Жанр: Экономика
Пагубная самонадеянность: ошибки социализма
... действительными характеристиками индивидуального поведения в группе,
с одной стороны, и, с другой стороны, благостным рассуждением о том, каким
(в соответствии с древними обычаями) индивидуальное поведение должно было
бы быть, становится все более расплывчатым. Стали не только называть
"обществом" всякую группу людей, объединенных практически любым типом
связей, но и считать, что всякая такая группа должна вести себя так, как
вела первобытная группа соплеменников.
Таким образом, слово "общество" сделалось удобной этикеткой для
обозначения фактически любой группы людей, о структуре или же причинах
сплочения которой не обязательно что-либо знать — подмена, к которой люди
прибегают всякий раз, когда не вполне понятно, о чем идет речь.
Получается, что народ, нация, население, компания, ассоциация, группа,
орда, отряд (band), племя, спортивная команда, представители расы или
религиозной конфессии, гости на званом вечере, а также жители любого
населенного пункта — все представляют собой, или составляют, "общества".
Товарищество индивидов, поддерживающих тесные личные контакты, и
структура, формируемая миллионами, связанными только через сигналы,
исходящие от длинных и бесконечно разветвленных цепочек обмена, --
образования совершенно различного типа, и одинаковое их наименование не
только является фактической ошибкой, но и почти всегда мотивировано
подспудным желанием созидать расширенный порядок по образу и подобию
любезного нашим сердцам братского содружества. Удачно охарактеризовал
такую инстинктивную ностальгию по малой группе Бертран де Жувенель,
сказавший, что "среда, в которой первоначально жил человек, остается для
него бесконечно привлекательной, однако любая попытка привить ее черты
обществу в целом утопична и ведет к тирании" (1957: 136).
Принципиальное различие, которое упускается из вида при таком смешении,
состоит вот в чем: тогда как деятельность малой группы может направляться
взаимосогласованными целями или волей ее членов, расширенный порядок, или
"общество", складывается в гармоничную структуру благодаря тому, что его
члены, преследуя разные индивидуальные цели, соблюдают одинаковые правила
поведения. У результатов этих разнонаправленных усилий, регулируемых
одинаковыми правилами, безусловно, будут некоторые характеристики, сходные
с чертами индивидуального организма, наделенного мозгом, или сознанием,
или черты того, что такой организм сознательно упорядочивает. Однако было
бы заблуждением подходить к рассмотрению такого "общества" с
анимистических позиций — персонифицировать, приписывая ему волю,
намерения или сознательные замыслы. Вот почему признание серьезного
современного ученого, что любому утилитаристу "общество" должно казаться
не "множеством личностей... [но] чем-то вроде единой великой личности"
(Chapman, 1964: 153), вызывает беспокойство.
"Социальный" — слово-ласка
Существительное "общество" ("социум") относительно безобидно по сравнению
с прилагательным "социальное" ("общественное"), которое, вероятно, стало
самым бестолковым выражением во всей нашей моральной и политической
лексике. Вышло так, что всего за сто последних лет его современное
употребление, его сила и влияние (сложившиеся в Германии во времена
Бисмарка) с большой скоростью распространились по всему миру. Путаницу,
вносимую им в ту область, в которой его чаще всего употребляют, отчасти
можно отнести на счет того, что это слово используют для описания не
только явлений, порождаемых разнообразными способами сотрудничества людей
в "обществе", но также и различных видов деятельности, насаждающей
примитивные порядки и служащей им. Из-за теперешнего употребления оно
стало постепенно превращаться в призыв, в нечто вроде пароля (ведь
рационалистическая мораль стремилась вытеснить мораль традиционную), и
сейчас все чаще выступает в роли слова "благое" при обозначении всего
высоконравственного. Как справедливо указывается в "Новом словаре
синонимов Уэбстера" (Webster"s New Dictionary of Synonyms), фактическое и
нормативное значения слова "социальный" из-за его "явной дихотомичности"
постоянно меняются местами, и то, что поначалу кажется описанием,
исподволь превращается в предписание.
