Жанр: Драма
Тереза ракен
...ораженный и умственно и физически. Горячее
дыхание Терезы, согласие, выраженное ею, оживили в нем былую остроту чувств.
Он зашагал по набережным, со шляпой в руке, подставляя лицо под свежий
ветерок.
Когда он дошел до подъезда своего дома, ему стало страшно, он не
решался подняться, остаться в одиночестве. Его охватил какой-то ребяческий,
необъяснимый, неожиданный страх: а вдруг в его каморке кто-то прячется?
Никогда еще не знал он за собой таких приступов трусости. Он даже не пытался
разобраться, откуда эта странная боязнь; он зашел в винный погребок и просидел
там больше часа, пока не пробило двенадцать, - он сидел молча, не
двигаясь с места, и машинально опоражнивал один за другим большие стаканы
вина. Он думал о Терезе, он негодовал, что она отказалась сегодня же пустить
его к себе, и ему думалось, что, будь она возле него, ему не было бы
страшно.
Погребок закрылся, Лорана выставили за дверь. Но он еще раз постучался
и попросил спички. Контора меблированных комнат помещалась на втором этаже.
Чтобы взять свой подсвечник, Лорану надо было пройти по длинному коридору и
подняться на несколько ступенек. Этот коридор, эта лесенка, погруженные в
полную тьму, наводили на него безумный страх. Обычно он смело входил,
невзирая на темноту. Но в этот вечер он никак не мог решиться позвонить; он
думал, что за выступом, - где вход в подвал, быть может, притаились убийцы,
которые сразу же набросятся на него, как только он ступит в коридор. Наконец
он позвонил, зажег спичку и решился войти. Спичка погасла. Он стоял,
задыхаясь, не шевелясь, не смея убежать, и дрожащей рукой судорожно чиркал
спичками по сырой стене. Ему слышались поблизости какие-то голоса, какой-то
шорох. Спички ломались, у него в руках. Наконец одна из них зажглась. Сера
зашипела, и пламя стало разгораться, но так медленно, что Лорана вновь обуял
ужас: в слабом синеватом свете горящей серы, в разбегающихся зыбких отсветах
ему почудились какие-то чудовищные очертания. Потом спичка затрещала, и
вспыхнуло яркое белое пламя. У Лорана отлегло от сердца, он осторожно пошел
вперед, стараясь, чтобы спичка не погасла. Проходя мимо спуска в подвал, он
прижался к противоположной стене. Здесь было особенно темно, и это наводило
на него ужас. Потом он поспешно прошел несколько ступеней, отделявших его от
конторы, взял свой подсвечник и тут наконец почувствовал, что спасен. Наверх
он поднялся уже спокойнее, однако свечу держал высоко, чтобы освещать углы,
мимо которых ему предстояло пройти. Причудливые длинные тени, всегда снующие
туда-сюда, когда идешь по лестнице со свечой, то вдруг вставали перед ним,
то исчезали, порождая в нем какую-то смутную тревогу.
Добравшись доверху, он вошел к себе и поспешил запереться. Прежде всего
он заглянул под кровать, потом тщательно осмотрел всю комнатку, проверяя, не
притаился ли тут кто-нибудь. Он затворил слуховое окно, - а то ведь к нему
можно оттуда забраться. Приняв все эти меры предосторожности, он немного
успокоился, разделся и тогда сам удивился своей трусости. В конце концов он
улыбнулся, упрекнув себя в ребячестве. Никогда в жизни не был он труслив и
теперь не мог понять, с чего это вдруг на него нашел такой ужас.
Он лег. Согревшись под одеялом, он снова стал думать о Терезе, и мечты
о ней вытеснили было страх. Он закрыл глаза и старался заснуть, но ум его
продолжал бодрствовать, мысли властно возникали одна за другой, цеплялись
друг за друга и убеждали его в том, как ему выгодно поскорее жениться.
Временами он переворачивался и решал: "Довольно думать, пора спать; завтра
надо подняться в восемь, идти на службу". И он старался уснуть. Но мысли
вновь возникали бесконечной вереницей, снова начинались рассуждения; он
опять оказывался во власти какой-то тревожной мечтательности, и в уме его
возникали соображения, подтверждавшие необходимость женитьбы, и всевозможные
доводы за и против обладания Терезой, подсказанные то осторожностью, то
влечением.
Наконец, убедившись, что ему не сомкнуть глаз, что бессонница крепко
завладела его возбужденными нервами, он лег на спину, открыл глаза и отдался
мыслям о Терезе. Равновесие нарушилось; он вновь, как в былое время, горел в
лихорадке. Он подумал было встать и отправиться в пассаж. Он попросит, чтобы
для него открыли ворота, он постучится в дверцу на лестнице, и Тереза
впустит его к себе. При этой мысли кровь бросилась ему в голову.
