Жанр: Драма
Тереза ракен
...й неги. Мысль о Камилле отходила прочь;
Тереза наслаждалась глубоким покоем, как больной, у которого внезапно
затихли боли. Тело ее становилось легким, ум - свободным, она погружалась в
какое-то уютное, целительное самозабвение. Не будь этих минут покоя,
организм ее не выдержал бы такого нервного напряжения; в них она черпала
силы, необходимые для новых страданий, для ужаса следующей ночи. Впрочем,
она не засыпала; она только слегка смыкала веки и погружалась в какое-то
безмятежное забытье. Когда в лавку входила покупательница, она открывала
глаза, отпускала на несколько су товара и снова впадала в зыбкую грезу. Так
проводила она часа три-четыре, чувствуя себя вполне счастливой; на вопросы
тети она отвечала односложно и с истинным наслаждением отдавалась
беспамятству, которое отнимало у нее все силы и избавляло от всяких мыслей.
Только изредка бросала она взгляд в окно, выходившее в пассаж, и ей бывало
особенно хорошо в хмурую погоду, когда в лавке становилось темно и в сумраке
легче было скрывать свою усталость. Сырой, отвратительный пассаж, со
снующими взад и вперед жалкими, мокрыми прохожими, с зонтов которых на
каменный пол капает вода, казался ей каким-то мрачным закоулком, какой-то
грязной зловещей трущобой, где никто не станет разыскивать и тревожить ее.
Временами, чувствуя острый запах сырости и мутную мглу, стелющуюся вокруг,
она воображала, будто ее заживо похоронили; ей казалось, что она под землей,
в общей могиле, среди копошащихся мертвецов. И эта мысль успокаивала,
утешала ее; она говорила себе, что теперь она в безопасности, что теперь она
умрет, перестанет страдать. Но ей не всегда удавалось сомкнуть глаза:
Сюзанна считала своим долгом навещать Терезу и иной раз просиживала возле
нее, за вышиванием, целый день. Жена Оливье, ее безжизненное лицо, ее
медлительные движения теперь нравились Терезе - при виде этого жалкого,
вялого существа она чувствовала какое-то странное облегчение. Тереза
подружилась с ней, ей приятно было видеть ее возле себя, и Сюзанна являлась,
полуживая, тихо улыбаясь и неся с собою какой-то особенный запах,
напоминавший кладбище. Когда ее голубые, прозрачные глаза встречались с
глазами Терезы, последняя ощущала некий благодатный холодок, проникавший до
мозга костей. Так Тереза дожидалась, когда пробьет четыре часа. Тут она
снова уходила в кухню, снова старалась утомить тело, с лихорадочной
поспешностью принималась стряпать для Лорана обед. А когда муж появлялся на
пороге, горло у нее сжималось, тоска и ужас вновь завладевали всем ее
существом.
Супруги изо дня в день переживали одни и те же чувства. В дневные часы,
когда они не были вместе, они наслаждались упоительным покоем; вечером, едва
оказавшись вместе, они испытывали какую-то щемящую тревогу.
Впрочем, вечера проходили тихо. Тереза и Лоран трепетали при одной
мысли, что им придется остаться вдвоем в спальне, и поэтому засиживались в
столовой как можно дольше. Г-жа Ракен, полулежа в широком кресле, помещалась
между ними и монотонным голосом рассказывала что-нибудь. Она вспоминала
Вернон и при этом имела в виду сына, хотя из особого рода деликатности и
избегала упоминать его имя. Она улыбалась своим дорогим деткам, она строила
для них разные планы на будущее. Лампа бросала на ее бескровное лицо бледные
отсветы; в мертвом, затихшем воздухе ее слова звучали бесконечно ласково. А
сидевшие рядом убийцы, безмолвные, неподвижные, казалось, слушали ее с
благоговейным вниманием. В действительности же они даже не старались
вникнуть в смысл болтовни доброй старухи, им просто было приятно журчание ее
ласковых слов, потому что она не давала им прислушиваться к громовым
раскатам их собственных мыслей. Они не смели взглянуть друг на друга, а
приличия ради не сводили глаз со старухи. Они никогда не напоминали, что
пора спать; они охотно просидели бы так всю ночь напролет, под уютный лепет
старой торговки, наслаждаясь умиротворением, которое исходило от нее, если
бы она сама не выражала наконец желания лечь. Тогда они уходили из столовой
и отправлялись к себе в спальню с таким отчаянием, словно им предстояло
броситься в бездну.
