Жанр: Экономика
Пагубная самонадеянность: ошибки социализма
...сы.
Если труд, таким образом, перестает быть однородным фактором производства,
выводы Мальтуса теряют силу. Ныне рост населения, приводя к дальнейшей
дифференциации, может создавать условия для еще большего роста населения, и в
течение неопределенного времени его прирост, будучи самоускоряющимся, может
вместе с тем служить предварительным условием для любого продвижения
цивилизации как в материальной сфере, так и в духовной (ибо стала возможной
индивидуализация).
К росту производительности приводит, стало быть, не просто увеличение
количества людей, а увеличение количества разных людей. Люди стали
могущественными потому, что стали такими разными: новые возможности, открытые
специализацией, обусловленной не столько повышением интеллектуального уровня
индивидов, сколько усилением их дифференциации, создают основу для более
успешного использования ресурсов нашей планеты. Это в свою очередь требует
расширения сети опосредованных взаимных услуг, которое обеспечивается
сигнальным механизмом рынка. По мере того как рынок открывает все новые
возможности специализации, непригодность двухфакторной модели с ее
мальтузианскими выкладками делается все более явной.
Словом, широко распространившиеся опасения, что рост населения, способствующий
всем этим процессам и усиливающий их, может привести ко всеобщему обнищанию и
краху, возникают по большей части из-за неправильного понимания статистических
расчетов.
Мы не отрицаем, что прирост населения может приводить к снижению средних
доходов. Но стоит отметить и то, что такой возможности дают неправильное
толкование. И причина тут в том, что средний доход нынешних поколений (в
которых разные люди имеют разные уровни дохода) путают со средним доходом
будущих, еще больших по численности, поколений. Ведь пролетариат — это
дополнительное население:
оно не появилось бы вовсе, если бы не было новых возможностей в сфере
занятости. Средний доход уменьшается просто потому, что ускоренный рост
населения обычно характеризуется более быстрым приростом численности скорее
бедных, чем состоятельных его слоев. Однако неправильно было бы делать из
этого вывод, что кто-то непременно должен становиться беднее в ходе
описываемого процесса, что это предрешено. Ни один член существующего
сообщества не должен становиться беднее (хотя, вероятно, кое-кто из зажиточных
людей по ходу дела будет уступать место выходцам из небогатых классов и
переходить на ступень ниже). В самом деле, пусть даже все, кто уже имели
высокий уровень дохода, становятся еще богаче; все равно средний доход может
при этом понизиться, если к прежнему добавится большое количество бедных
людей. Увеличение численности всех категорий населения, различающихся по
уровню доходов, может сопровождаться сокращением среднего дохода, когда
численность более состоятельных групп возрастает медленнее, чем численность
малосостоятельных. Это банальная истина. Это можно сравнить с пирамидой,
которая у основания разрастается больше, чем у вершины. Уровень среднего
дохода у такой увеличившейся пирамиды окажется ниже.
Однако более точный вывод из всего этого таков: процесс роста выгоднее для
многочисленных бедняков, чем для немногочисленных богачей. Сама возможность
занятости создана капитализмом. Он создал условия, при которых люди, не
унаследовавшие от своих родителей орудий труда и земли, нужных для поддержания
их жизни и жизни их потомков, получают все необходимое от чужих, и это выгодно
для обеих сторон. Благодаря этому процессу живут (пусть и в бедности) и растят
детей те, кто в противном случае — не имея возможности заниматься
производительным трудом — вряд ли дожили бы до зрелого возраста и произвели
потомство; миллионы людей обязаны этому процессу и самим своим существованием,
и поддержанием своей жизни: без него они вообще не появились бы на свет, а
если бы появились и даже прожили какое-то время, то не могли бы позволить себе
иметь потомство. Словом, он оказался гораздо более благотворным для бедных.
Карл Маркс был, таким образом, прав, когда утверждал, что "капитализм" создал
пролетариат: он дал и дает ему жизнь.
Поэтому сама идея, будто богатые отняли у бедных то, что без подобных актов
насилия принадлежало бы, или, по меньшей мере, могло принадлежать бедным,
достаточно абсурдна.