Он представлял себе все это с поразительной четкостью. Вот он идет по
улицам, идет быстро, дом мелькает за домом. Он рассуждал: "Пойду бульваром,
пересеку такую-то площадь - так будет скорее". Вот уже скрипят ворота, вот
он идет по узкому, темному и пустынному пассажу и радуется, что нет торговки
фальшивыми драгоценностями и что он может пробраться к Терезе никем не
замеченный. Потом он представил себя в коридоре, у лесенки, по которой он
поднимался столько раз. Тут им овладела былая жгучая радость, ему
вспомнились упоительные страхи, острые греховные наслаждения. Воспоминания
становились действительностью, и она завладевала всеми его чувствами: ему
слышался пресный запах коридора, руки его касались липких стен, вслед за ним
волочилась его темная тень. А он поднимался все выше и выше, задыхаясь,
прислушиваясь и наслаждаясь уже одним этим робким приближением к желанной
женщине. Наконец он тихо стучался в дверь, дверь отворялась, Тереза стояла
перед ним; она его ждала, в нижней юбке, вся белая.
Мысли развертывались перед ним, превращаясь в реальные картины. Взгляд
его был устремлен в темноту, но он видел. Вот он дошел до пассажа, вот
миновал коридор и поднялся по лесенке, вот ему явилась Тереза, страстная и
бледная... Тут он порывисто вскочил с постели, шепча: "Пойду к ней, она меня
ждет!" От резкого движения галлюцинация рассеялась: он ступил босиком на
холодный пол, ему стало страшно. На мгновение он замер, прислушиваясь. Ему
почудилось, будто с площадки доносится какой-то шум. Если он отправится к
Терезе, опять придется пройти мимо подвала; при этой мысли по спине у него
пробежали мурашки. Его снова охватил ужас, - ужас нелепый, давящий. Он робко
осмотрелся вокруг, - в каморке кое-где лежали блики белесого света; он
потихоньку, осторожно и в то же время с лихорадочной поспешностью забрался в
постель и завернулся в одеяло, спрятался, как бы защищаясь от какого-то
оружия, от ножа, который занесен над ним.
Кровь сразу бросилась ему в голову, шея горела. Он поднес к ней руку и
на том месте, куда его укусил Камилл, нащупал рубец. Он почти что забыл о
нем. Шрам привел Лорана в ужас, ему казалось, будто рубец разъедает его. Он
отдернул руку, чтобы больше не чувствовать этой полоски, и все же чувствовал
ее, ощущал, как она впивается, сверлит ему шею. Он попробовал слегка
поскоблить шрам ногтем; жуткое жжение усилилось. Чтобы не содрать с себя
кожу, он зажал руки между коленями. Перепуганный, весь скованный, он замер
на месте; шею ему жгло, зубы стучали от страха.
Теперь мысли его со страшной неподвижностью сосредоточились на Камилле.
До сих пор утопленник никогда не смущал его по ночам. А теперь вместе с
мыслью о Терезе явился и призрак ее мужа. Убийца не решался открыть глаза:
он боялся, что где-нибудь в углу увидит свою жертву. Вдруг ему показалось,
будто постель под ним как-то странно колышется; он подумал, что Камилл
спрятался под кроватью и шевелится там, чтобы сбросить его на пол и укусить.
Обезумев от ужаса, чувствуя, что волосы у него встают дыбом, он вцепился в
матрац; ему мерещилось, что толчки снизу становятся все сильнее и сильнее.
Потом он убедился, что кровать стоит неподвижно. Приступ ужаса миновал.
Лоран сел на постели, зажег свечу, обозвал себя дураком. Чтобы успокоиться,
он опорожнил целый стакан воды.
- Напрасно я пил в погребке... - размышлял он. - Просто не понимаю, что
со мною творится. Какая глупость! Завтра в конторе я буду совсем разбитый.
Как только я лег, надо было сейчас же заснуть, а не раздумывать о разных
разностях. От этого и бессонница... Надо уснуть.
Немного придя в себя и твердо решив больше ни о чем не думать и не
пугаться, он снова погасил свечу и зарылся головой в подушку. От усталости
нервы его понемногу успокаивались.