Вскоре они стали предпочитать этому семейному времяпрепровождению
четверговые вечера. Наедине с г-жой Ракен им не удавалось забыться; слабый
голос тети, ее умильная веселость не могли заглушить вопля, который
раздавался у них в душе. Они чувствовали, как подкрадывается час, когда
придется ложиться спать; они содрогались, если взгляд их случайно
останавливался на двери, ведущей в их комнату; ожидание минуты, когда они
окажутся одни, постепенно становилось все мучительнее. По четвергам же,
наоборот, они хмелели от разливающейся вокруг них глупости, они забывали о
присутствии друг друга, им бывало не так тяжело. Под конец даже Тереза стала
горячей сторонницей этих собраний. Не приди Мишо или Гриве - она сама
отправилась бы за ними. Когда в столовой сидели гости, отделявшие ее от
Лорана, ей было спокойнее; ей хотелось бы, чтобы у них всегда находились
посторонние, всегда было шумно, было нечто такое, что развлекало бы ее и
отделяло от Лорана. На людях она бывала как-то истерически весела. Лоран при
гостях тоже вспоминал свои соленые крестьянские шуточки, смачно хохотал и
выкидывал всевозможные фортели, усвоенные в кругах богемы. Никогда еще
приемы у Ракенов не были такими веселыми и шумными.
Так Терезе и Лорану раз в неделю удавалось побыть друг возле друга, -
не испытывая при этом трепета.
Но вскоре у них появился новый повод для беспокойства. У г-жи Ракен
стал постепенно развиваться паралич, и они предвидели, что недалек день,
когда она окажется навсегда прикованной к креслу, расслабленной и
слабоумной. Бедная старуха стала изъясняться отрывочными фразами, которые не
вязались одна с другой; голос ее слабел, руки и ноги переставали двигаться.
Она становилась вещью. Тереза и Лоран с ужасом замечали, как умирает это
существо, отделявшее их друг от друга, существо, голос которого выводил их
из кошмаров. Когда разум старой торговки совсем угаснет и она будет сидеть в
кресле немая и недвижимая, они окажутся одни; по вечерам им уже никак нельзя
будет избежать страшного пребывания с глазу на глаз. Тогда ужас будет
овладевать ими не в полночь, а уже часов с шести вечера. Они сойдут с ума.
Теперь все их старания сосредоточились на том, чтобы сохранить г-же
Ракен столь для них ценное здоровье. Они пригласили врачей, всячески
ухаживали за старухой и даже находили в обязанностях сиделки некоторое
утешение и умиротворение, и это побуждало их еще нежнее заботиться о
больной. Они ни за что не хотели лишиться члена семьи, благодаря которому
проводили более или менее сносные вечера; они не хотели, чтобы столовая,
чтобы весь дом превратились для них в место, полное таких же ужасов, как их
спальня. Г-жа Ракен была крайне тронута заботами, которыми они окружили ее;
со слезами на глазах она размышляла о том, какое счастье, что ей пришло в
голову поженить их и отдать им сорок с лишним тысяч. После смерти сына она
никак не ожидала, что ее последние дни будут скрашены такой нежной
заботливостью; старость ее была согрета лаской ее возлюбленных детей. Она не
сознавала, что неумолимый паралич день от дня все больше и больше овладевает
ее телом.
Тем временем Тереза и Лоран вели двойственную гкизнь. В каждом из них
как бы находились два резко отличных существа: существо нервное и
напуганное, которое принималось трепетать, едва только сгущались сумерки, и
существо оцепенелое и забывчивое, которое начинало свободно дышать, как
только наступал рассвет. У них было как бы две жизни: наедине они внутренне
кричали от тоски и ужаса, на людях" они безмятежно улыбались. При
посторонних на их лицах никогда нельзя было прочесть тех мук, от которых у
них разрывалось нутро; они казались спокойными и счастливыми, они
инстинктивно скрывали свои страдания.