Способность народа поддерживать свою численность находится в прямой
зависимости от размеров капитала, имеющегося в стране, а также зависит от
накопленных этим народом традиций и практик добывания и передачи информации.
Люди получат работу, и будет произведено сырье и оборудование для обслуживания
неизвестно чьих будущих потребностей только в том случае, если те, кто могут
вложить капитал, позволяющий перейти от сегодняшних затрат к завтрашней
отдаче, извлекут из этого прибыль, хотя бы не меньшую, чем можно было бы
извлечь из других способов приложения капитала тех же размеров.
Таким образом, без богатых — без тех, кто накопил капитал, бедняки, которые
вообще сумели бы выжить, были бы на самом деле гораздо беднее: им приходилось
бы на их клочке земли буквально выцарапывать средства к существованию, а
засуха обрекала бы на гибель большую часть их детей. Накопление капитала имело
для изменения этих условий больше значения, чем что бы то ни было еще. После
того как капиталист получил возможность нанимать других людей (преследуя при
этом свои цели), его способность прокормить их начала приносить пользу как
ему, так и им. Способность эта увеличивалась: некоторые индивиды оказывались в
состоянии нанимать других людей не только для удовлетворения своих
непосредственных нужд, но и ради обмена товарами и услугами с бесчисленным
множеством других людей. И, таким образом, собственность, договор, торговля и
вложение капитала шли на пользу не только меньшинству.
Если люди считают обладание большим, чем необходимо для текущего потребления,
достойным осуждения, а не похвалы, то виноваты зависть и невежество. А идея,
что капитал накапливается "за счет других", отбрасывает экономическую мысль
назад. Какою бы само собой разумеющейся ни казалась она кому бы то ни было, в
действительности это — безосновательное представление, делающее невозможным
правильное понимание процесса экономического развития.
Региональный характер проблемы
Еще один источник неверного понимания проблемы роста населения — стремление
рассматривать ее исключительно в глобальном аспекте. Между тем эту проблему
следует рассматривать как региональную, проявляющуюся по-разному в различных
регионах. Суть ее вот в чем: растет ли (по каким-либо причинам) численность
жителей конкретного региона быстрее, чем увеличиваются его ресурсы (включая
ресурсы, которые можно использовать для торговли), или нет?
Покуда рост населения происходит благодаря повышению производительности труда
людей, живущих в данном регионе, или благодаря более эффективному
использованию имеющихся там ресурсов, а не стимулируется преднамеренно извне
какими-либо специальными мерами, серьезных оснований для беспокойства нет.
Мораль не предписывает нам ни препятствовать росту населения в других частях
света, ни поддерживать его. Вместе с тем нравственный конфликт и в самом деле
может возникнуть, если развитые страны будут продолжать поддерживать, а то и
субсидировать рост населения в различных регионах, скажем, в зоне Сахеля в
Центральной Африке, где в обозримом будущем население в нынешнем (не говоря
уже о численно возросшем) составе, судя по всему, вряд ли окажется способным
прокормить себя собственными усилиями. При попытке содержать больше народа,
чем позволяет нормальное текущее воспроизводство наличного капитала, возникает
ситуация, когда все меньшее количество людей удается обеспечивать достаточными
средствами к существованию. Если не вмешиваться, то будет увеличиваться
население только тех стран, которые могут прокормить себя сами. Предоставляя
помощь и возможность расти населению таких регионов, как Сахель, развитые
страны поощряют завышенные ожидания, создают обстановку, налагающую на них
определенные обязательства, и тем самым берут на себя серьезную
ответственность, нести которую им рано или поздно, по всей очевидности,
окажется не под силу. Человек не всемогущ, и вероятность, что его упования
сбудутся, станет выше, если он постарается осознать пределы своих
возможностей, вместо того чтобы позволять увлечь себя естественному, но, к
несчастью, бесплодному, или почти бесплодному, порыву облегчить страдания
других.
Так или иначе, ни малейшей опасности, что в могущем нас беспокоить обозримом
будущем население мира в целом превысит его материальные сырьевые ресурсы, не
существует. Наоборот, у нас есть все основания полагать, что внутренние силы
остановят этот процесс задолго до того, как эта угроза станет реальной (см.