В данном случае немецкое употребление слова сильнее сказалось в Америке,
чем в Англии. К 1880-м годам группа немецких ученых, известная как
историческая, или этическая, школа в экономической теории, при обозначении
науки о человеческом взаимодействии стала все чаще заменять термин
"политическая экономия" термином "социальная политика". Леопольд фон Визе,
один из немногих, не поддавшихся новой моде, позднее заметил, что лишь те,
кто были молоды в "социальный век" (в десятилетия, предшествовавшие первой
мировой войне), могут как следует оценить, сколь сильна была в то время
склонность рассматривать "социальную" сферу как суррогат религии. Одним из
самых драматических свидетельств этого было появление так называемых
социальных пасторов. Однако "быть "социальным", — настаивал Визе, — не
означает быть добродетельным, благим, или "праведным в глазах Бога"".
(1917). Полезными историческими исследованиями о распространении термина
"социальный" мы обязаны нескольким ученикам Визе (см. мои ссылки в Hayek,
1976:180).
Необычайное многообразие вариантов, в которых слово "социальный"
используется ныне в английском языке, убедительно и живо показано в
"Словаре современной мысли Фонтана" (Fontana Dictionary of Modern Thought,
1977), уже цитировавшемся выше в ином контексте. За выражением "мыльная
опера" ("Soap Opera") [фразеологизм, означающий мелодраму, сентементальную
пьесу, теле- или радиосериал (преимущественно для домохозяек) - прим.
ред.] следует серия не менее чем из 35 сочетаний "социального" с
каким-либо существительным - от "социального действия" до "социальных
целостностей" ("Social Wholes"). Так же строится "Словарь ключевых слов"
("Key Words", 1976), составленный Р. Уильямсоном. Но он обошелся без
прилагательного "социальный": читателя отсылают к другим словам с помощью
пометки "см. ". Видимо, привести исчерпывающий список в данном случае
оказалось трудновыполнимой задачей, и пришлось просто-напросто оставить
ее. Пример этих авторов заставил меня в течение некоторого времени
выписывать все случаи употребления слова "социальный", которые я встречал,
и в результате получился весьма поучительный список из более чем 160
существительных, определяемых прилагательным "социальный"
("общественный"): администрациямиграциярассмотрение
безопасностьмир (общество)расточительство
благомир (состояние)реакция
богатствоморальреализм
болезньмыслителиреволюция
борьбамысльреформа
бухгалтериянаблюдениерешение
бытие напряженностьроль
векнаукарыночная экономика
взаимодействиенеадекватностьсигналы
взглядынезависимостьсила
владениенравысистема
властьнуждысобрание
вовлеченностьобластьсобственность
возможностиобусловленностьсобытие
воляобязательствасовесть
вопросыозабоченностьсогласие
гармонияописаниесоглашение
географияоргансознание
группаорганизмсолидарность
демократияориентациясостав
деятельностьосознаниесоциолект (групповая речь)
дискриминацияответственностьсправедливость
дистанцияотношениясреда
добродетельпартнерстабильность
договорпенсиястатус
долгповедениестрахование
духпозициястроительство
желаниеполезностьструктура
животноеполитикасущество
жизньположениеталант
задачапользателеология
законыпониманиетеория
здоровьепорядокточка зрения
злопотребноститребование
знаниеправоубеждения
значениеправовое государствоудовлетворение
идеалправопорядокуниженность
изгойпривилегияуровень
измерениепривлекательностьуслуги
изучениепризнакиучастник (общественного движения)
институтпризнаниефакт
исследованияпризывфакторы
исследовательприоритетфашизм
историяприспособляемостьфилософия
калекипроблемафункция
контрольпрогрессхарактер
конфликтпродуктцель
концепцияпроцессценность
кредитпсихологиячестолюбец
критик (-а)работникэкономика
кругразвитиеэнтузиазм
лекарстворазвлеченияэпистемология
лидерразумэтика
личностьрамкаэтикет
медицинарасположение
Многие из представленных здесь комбинаций гораздо шире используются в
негативной форме, для критики; скажем, "социальная приспособляемость"
делается "социальной неприспособленностью", и точно так же образуются
"общественные беспорядки", "социальная несправедливость", "социальная
опасность", "социальная нестабильность" и т. д.