Видя их днем такими спокойными, никто не подумал бы, что каждую ночь их
терзают галлюцинации. Их можно было принять за чету, на которую снизошло
благословение небес, за чету, вкушающую безмятежное счастье. Гриве галантно
называл их "голубками". Когда от бессонницы вокруг глаз у них обозначались
темные круги, он подшучивал над ними и спрашивал: "Когда же крестины?" И все
общество разражалось хохотом. Лоран и Тереза слегка бледнели и силились
улыбнуться; они уже стали привыкать к нескромным шуткам старика. Пока они
находились в столовой, им удавалось преодолевать ужас. Никак нельзя было
угадать те страшные изменения, которые совершались в них, как только они
запирались вдвоем в спальне. Эти изменения принимали особенно резкий
характер именно по четвергам; они достигали такой чудовищном силы, точно
происходили в каком-то сверхъестественном мире. Своей необычностью, своей
дикой исступленностью трагедия этих ночей превосходила все, что можно
вообразить, но она оставалась скрытой у них на дне наболевшей души. Если бы
они стали о ней рассказывать, их сочли бы сумасшедшими.
- До чего счастливы наши влюбленные! - частенько говорил Мишо. - Они об
этом помалкивают, зато много думают. Ручаюсь, что стоит нам только разойтись
по домам, и ласкам нет конца.
Таково было мнение и всех остальных. В конце концов Тереза и Лоран
прослыли примерной парой. Весь пассаж Пон-Неф благоговел перед любовью,
перед тихим счастьем и непреходящим медовым месяцем молодой супружеской
четы. Только они одни знали, что между ними лежит труп Камилла; только они
знали, что за их внешним спокойным обликом скрываются чудовищные судороги,
которые по ночам страшно искажают их черты и преображают их спокойные лица в
отвратительные, скорбные маски.
¶XXV §
Четыре месяца спустя Лоран решил извлечь наконец те выгоды, которые по
его расчету должна была принести ему женитьба на Терезе. Если бы корысть не
пригвоздила его к лавочке Ракенов, он не прожил бы с Терезой и трех дней и
сбежал бы от призрака Камилла. Он соглашался на страшные ночи, он выносил
душившую его тоску и ужас только ради того, чтобы не лишиться плодов своего
преступления. Если бы он покинул Терезу, он снова впал бы в нищету, ему
пришлось бы остаться на службе, а живя с ней, он мог предаваться лени,
хорошо есть и пить и бездельничать, живя на ренту, которую г-жа Ракен
перевела на имя его жены. Возможно, что он сбежал бы с этими сорока тысячами
франков, если бы мог ими воспользоваться, но старая торговка по совету Мишо
предусмотрительно защитила в брачном контракте интересы своей племянницы.
Таким образом, Лоран оказался прикованным к Терезе весьма крепкими узами.
Желая вознаградить себя за жуткие ночи, он требовал, чтобы ему была по
крайней мере предоставлена возможность проводить время в блаженном безделиц,
чтобы его вкусно кормили, тепло одевали, чтобы у него в кармане всегда были
деньги для удовлетворения разных прихотей. Только на таких условиях
соглашался он спать рядом с трупом утопленника.
Однажды вечером он объявил г-же Ракен и Терезе, что подал в отставку и
через две недели перестанет ходить на службу. У Терезы вырвался испуганный
жест. Он поспешил добавить, что намерен снять небольшую мастерскую и снова
приняться за живопись. Он долго разглагольствовал о нудности канцелярской
службы и о широких горизонтах, которые раскрывает перед ним искусство;
теперь у него есть немного денег, и, следовательно, есть возможность
попробовать свои силы; ему хочется выяснить, не пригоден ли он на что-нибудь
действительно великое. За напыщенной тирадой, которую он произнес на эту
тему, скрывалось не что иное, как пылкое желание снова погрузиться в жизнь
богемы. Тереза поджала губы и не ответила ни слова; ей вовсе не улыбалось,
чтобы Лоран стал растрачивать небольшое состояние, которое обеспечивало им
независимую жизнь. Когда муж стал напрямик спрашивать ее мнения и добиваться
ее согласия, она отвечала ему сухо; она намекнула, что, уйдя из конторы, он
лишится заработка и окажется всецело на ее попечении. Пока она говорила,
Лоран смотрел на нее исподлобья, и этот взгляд настолько ее смущал, что она
не решилась категорически возразить ему. Ей казалось, что в глазах сообщника
она читает затаенную угрозу: "Если не согласишься, я все расскажу". Она
залепетала что-то невнятное. Тут г-жа Ракен воскликнула, что ее дорогой
сынок вполне прав и что надо дать ему возможность прославиться. Добрая
женщина баловала Лорана, как некогда баловала Камилла; она совсем размякла
от его ласкового обращения, ради него была готова на все и соглашалась с
любым его мнением.
