
рационализм, вроде того, какой подвергся критике в данной книге, — это идол,
кумир; однако потребность в каком-нибудь боге остается, и ее пытаются
удовлетворять, возвращаясь к курьезной версии гегелевской диалектики,
благодаря которой иллюзия рациональности уживается с системой убеждений,
закрытой для критицизма из-за безусловной приверженности "гуманистической
тотальности" (сама же эта приверженность в высшей степени рационалистична, и
именно в том конструктивистском смысле, который я критиковал). По выражению
Герберта Маркузе, "подлинная свобода индивидуальной экзистенции (и не просто в
либералистском смысле) возможна только в структурированном особым образом
полисе — в "рационально" организованном обществе" (цитируется по: Jay, 1973:
119; о том, что подразумевает эта "рациональность", см.: ibid, 49, 57, 60, 64,
81, 125, et passim). В конце концов, "теология освобождения" может слиться с
национализмом и породить мощную новую религию, которая будет иметь
разрушительные последствия для людей, уже находящихся в бедственном
экономическом положении (см. O'Brien, 1986).
Как религия поддерживала благотворные обычаи? Обычаи, благотворное воздействие
которых не воспринималось теми, кто их практиковал, тогда только могли
сохраняться так долго, что их преимущества успевали проявиться в полной мере,
когда они были подкреплены какими-то иными могущественными верованиями. И
некоторые мощные сверхъестественные и магические представления годились для
выполнения этой задачи. Покуда порядок человеческого взаимодействия расширялся
и все явственнее угрожал инстинктам, он мог временами попадать в сильную
зависимость от сохраняющегося воздействия некоторых таких религиозных
верований — ложные причины влияли на людей, заставляя их совершать то, что
требовалось для поддержания структуры, позволяющей прокормить все
разрастающуюся массу народа (см. приложение G).
Однако нет никаких причин полагать, будто поддержка со стороны религии, как
правило, бывала сознательной или что чаще всего она носила характер некоего
заговора; наоборот, она, как и само создание расширенного порядка, никогда не
была намеренной. Наивно было бы воображать (особенно после того как мы
утверждали, что не можем наблюдать последствий, порождаемых нашими нормами
морали), будто некая мудрая элита хладнокровно высчитывает последствия от
принятия различных систем морали, отбирает их и организует заговор, чтобы, по
выражению Платона, "благородной ложью" убедить массы воспринять "опиум для
народа" и, таким образом, послушно согласиться с тем, что отвечает интересам
правителей. Несомненно, выбор из известных вариантов основных религиозных
верований зачастую производился по решению светских правителей и в
соответствии с их интересами. Более того, светские правители время от времени
заручались поддержкой религии сознательно, иногда даже цинично; однако все
это, как правило, касалось спорных моментов, которые не имели значения для
сколько-нибудь длительных периодов эволюционного развития — периодов, когда
важнее всего было, содействует ли избранное правило увеличению численности
сообщества, а подробности — допустим, какая конкретная правящая клика лелеяла
его на протяжении некоего конкретного периода, — не имели значения.
При описании и оценке этих явлений можно столкнуться с рядом языковых проблем.
Обычный язык не в состоянии достаточно точно выражать необходимые различия,
особенно когда речь идет о знании. Например, имеем ли мы дело со знанием,
когда у человека есть привычка вести себя таким образом, что, сам того не
подозревая, он увеличивает вероятность выживания не только для самого себя и
своей семьи, но и для многих не знакомых ему людей, — особенно если он
придерживался этой привычки по совершенно иным и даже абсолютно ложным
основаниям? Очевидно, что им успешно руководило вовсе не то, что обычно
подразумевают под рациональным знанием. Бесполезно называть такие усвоенные
практики и "эмотивными", поскольку они явно не всегда направляются тем, что по
праву можно было бы считать эмоциями, — хотя определенные факторы, например,
страх осуждения или наказания (не важно, человеческого или божеского), могут
нередко подкреплять и оберегать отдельные привычки. Во многих, если не во
всех, случаях вперед вырывались те, кто следовал правилам вроде "честность --
лучшая политика", либо в силу "слепой привычки", либо усвоив их из религ
...Закладка в соц.сетях