Исходя из этого списка, трудно сказать, не потому ли слово "социальный"
стало бесполезным в качестве средства коммуникации, что получило так много
различных значений. Как бы то ни было, его практическое действие вполне
ясно и, по меньшей мере, трояко. Прежде всего, оно помогает исподтишка
внушать извращенное, как мы убедились из предыдущих глав, представление,
будто бы то, что на самом деле было порождено безличными и спонтанными
процессами расширенного порядка, является результатом осознанной
созидательной деятельности человека. Далее, следствием такого его
употребления становится призыв к людям перепроектировать то, чего они
вообще никогда не могли спроектировать. Ну и, наконец, это слово приобрело
способность выхолащивать смысл тех существительных, к которым оно
прилагается.
Это третье воздействие прилагательного "социальный" стало воистину
наипагубнейшим. Некоторые американцы, воспользовавшись шекспировским
образом: "Я умею высасывать меланхолию из песен, как ласочка высасывает
яйца" ("Как вам это понравится", II, 5), — назвали его "словом-лаской".
Подобно ласке, высасывающей птичьи яйца и не оставляющей при этом видимых
следов, такие слова лишают содержания любой термин, который они
предваряют, оставляя его с виду неизменным. Слово-ласка выхолащивает любое
понятие, давая человеку, вынужденному употреблять это понятие, возможность
изгнать из него любые намеки на противоречие с его идеологическими
установками.
Об употреблении этого выражения в современной Америке см. книгу покойного
Марио Пея "Слова-ласки: искусство говорить то, чего Вы не думаете" (1978).
В ней воздается должное Теодору Рузвельту, придумавшему в 1918 г. этот
термин, и отмечается, что 70 лет назад американские государственные
деятели были на редкость образованными. Однако читатель не найдет в этой
книге того слова-ласки, которому принадлежит призовое место, — слова
"социальный".
Словом "социальный" злоупотребляют во всем мире, однако до крайних форм
это дошло в Западной Германии, где конституция 1949 года содержала
выражение sozialer Rechtsstaat — "социальное правовое государство" — и
откуда начало распространяться понятие "социальная рыночная экономика",
причем в таком смысле, которого его популяризатор Людвиг Эрхард вовсе не
имел в виду. (Помнится, он уверял меня в личной беседе, что, по его
разумению, рыночную экономику незачем превращать в социальную, поскольку
она и так социальна уже по своей природе.) При том, что господство права и
рынок изначально были довольно ясными понятиями, прилагательное
"социальный", увы, лишает их сколько-нибудь определенного содержания. Из
такого употребления слова "социальный" немецкие ученые вывели, что их
правительство в соответствии с конституцией подчиняется
Sozialstaatsprinzip (принципу социального государства), означающему, ни
много ни мало, необходимость приостановить правление права. Таким же
образом эти немецкие ученые обнаруживают конфликт между Rechtsstaat и
Sozialstaat (правовым государством и социальным государством) и включают
понятие soziale Rechtsstaat (социальное правовое государство) в
конституцию своей страны — конституцию, созданную, я бы сказал,
фабианскими путаниками, которые вдохновлялись примером Фридриха Наумана,
выдумавшего в XIX веке "национал-социализм" (H. Maier, 1972: 8).
Был достаточно ясный смысл и у термина "демократия", однако словосочетание
"социал-демократия" не только служило названием радикального
австро-марксизма в период между мировыми войнами, но и было недавно
выбрано в Великобритании для наименования политической партии,
придерживающейся социализма фабианского толка. Однако традиционно для
обозначения того, что в настоящее время называют "социальным
государством", употреблялся термин "благожелательная деспотия", а
настоящую проблему проблем: осуществима ли подобная (т. е. обеспечивающая
сохранение личных свобод) "демократическая" деспотия — попросту
отбрасывают, находясь под обаянием такой несуразицы, как
"социал-демократия".