Итак, было решено, что художник арендует мастерскую и будет получать по
сто франков в месяц на необходимые расходы. Бюджет семейства был определен
так: доход от торговли пойдет на аренду лавки и квартиры, его будет почти
хватать также и на повседневные расходы по хозяйству; деньги за мастерскую и
сто франков в месяц Лоран будет брать из тех двух с небольшим тысяч, которые
приносит им капитал; остаток от ренты пойдет на общие нужды. Таким образом,
основной капитал останется неприкосновенным. Тереза немного успокоилась. Она
взяла с мужа клятву, что он ни в коем случае не будет выходить из рамок
выделенной ему суммы. Впрочем, она знала, что Лоран не может завладеть
капиталом без ее согласия, а она твердо решила не подписывать никаких
денежных документов.
На другой же день Лоран снял в конце улицы Мазарини небольшую
мастерскую, к которой присматривался уже целый месяц. Он не хотел уходить со
службы, не подготовив себе убежища, где мог бы спокойно проводить время
вдали от Терезы. Две недели спустя он распрощался с сослуживцами. Гриве был
совершенно ошеломлен его отставкой. Молодой человек, говорил он, перед
которым открывается такое блестящее будущее, молодой человек, достигший за
четыре года оклада, какого ему, Гриве, пришлось ждать целых двадцать лет! Но
старик был ошеломлен еще больше, когда Лоран сообщил ему, что теперь всецело
посвящает себя живописи. Наконец художник обосновался в своей мастерской.
Мастерская представляла собою нечто вроде квадратного чердака метров
пяти-шести в длину и в ширину; потолок был очень покатый, с широким окном,
из которого на пол и на темноватые стены лился резкий белый свет. Городской
шум сюда не долетал. Тихая бесцветная комната, с отверстием прямо в небо,
казалась каким-то склепом, какой-то ямой, вырытой в серой глинистой почве.
Лоран с грехом пополам обставил эту комнату: принес два стула с
растрепанными соломенными сиденьями, стол, который пришлось прислонить к
стене, чтобы он не рухнул на пол, старый кухонный шкафчик, ящик с красками и
свой давнишний мольберт; самой роскошной вещью был широкий диван, купленный
у старьевщика за тридцать франков.
Две недели Лоран даже не прикасался к кистям. Он приходил часов в
восемь-девять, курил, валялся на диване, дожидаясь полудня и радуясь, что
все еще утро и впереди у него - долгие дневные часы. В полдень он
отправлялся завтракать, затем снова спешил в мастерскую, чтобы быть одному,
чтобы не видеть пред собою бледного лица Терезы. Тут он отдавался
пищеварению, спал, до самого вечера валялся на диване. Мастерская была
местом, где он ничего не боялся и чувствовал себя вполне спокойно. Однажды
жена выразила желание посетить этот уголок. Он отказал ей; она все-таки
пришла, но Лоран не откликнулся на ее стук; вечером он ей сказал, что провел
весь день в Лувре. Он боялся, как бы Тереза не привела с собою призрак
Камилла.
В конце концов безделье стало тяготить его. Он запасся холстом и
красками и принялся за работу. На натурщиц у него не хватало денег, поэтому
он решил писать что вздумается, не заботясь о модели. Он принялся за мужскую
голову.
Впрочем, он теперь уже не сидел в мастерской целыми днями; он работал
утром часа два-три, а после полудня уходил погулять и слонялся по Парижу или
в пригороде. Однажды, возвращаясь с долгой прогулки, он встретил неподалеку
от Академии своего бывшего школьного однокашника; его работа, выставленная в
последнем Салоне, имела громкий успех среди художников.
- Скажи на милость! Это ты! - воскликнул живописец. - Дорогой мой! Да я
тебя нипочем не узнал бы! Ты похудел.
- Я женился, - смущенно ответил Лоран.
- Женился? Ты? То-то у тебя такой чудной вид... И чем же ты теперь
занимаешься?
- Я снял небольшую мастерскую; по утрам немного пишу.
Лоран вкратце рассказал историю своей женитьбы; потом лихорадочным
голосом изложил планы на будущее. Приятель смотрел на него с удивлением, и
это смущало и беспокоило Лорана. Истина заключалась в том, что живописец
просто не узнавал в муже Терезы того тупого, заурядного парня, которого он
знал когда-то. Ему казалось, что Лоран стал гораздо изысканнее, - лицо у
него осунулось и побледнело, как того требует хороший тон, осанка стала
благороднее и изящнее.