исследования Julian L. Simon (1977, 1981 а & b), Esther Boserup (1981),
Douglas North (1973, 1981) и Peter Bauer (1981), а также мои исследования
(1954: 15) и (1967: 208).
Ведь, за исключением Европы, на всех континентах в зоне умеренного климата
есть крупные регионы, которые не просто могут выдержать рост населения, но
обитатели которых могут надеяться достичь общего уровня благосостояния,
комфорта и цивилизации, уже достигнутого "западным" миром, только за счет
повышения плотности заселения своей территории и более интенсивной
эксплуатации ее ресурсов. Для того чтобы жители этих регионов достигли
желаемого уровня благосостояния, их численность должна возрастать. Увеличение
численности — в их собственных интересах, и советовать им или — хуже того --
принуждать их сдерживать рост населения было бы непозволительной и трудно
оправдываемой самонадеянностью. Несмотря на то, что попытки без разбора
сохранять все человеческие жизни, где бы то ни было, могут привести к
серьезным проблемам, законных оснований противодействовать росту какой-либо
группы, если та способна собственными усилиями поддерживать свою численность,
нет ни у кого. Никто из уже достигших высокого уровня благосостояния не вправе
призывать к "нулевому росту" (как сделал Римский клуб или позднее "Глоубал
2000") или подвергать обструкции такого рода страны, которые абсолютно правы,
отвергая подобную политику.
Среди предложений, на которых строятся рекомендации по сдерживанию роста
населения, есть поистине чудовищные. Скажем, предлагается, чтобы передовые
нации превратили часть территорий отсталых народов в своего рода "заповедник".
Идиллическое представление о счастливых первобытных людях, наслаждающихся
своей бедной деревенской жизнью и готовых радостно отвергнуть путь развития,
который один только и может открыть многим из них доступ к тому, что они
считают благами цивилизации, основано на игре воображения. Как мы уже видели,
эти блага достигаются ценою жертв, в частности, отказа от некоторых
инстинктов. Однако народы, отставшие в развитии, должны сами — каждый
самостоятельно — решить, стоят ли материальный комфорт и передовая культура
всех этих жертв. Конечно, не следует навязывать им модернизацию; но не следует
также, используя политику изоляции, препятствовать им в поисках возможностей
провести модернизацию.
В истории, как правило, не находится примеров, чтобы рост населения снижал
уровень жизни тех народов, что уже достигли определенного благосостояния.
(Единственное исключение составляют случаи, когда под давлением роста
численности бедняков правительства начинали перераспределять доход в их
пользу.) Как убедительно показал Саймон, "в настоящее время не существует и
никогда не существовало никаких эмпирических данных, свидетельствующих о том,
что рост, численность или плотность населения отрицательно воздействуют на
уровень жизни" (1981 а: 18; см. также его фундаментальные труды по данному
вопросу: 1977 и 1981b).
Разнообразие и дифференциация
Дифференциация — это ключ к пониманию вопросов, связанных с ростом населения,
и нам придется задержаться на этом имеющем решающее значение пункте.
Дифференциация и разнообразие — это уникальное достижение человека,
обусловившее многие другие его отличительные черты. Если не считать некоторых
видов животных, сравнительное разнообразие которых явилось результатом
специально осуществляемой человеком селекции, разнообразие его не имеет
равных. Дело в том, что в процессе естественного отбора у людей развился
высокоэффективный орган, позволяющий им учиться у своих собратьев. Это сделало
рост численности людей на весьма значительном отрезке человеческой истории не
самолимитирующимся, как в других случаях, а самоускоряющимся процессом. Рост
населения напоминал своего рода цепную реакцию: более высокая плотность
заселения территории открывала новые возможности для специализации, что
приводило к росту индивидуальной производительности, а он в свою очередь вел к
дальнейшему увеличению численности населения. Благодаря такой большой
численности у людей получали развитие не только их разнообразные природные
качества, но также и еще более разнообразные культурные традиции, и человек
мог, пуская в ход свой высокоорганизованный интеллект, выбирать среди них --
особенно во время своей достаточно долгой юности. Ныне значительнейшая часть
человечества может поддерживать свое существование только потому, что люди так
гибки, что их так много и они так сильно различаются между собой; причем
разнообразие их талантов соединяется с усвоением необозримого множества
всевозможных культурных традиций, и это позволяет им еще сильнее отличаться
друг от друга.