"Социальная справедливость" и "социальные права"
Наиболее разрушительным употреблением прилагательного "социальный", когда
смысл определяемого им слова уничтожается полностью, является используемый
практически всеми оборот "социальная справедливость". Хотя я уже довольно
пространно говорил об этом, особенно во втором томе — "Мираж социальной
справедливости" — своей трилогии "Право, законодательство и свобода",
необходимо еще раз, пусть очень кратко, изложить здесь мою точку зрения,
т. к. это понятие играет важную роль в аргументации "за" и "против"
социализма. Оборот "социальная справедливость", по очень давнему и резкому
выражению одного более мужественного, чем я, человека, — это просто
"семантическая передержка, темная лошадка из той же конюшни, что и
"народная демократия"" (Curran, 1958: 8). Подтверждением того, что этот
термин уже развратил мышление молодого поколения до пугающих степеней,
служит не так уж давно защищенная в Оксфорде диссертация "Социальная
справедливость" (Miller, 1976), в которой изложение традиционной концепции
справедливости сопровождается потрясающим замечанием, что "категория
частной справедливости, пожалуй, существует".
Я замечал, что определение "социальный" представляется приложимым ко
всему, что связано с уменьшением или устранением различий в доходах. Но с
какой стати приписывать всем подобным акциям "социальный" характер? Не
потому ли, что это — еще один способ обеспечить себе большинство на
выборах, т.е. добавить к ожидаемым (по иным причинам) голосам еще и
дополнительные? Похоже, дело обстоит именно так, но, сверх того, это,
конечно, означает, что всякий призыв быть "социальными" ("общественными")
есть подталкивание нас к еще одному шагу в сторону "социальной
справедливости" социализма. В итоге употребление термина "социальный"
становится практически тем же самым, что и призыв к "распределительной
справедливости". А между тем это несовместимо с конкурентным рыночным
порядком, а также с ростом и даже поддержанием существующей численности
населения и достигнутого уровня богатства. В общем, из-за подобного рода
ошибок люди стали называть "социальным" ("общественным") то, что является
главной помехой для самого поддержания жизни "общества". В сущности,
"социальное" следовало бы именовать "антисоциальным".
Надо думать, что люди были бы более довольны экономическими условиями
своего существования, если бы сочли справедливыми относительные различия в
материальном положении отдельных индивидов. Однако вся идея
распределительной справедливости — каждый индивид должен получать
соответственно своему нравственному достоинству — при расширенном порядке
человеческого сотрудничества (или каталлаксии) бессмысленна, поскольку
размеры имеющегося продукта (и даже его наличие) обусловлены, в общем-то,
нравственно нейтральным способом распределения его частей. По уже
изложенным причинам, моральные заслуги не поддаются объективной оценке, и
в любом случае приспособление целого к частностям, которые еще предстоит
обнаружить, возможно лишь в том случае, когда мы признаем, что
"процветание базируется на результатах, а не на мотивации" (Alchian, 1950:
213). Любая расширенная система сотрудничества должна постоянно
приспосабливаться к изменениям внешней среды (включая жизнь, здоровье и
физическую силу сотрудничающих); и смешно требовать, чтобы происходили
изменения исключительно со справедливыми последствиями. Рассчитывать на
это почти так же нелепо, как и верить, будто возможна сознательно
организованная "правильная" реакция людей на подобные изменения.
Человечество никогда не смогло бы ни достигнуть своей нынешней
численности, ни поддерживать ее, если бы не неравенство, которое нельзя ни
поставить в зависимость от неких рассуждений морального характера, ни
примирить с ними. Затраченные усилия, безусловно, повышают шансы индивида,
но одни лишь усилия не гарантируют успеха. Зависть (пусть и вполне
понятная) тех, кто затратил не меньше стараний, работает против общего
интереса. Следовательно, если общий интерес действительно является нашей
целью, мы должны, вместо того чтобы потакать этому весьма характерному для
человека проявлению инстинкта, позволить рыночным процессам определять
наше вознаграждение. Никому не под силу то, что под силу рынку:
устанавливать значение индивидуального вклада в совокупный продукт. Нет и
другого способа определять вознаграждение, заставляющее человека выбирать
ту деятельность, занимаясь которой он будет в наибольшей мере
способствовать увеличению потока производимых товаров и услуг. И
оказывается, что рынок производит в высшей степени нравственные плоды
(если, конечно, считать увеличение вышеназванного потока делом благим,
нравственным).