- Да ты прямо-таки красавцем становишься, - невольно воскликнул
художник, - у тебя вид посланника. Шикарный вид! Где же ты учишься?
Расспросы художника до крайности смущали Лорана. Но сразу же
распрощаться с ним не хватало духа.
- Может быть, зайдешь на минутку ко мне в мастерскую? - спросил он
наконец товарища, который от него не отставал.
- Охотно, - ответил тот.
Художник никак не мог разобраться, что за перемены обнаружил он в
Лоране, и ему захотелось посмотреть мастерскую бывшего сотоварища. Он
поднимался на пятый этаж, конечно, не для того, чтобы полюбоваться новыми
произведениями Лорана, от которых, он знал заранее, его будет тошнить. Он
хотел удовлетворить свое любопытство - только и всего.
Когда он вошел в мастерскую и бросил взгляд на холсты, развешанные по
стенам, его удивление еще усилилось. Тут было пять этюдов - две женские
головы и три мужские, - и все это оказалось написанным с подлинной силой;
живопись была сочная, плотная, каждая вещь выделялась великолепными пятнами
на светло-сером фоне. Изумленный художник поспешно подошел к этюдам и даже
не подумал скрыть, какая это для него неожиданность.
- Ты писал эти вещи? - спросил он.
- Я, - ответил Лоран. - Это эскизы к большой картине, которой я сейчас
занят.
- Погоди! Шутки в сторону, это в самом деле твои работы?
- Разумеется. А почему бы им не быть моими? Живописец не решился
ответить: "Потому что это
произведения художника, а ты всегда был просто мазилкой". Он долго
простоял перед этюдами, не говоря ни слова. Конечно, в них сказывалась еще
какая-то неуклюжесть, но вместе с тем было что-то своеобразное, ощущалась
некая мощь и острое понимание живописности. Они были глубоко прочувствованы.
Никогда еще приятелю Лорана не доводилось видеть столь многообещающих
этюдов. Внимательно рассмотрев полотна, он обернулся к их создателю и
сказал:
- Да, откровенно говоря, я не предполагал, что ты можешь писать такие
вещи! Где же ты набрался таланта? Ведь обычно раз уж таланта нет - так его
ниоткуда и не возьмешь.
И он стал рассматривать Лорана, голос которого сделался теперь мягче, а
каждый жест приобрел какое-то особое изящество. Он не мог догадаться о
страшном потрясении, которое преобразило этого человека, развив в нем
чувствительные, как у женщины, нервы, чуткость и впечатлительность. В
организме этого убийцы, несомненно, произошли какие-то странные перемены.
Трудно проникнуть в такие глубины и проанализировать происходящие там
процессы. Быть может, Лоран стал художником так же, как стал трусом, - в
результате великого кризиса, который потряс и тело его и рассудок. Прежде он
изнемогал от своего дурманящего полнокровия, он был ослеплен своим
здоровьем, словно пеленой, окутавшей его со всех сторон, теперь он похудел,
волновался, характер у него стал беспокойный, ощущения приобрели остроту и
силу, характерные для нервных людей. Под влиянием постоянного чувства ужаса
его мысль выходила из обычной колеи и возвышалась до экстаза, свойственного
гениям; своего рода нравственное заболевание, невроз, терзавший все его
существо, развили в нем безошибочное художественное чутье; с тех пор как он
убил, его тело стало как бы легче, потрясенный ум как бы вышел за нормальные
пределы, и в результате резкого расширения умственного горизонта в сознании
Лорана проходили обворожительные образы, истинно поэтические мечты.
Потому-то и движения его вдруг приобрели особое изящество, потому-то и
живопись его была прекрасна, неожиданно сделавшись ярко индивидуальной и
живой.
Приятель не стал доискиваться причин появления на свет этого таланта.
Так в недоумении он и ушел. Перед уходом он еще раз рассмотрел холсты и
сказал:
- Одно только могу сделать замечание: у всех твоих этюдов есть что-то
общее. Все пять голов похожи одна на другую. Даже в женских лицах есть у
тебя что-то резкое; это словно переодетые мужчины... Понимаешь, если ты
хочешь из этих эскизов сделать картину, надо некоторые лица заменить
другими. Нельзя же, чтобы все изображенные на картине были родственниками, -
тебя поднимут на смех.