Разнообразие, для проявлений которого возросшая плотность населения открыла
новые возможности, оказалось, по существу, разнообразием условий труда и
трудовых навыков, информации и знаний, собственности и доходов.
Рассматриваемый процесс отличается сложностью, его нельзя свести просто к ряду
причин и следствий; и предвидеть его развитие тоже невозможно, потому что на
каждой стадии увеличение плотности населения всего лишь создает новые
неосознаваемые возможности, которые то ли будут обнаружены и быстро
реализованы, то ли нет. Процесс может протекать очень быстро только тогда,
когда какой-нибудь народ уже прошел через определенную стадию, и с него можно
брать пример. Обучение идет по многим каналам и предполагает огромное
разнообразие конкретных ситуаций и связей между группами и индивидами, за счет
чего и открываются возможности для сотрудничества.
Как только люди научились извлекать преимущества из новых возможностей,
открывающихся с возрастанием плотности населения, это стало основой для
дальнейшего ее увеличения (причем не только благодаря специализации, идущей
вслед за разделением труда, знаний и собственности, но и накоплению некоторыми
индивидами новых форм капитала). Увеличение численности, дифференциация,
общение и взаимодействие на все более обширных пространствах, а также передача
информации во времени — все это превратило человечество в особый организм с
определенной устойчивой структурой, в силу своих особенностей
благоприятствующей дальнейшему увеличению численности людей.
Насколько мы знаем, расширенный порядок — это, пожалуй, самая
сложноорганизованная структура во Вселенной: биологические организмы, уже
высокоорганизованные, обрели в ней способность усваивать, ассимилировать
фрагменты надличностных традиций, позволяющих им всякий раз осваиваться в этой
вечно меняющейся структуре, представляющей собой порядок еще более высокого
уровня организации. Шаг за шагом преодолеваются временные препятствия для
дальнейшего увеличения населения; прирост населения обеспечивает условия для
дальнейшего его роста и т. д., чем поддерживается прогрессирующий кумулятивный
процесс, не заканчивающийся до тех пор, пока все плодородные и богатейшие
участки земли не заселяются одинаково плотно.
Центр и периферия
На этом рост населения действительно может остановиться: я не думаю, что этот
жуткий демографический взрыв, чреватый тем, что останутся "только стоячие
места", действительно назревает. Возможно, вся история с ростом населения
подходит сейчас к своему концу или, по меньшей мере, выходит на совершенно
новый уровень. Ведь наиболее быстрый рост населения никогда не был характерен
для стран с развитой рыночной экономикой — он происходил всегда на периферии,
среди тех бедняков, у которых не было плодородной земли и оборудования и,
соответственно, возможности обеспечивать свое существование, но которым
"капиталисты" предоставили новые возможности для выживания.
Однако эта периферия постепенно исчезает. Более того, едва ли остались на
земле страны, которые можно полностью отнести к ней: взрывной процесс роста
населения на протяжении жизни последнего поколения практически привел к
заселению последних необитаемых уголков земли.
Следовательно, существуют веские основания сомневаться в том, что продление в
необозримое будущее тенденций последних нескольких столетий — безостановочно
ускоряющегося роста населения — правомерна. Мы можем надеяться и ожидать, что
как только будет исчерпан последний резерв людей, еще не охваченных
расширенным порядком, так рост их численности, заставляющий многих столь
сильно беспокоиться, начнет постепенно замедляться. В конце концов, ни одна
достигшая достаточно высокого уровня благосостояния группа не проявляет
тенденции к ускоренному росту. У нас нет знаний, достаточных, чтобы
предсказать, как скоро будет достигнут поворотный пункт, но мы можем взять на
себя ответственность за предположение, что пройдет очень-очень много времени,
прежде чем к нам придвинутся ужасы, вызываемые фантазией о неотвратимом
безостановочном росте населения земли.