Нереальные, необоснованные обещания раскололи человечество на две
враждебные группы. Компромисс не поможет устранить причины этого
конфликта, ибо каждый шаг навстречу извращающим факты представлениям
просто-напросто порождает еще более несбыточные ожидания. Однако
антикапиталистическую этику продолжают питать ошибки людей, осуждающих те
институты, благодаря которым создается богатство и которым сами они
обязаны своим существованием. Провозглашая любовь к свободе, они осуждают
индивидуализированную собственность, договор, конкуренцию, рекламу,
прибыль, и даже сами деньги. Воображая, что разум подскажет им, как
организовать человеческие усилия, чтобы они лучше служили их врожденным
желаниям, сами эти люди составляют серьезную угрозу для цивилизации.
Глава восьмая. Расширенный порядок и рост населения
Самый бесспорный показатель процветания
любой страны — увеличение числа ее жителей.
Адам Смит
Кошмар Мальтуса: страх перенаселения
На протяжении всей книги я пытался объяснить, как возник и как развивался
расширенный порядок человеческого сотрудничества вопреки сопротивлению наших
инстинктов и страху перед неопределенностью, внутренне присущей спонтанным
процессам, вопреки широко распространенному экономическому невежеству и
несмотря на аккумуляцию всего этого в общественных движениях, стремящихся
использовать якобы рациональные средства для достижения, в сущности,
атавистических целей. Кроме того, я утверждал, что если бы этим движениям, в
самом деле, удалось когда-либо вытеснить рынок, расширенный порядок был бы
разрушен, а большинство живущих на земле обречено на страдания и гибель.
Нравится нам это или нет, нынешнее население земли уже существует. Разрушение
материальной основы его жизни во имя "этического", или потакающего нашим
инстинктам, усовершенствования мира (то, за что выступают социалисты) было бы
равнозначно примирению со смертью миллиардов людей и обнищанием тех, кто
останется в живых (см. также мои работы: 1954/1967: 208 и 1983: 25--29).
Вряд ли будет откровением, если я скажу, что существует тесная связь между
численностью населения и самим наличием определенных, естественным образом
сложившихся практик, институтов и форм человеческого взаимодействия, а также и
пользой от них. Согласно проницательному замечанию Адама Смита, "так как
возможность обмена ведет к разделению труда, то степень последнего всегда
должна ограничиваться пределами этой возможности или, другими словами,
размерами рынка" (1776/1976: 31 "Смит, 1962: 30"; ср. также его "Заметки о
разделении труда" в "Лекциях по юриспруденции", 1978: 582--584). Численность
тех, кто шел по пути конкурентной рыночной практики, увеличивалась, и они
вытесняли тех, кто придерживался иных обычаев, — это также было замечено
очень давно. Отталкиваясь от подобного наблюдения Джона Локка (во "Втором
трактате о правлении", 1690/1887), американский историк Джеймс Салливан еще в
1795 г. описал, как европейские колонисты оттесняли коренных жителей Америки,
и отметил, что на том же участке земли, на каком, прежде всего, один дикарь
охотник мог "влачить голодное существование", теперь могли жить, преуспевая
уже пятьсот "мыслящих существ" (1795: 139). (Племена коренных американцев,
продолжавшие заниматься преимущественно охотой, вытеснялись не только
европейскими переселенцами, но и индейцами, сумевшими овладеть земледелием.)
Одна группа вытесняла другую, или один набор практик вытеснялся другим часто с
кровопролитием, но так бывало не всегда. Нет сомнений, что в разных местах
процесс этот развивался по-разному: все зависело от обстоятельств, на которых
мы не имеем возможности останавливаться подробнее. Однако нетрудно представить
самые разнообразные варианты развертывания событий. В некоторых местах при,
так сказать, вторжении туда расширенного порядка, носители новых практик,
способные получать на данных землях больше, часто оказывались в состоянии
предложить коренным жителям в обмен на доступ к их земле почти столько же, а
иногда и больше того, что сами эти люди добывали тяжким трудом (при этом
коренные жители избавлялись от всякой работы, а "вторгшимся" незачем было
прибегать к силе). С другой стороны, высокая плотность поселений создавала для
более развитых народов возможность сопротивляться тем, кто попытался бы
изгнать их с их обширных территорий, которые они вынуждены были освоить и
возделывать прежде — все то время, пока сами еще пользовались более
примитивными методами обработки земли. Многие из подобных процессов могли
поэтому протекать вполне мирно, хотя превосходство в военной силе народа с
хорошо налаженной торговлей приводило зачастую к их ускорению.