Он вышел из мастерской и с площадки крикнул смеясь:
- Право же, старина, очень рад, что повидал тебя. Теперь уверую в
чудеса... Боже мой! До чего же ты стал обворожителен!
Он ушел. Лоран вернулся в мастерскую в большом смущении. Когда его
приятель сказал, что у всех написанных им голов есть что-то родственное,
Лоран резко отвернулся, чтобы гость не увидел, как он побледнел. Дело в том,
что роковое сходство, подмеченное художником, поражало и самого Лорана. Он
поспешил к полотнам; по мере того как он рассматривал их, переходя от одного
к другому, на спине у него выступал холодный пот.
- Он прав, все они похожи один на другой, - прошептал он. - Они похожи
на Камилла.
Он отступил назад, сел на диван и по-прежнему не в силах был оторвать
глаз от этюдов. Первый из них изображал старика с длинной седой бородой; под
бородой Лоран чувствовал тощий подбородок Камилла. На втором была
представлена белокурая девушка, и она смотрела на него голубыми глазами -
глазами его жертвы. В трех остальных лицах тоже имелись черты, напоминавшие
утопленника. Это был как бы Камилл, загримированный стариком, девушкой,
Камилл в наряде, каким художнику вздумалось наделить его; но в любом случае
в портрете оставался неизменным основной характер лица. Было в этих лицах и
другое, страшное сходство: все они выражали страдание и ужас, от всех веяло
какой-то жутью. На каждом из них у рта, слева, лежала складка, благодаря
которой губы кривились и на лице появлялась гримаса. Эта складка, замеченная
Лораном на искаженном лице утопленника, придавала всем портретам какое-то
отталкивающее родство.
Лоран понял, что он чересчур долго рассматривал Камилла в морге. Вид
трупа глубоко запечатлелся в его памяти. А теперь рука, помимо его воли,
наносит на холст жуткие черты, которые преследуют его повсюду.
Художник откинулся на диван, и ему понемногу стало казаться, что
портреты оживают. Перед ним было пять Камиллов, пять Камиллов, убедительно
воссозданных его собственной рукой и, в силу некоего страшного чуда,
явившихся в обличий разных возрастов и полов. Он встал, разорвал холсты в
клочья и выбросил их вон. Он понял, что умрет от ужаса, если сам населит
мастерскую портретами своей жертвы.
Его охватил страх: он боялся, что теперь уже не сможет написать
портрета, который не был бы похож на утопленника. Ему захотелось сразу же
проверить, послушна ли ему рука. Он поставил на мольберт чистый холст, потом
углем набросал основные черты лица. Лицо напоминало Камилла. Лоран порывисто
стер эскиз и наметил другой. Целый час бился он, стараясь побороть роковую
силу, которая водила его рукой, но при каждой новой попытке снова возникал
облик утопленника. Как ни напрягал он волю, как ни старался избежать хорошо
ему знакомых линий - он выводил именно эти линии, он не мог выйти из-под
власти своих мускулов, своих бунтующих нервов. Сначала он делал наброски
наскоро, потом стал стараться водить углем медленнее. Результат получался
все тот же: на холсте беспрестанно появлялось искаженное, страдальческое
лицо Камилла. Художник набрасывал одно за другим самые различные лица - лики
ангелов, лики девственниц, окруженные сиянием, головы римских воинов в
касках, белокурые, румяные детские головки, лица старых разбойников,
исполосованные рубцами, - и снова, снова возрождался утопленник; он был то
ангелом, то девушкой, то воином, то ребенком, то разбойником. Тогда Лоран
перешел на карикатуры; он преувеличивал отдельные черты, рисовал чудовищные
профили, придумывал какие-то невероятные головы; но от этого портреты его
жертвы, поражавшие изумительным сходством, становились только страшнее.
Наконец он стал рисовать животных - собак, кошек. Собаки и кошки чем-то
напоминали Камилла. В Лоране закипел глухой гнев. С отчаянием вспомнил он о
задуманной большой картине и тут же проткнул холст кулаком. Теперь о ней
нечего было и думать; он ясно чувствовал, что отныне обречен рисовать только
Камилла; да, он обречен, как и сказал ему приятель, писать головы, которые
будут похожи одна на другую и будут только смеши
...Закладка в соц.сетях