Я подозреваю, что проблема уже начала смягчаться: темпы роста населения
приблизились сейчас к своему максимуму (или уже достигли его) и в дальнейшем
станут не усиливаться, а ослабевать. Наверняка, разумеется, не скажешь, но
представляется, что приблизительно в последнее десятилетие нашего века рост
населения достигнет максимума (если только этого уже не произошло), после чего
он начнет сокращаться при условии, что не будет сознательного вмешательства,
направленного на его стимулирование.
Уже к середине 1960-х годов ежегодные темпы прироста населения в развивающихся
регионах достигли пика в 2,4%, а потом начали снижаться, и теперешний их
уровень составляет 2,1%. А темпы роста населения в более развитых регионах в
то время уже шли на убыль. Таким образом, в середине 60-х годов ежегодные
темпы прироста населения были, по-видимому, самыми высокими за всю историю
человечества, а затем начался откат от них (United Nations, 1980; J. E. Cohen,
1984: 50--51). Как пишет Коэн, "человечество начало практиковать или
испытывать на себе ограничения, которые регулируют процесс размножения у всех
родственных человеку видов".
Происходящие сейчас процессы станут понятнее, если присмотреться внимательнее
к населению, живущему на периферии развивающихся экономик. Отличными примерами
могут служить быстрорастущие города развивающегося мира: Мехико, Каир,
Калькутта, Сан-Пауло или Джакарта, Каракас, Лагос, Бомбей, население которых
за короткий период увеличилось вдвое или больше того и старые центры которых
окружены хибарами "бидонвиллей".
Население этих городов увеличивается потому, что люди, живущие на периферии
рыночной экономики, уже извлекают из своей включенности в нее выгоду
(состоящую, скажем, в доступе к современной медицине, к более разнообразной
информации, к различным передовым экономическим институтам и практикам),
однако еще не сумели вполне приспособиться к традициям, морали и обычаям
рыночного порядка. Например, обзаводясь потомством, они до сих пор могут
придерживаться обычаев, выработанных: в условиях внерыночной экономики. Так,
скажем, первая реакция бедных людей на едва заметное увеличение уровня
благосостояния сводится к тому, чтобы обзавестись таким количеством детей,
которого, по меньшей мере, будет достаточно для обеспечения их в старости. Эти
древние обычаи сейчас постепенно, а в некоторых местах и стремительно,
исчезают, и периферийные группы, особенно те, что поближе к центру, усваивают
традиции, позволяющие лучше регулировать процесс рождаемости. В конце концов,
растущие коммерческие центры делаются притягательными отчасти именно потому,
что служат моделью, образцом того, как посредством подражания достичь
желаемь1х многими людьми результатов.
Пример этих убогих поселков, интересный и сам по себе, кроме того, поясняет
некоторые идеи, высказанные ранее. Так, сельское население вокруг городов не
сокращается из-за роста трущоб; как правило, оно тоже извлекает выгоду из
роста городов. Города дали средства к существованию миллионам людей, которые
погибли бы или никогда не были бы рождены, в случае если бы они (или их
родители) не мигрировали в города. Тех, кто мигрировал в эти города (или на их
окраины), тянуло туда не из-за благотворительности горожан, предоставляющих
рабочие места и оборудование, и не из-за благожелательных советов их более
состоятельных деревенских "соседей", а, скорее, из-за слухов о каких-то других
не знакомых им бедняках (возможно, жителях какой-нибудь горной долины),
спасших себя переездом в разрастающиеся города, из которых приходили сведения
о наличии там неплохо оплачиваемой работы. Честолюбивое стремление жить лучше
или даже алчность, а вовсе не милосердие сохранили им жизнь: и это лучше, чем
чья-то благотворительность. Выходцы из сельских местностей уяснили из рыночных
сигналов (хотя им вряд ли удалось бы понять суть, излагаемую в столь
абстрактных терминах), что доходы, не истраченные богатыми горожанами на свои
текущие потребности, направлялись на обеспечение орудиями производства или
средствами к существованию других — в качестве оплаты за их труд — и что это
и позволяло выживать людям, не унаследовавшим ни пахотной земли, ни орудий для
ее обработки.