Сегодня, даже соглашаясь с возможностью исключительно мирных способов
расширения рынка и роста населения, хорошо информированные и думающие люди
продолжают с возрастающей неохотой признавать связь между ростом населения и
развитием цивилизации. Наоборот, размышляя о нынешней плотности населения и,
особенно, об ускорении его роста за последние три столетия, они приходят в
ужас и расценивают дальнейшее увеличение численности человечества как
чудовищную катастрофу. Даже такой здравомыслящий философ, как А. Г. Н. Флю
(1967: 60) с похвалой отозвался о Джулиане Хаксли за то, что тот задолго "до
нашего времени, когда это получило повсеместное признание, указывал, что
плодовитость человека представляет собой первоочередную угрозу нынешнему и
будущему благосостоянию человеческого рода".
Я утверждал и утверждаю, что социализм представляет угрозу нынешнему и
будущему благосостоянию человеческого рода — в том смысле, что ни он, ни
какой-либо другой известный вариант замены рыночного порядка не в состоянии
поддерживать существующую численность населения Земли. Однако распространенная
реакция страха, вроде только что упомянутой, со стороны людей, которые и сами
не исповедуют социализма, заставляет задуматься: а не создает ли рыночный
порядок, являющийся и причиной, и следствием столь большого населения, также
серьезной угрозы благосостоянию человечества? Очевидно, теперь следует
рассмотреть это расхождение в оценках.
Новейшая идея, будто рост населения угрожает пауперизацией мирового масштаба,
просто ошибочна. Это по большей части связано с упрощенным пониманием
мальтузианской теории народонаселения. Теория Томаса Мальтуса была вполне
разумна в его время, когда она представляла собой первоначальный подход к
данной проблеме, однако в современных условиях она не работает. По Мальтусу
человеческий труд можно рассматривать как более или менее однородный фактор
производства (предполагалось, что существует один-единственный тип наемного
труда — это труд в сельском хозяйстве с использованием одних и тех же орудий
и при одних и тех же условиях). При тогдашнем экономическом порядке это
предположение (теоретическая модель двухфакторной экономики) было недалеко от
истины. Для Мальтуса, одного из первооткрывателей также и закона убывающей
доходности, или, применительно к сельскому хозяйству, — закона убывающего
плодородия почвы, оно должно было означать, что любое увеличение численности
работающих приведет, как теперь говорят, к снижению предельной
производительности, а значит, к снижению дохода каждого отдельного работника,
особенно если все лучшие земли уже поделены на участки оптимального размера (о
соотношении между двумя теоремами Мальтуса см.: McCleary, 1953: III).
Однако в изменившихся условиях, речь о которых шла выше, предположения
Мальтуса перестают соответствовать действительности, поскольку труд
оказывается уже неоднородным, происходит его диверсификация и специализация. С
интенсификацией обмена, с усовершенствованием средств связи и транспорта
увеличение числа занятых и их концентрация делают разделение труда
экономически выгодным, ведут к его диверсификации, дифференциации и
специализации, способствуют развитию новых факторов производства и повышению
производительности труда (см. гл. 2 и 3 выше, а также дальнейшее изложение в
настоящей главе). Возникает ощутимая нехватка дополняющих друг друга различных
навыков и способностей: как природных, так и приобретенных; овладение новыми
навыками, которые в этом случае будут иметь разную рыночную цену, становится
для рабочих стоящим делом. Различия в ожидаемом вознаграждении направляют
добровольную специализацию, и, таким образом, доходы от труда могут скорее
возрастать, чем убывать. При более высокой плотности населения можно применять
технику и технологии, которые оказались бы бесполезными в не столь плотно
населенных районах; а если такие технологии уже были где-то разработаны, их
можно ввозить и быстро осваивать (при наличии достаточного капитала). Даже сам
факт мирной жизни и постоянного общения большого числа людей позволяет полнее
использовать имеющиеся ресур
...Закладка в соц.сетях