Разумеется, кому-то, может быть, и трудно признать, что обитатели трущоб
сознательно предпочли их деревенской жизни (к которой принято испытывать столь
романтические чувства), видя в них место, где можно найти средства к
существованию. Однако дело обстоит именно так. Собственно, это обнаружил в
свое время и Энгельс, исследовавший жизнь ирландских и английских крестьян в
манчестерских трущобах.
Грязь и нищета этих периферийных зон порождается, в основном, слабостью
экономического развития. Это и заставляло людей селиться в городах охотнее,
чем в сельской местности. Не следует игнорировать и неблагоприятные
"циклические" последствия, к которым приводили попытки правительств третьего
мира управлять экономикой своих стран, а также умение этих правительств
уничтожать возможность занятости для периферийных групп — под давлением
своекорыстной политики официальных профсоюзов или же заблуждающихся социальных
реформаторов.
Наконец — и здесь можно иногда наблюдать процесс отбора, так сказать, воочию,
в его обнаженном виде — необходимость соблюдать нормы коммерческой морали не
так очевидно и резко отпечатывается на тех, кто уже научился следовать этим
нормам в их относительно развитой форме, как на новичках, еще не освоившихся с
ними. Живущие на периферии еще не видят новых практик в их полном объеме
(из-за чего и воспринимают их почти всегда как "нежелательные", а часто
считают чуть ли не граничащими с чем-то преступным). К тому же некоторые
практики, свойственные более развитой цивилизации, оказывают воздействие на
этих людей, до сих пор чувствующих и мыслящих в соответствии с моралью племени
или сельской общины. Сколь бы болезненным ни был данный процесс для этих
людей, им тоже, а вернее — им в особенности, полезно разделение труда,
сложившееся в деловой практике класса предпринимателей; многие из них начинают
постепенно менять свой образ жизни, и лишь вслед за этим повышается их
жизненный уровень. Условием, позволяющим им войти в более крупную устоявшуюся
группу и со временем начать получать всевозрастающую долю ее совокупного
продукта, становятся хотя бы минимальные изменения в их поведении.
Для определения того, какая система правил поведения будет доминировать,
решающим является количество человеческих жизней, поддерживаемых той или иной
системой. И предпочтительными оказываются не обязательно те системы, с
которыми уже вполне освоились массы (а население трущоб — только один из
драматических примеров массы), но те, которых придерживается центр, в то время
как вокруг него, стремясь получить свою часть выигрыша от роста совокупного
продукта, сосредоточивается все большее число людей, живущих на периферии.
Часто люди, лишь частично освоившие практику и обычаи расширенного порядка (и
извлекающие из этого выгоду), не осознают, каких жертв, в конце концов,
потребуют от них все эти перемены. Однако жестокие уроки приходится усваивать
не только неискушенным деревенским жителям: нередко случалось, что
завоеватели, повелевавшие покоренным населением и даже уничтожавшие его элиту,
через какое-то время обнаруживали (порою с прискорбием), что пользоваться
местными благами можно, только приняв местные обычаи.
Капитализм дал жизнь пролетариату
В остающихся подразделах мы, пожалуй, можем собрать воедино наши основные
рассуждения и вывести из них ряд заключений.
Если мы зададимся вопросом: чем же более всего обязаны люди моральным
практикам, выработанным так называемыми капиталистами, то ответом будет: самою
своей жизнью. Объяснения социалистов, в которых существование пролетариата
приписывается эксплуатации групп, в прежние времена способных содержать себя,
— чистейшая выдумка. Многих составляющих нынешний пролетариат индивидов не
было бы вовсе, если бы другие люди не позаботились о средствах, обеспечивающих
их существование. Они могут чувствовать, что их эксплуатируют, а политики,
борющиеся за власть, — подогревать эти чувства и играть на них, тем не менее,
основная масса пролетариата на Западе и миллионы людей в развивающемся мире
обязаны своим существованием тем возможностям, которые создали для них
передовые страны. И это относится не только к западным странам или
...Закладка в соц.сетях