Но он не заснул, как обычно, тяжелым, сокрушающим сном; он медленно
погружался в какую-то смутную дрему. Он как бы забылся, как бы отдался во
власть какого-то сладостного, упоительного отупения. Сквозь забытье он
ощущал свое тело; плоть его отмерла, но сознание бодрствовало. Он разогнал
все обступавшие его мысли, он запретил себе думать. Но едва только он
задремал, едва только силы покинули его и воля ослабела, как мысли стали
одна за другой потихоньку подкрадываться и снова овладевать его изнемогающим
существом. Он вновь отдался мечтам. Он мысленно опять прошел расстояние,
отделяющее его от Терезы: он спустился вниз, бегом миновал подвал и оказался
на улице; он опять прошел по всем тем улицам, по которым уже проходил
раньше, когда они представлялись ему в мечтах; он вошел в пассаж Пон-Неф,
поднялся по лесенке и тихонько постучался в дверь. Но вместо Терезы, вместо
молодой женщины в нижней юбке, с обнаженной грудью, дверь ему отпер Камилл,
- Камилл такой, каким он видел его в морге, страшно обезображенный,
зеленоватый. Труп с мерзким смешком протягивал к нему руки, а между белыми
полосками зубов виднелся черный кончик языка.
Лоран вскрикнул и проснулся. Он обливался ледяным потом. Он натянул
одеяло на глаза, возмущался самим собою, бранил себя. Потом решил, что
непременно надо уснуть.
Он опять заснул, заснул постепенно, как и в первый раз; он впал в то же
оцепенение, но как только воля его снова растворилась в какой-то дреме - он
опять отправился в путь, пошел туда, куда влекла его навязчивая мысль; он
побежал, чтобы повидаться с Терезой, и дверь ему снова отворил утопленник.
Несчастный в ужасе подскочил и сел на постели. Он отдал бы все на
свете, чтобы избавиться от этого страшного кошмара. Ему хотелось бы заснуть
мертвым сном, который вытеснил бы все мысли. Пока он не спал, у него
доставало силы отогнать от себя призрак жертвы; но едва он терял власть над
своим сознанием, как оно вело его к сладострастию и тем самым к ужасу.
Он опять попробовал уснуть. Теперь это превратилось в чередование
сладостного забытья и внезапных жутких пробуждений. С каким-то неистовым
упрямством он каждый раз снова отправлялся к Терезе и каждый раз
наталкивался на труп Камилла. Больше десяти раз шел он все по тем же улицам,
мимо тех же домов, отправлялся с жаром в крови, переживал те же чувства,
совершал со скрупулезной точностью те же действия и более десяти раз
наталкивался на утопленника, который раскрывал перед ним объятия, в то
время, как сам он уже протягивал руки, готовясь обнять, прижать к себе
любовницу. Но эта повторяющаяся зловещая развязка, от которой он каждый раз
просыпался, задыхаясь от ужаса, не унимала его желаний; стоило ему
задремать, и тотчас же вожделение забывало об отвратительном трупе, который
его поджидал, и вновь гнало его к теплому, гибкому телу женщины. Целый час
прошел в этой смене кошмаров, в этом тяжком забытьи, которое беспрестанно
прерывалось и вновь возобновлялось, и при каждом резком пробуждении ужас
становился все острее.
Последнее пробуждение сопровождалось такой сильной, такой мучительной
встряской, что несчастный решил встать и прекратить эту борьбу. Занимался
день; унылый серый свет просачивался через слуховое окно, обрамлявшее
квадрат белесого, пепельного неба.
Лоран медленно, с каким-то глухим раздражением, оделся. Он был в
отчаянии, что не мог уснуть, в отчаянии, что поддался страху, который теперь
казался ему ребячеством. Надевая брюки, он потягивался, потирал себе ноги,
водил рукой по лицу, помятому и осунувшемуся от бессонной ночи. И он
твердил:
- Не следовало думать обо всем этом; тогда я уснул бы и теперь
чувствовал бы себя спокойным и свежим. Ах, если бы Тереза вчера согласилась!
Если бы Тереза спала со мной...
Мысль, что Тереза избавила бы его от страха, немного успокоила его. В
глубине души он боялся, как бы следующие ночи не были похожи на минувшую.
Он умылся холодной водой, причесался. Этот несложный туалет освежил его
и рассеял последние страхи. Теперь он рассуждал здраво и только чувствовал
во всем теле крайнее изнеможение.
- А ведь я не трус, - урезонивал он себя, одеваясь, - и на Камилла мне
наплевать... Какой вздор думать, что бедный малый может забраться ко мне под
кровать. Теперь, чего доброго, мне это начнет мерещиться каждую ночь...
Решительно, надо поскорее жениться. Когда я буду лежать в объятиях Терезы,
Камилл выйдет у меня из головы. Она станет целовать меня в шею, и я уже не
буду чувствовать мучительного жжения, как прежде... Взглянем-ка на шрам.
Он подошел к зеркалу, вытянул шею и посмотрел. Рубец был
бледно-розовый. Лоран различил следы от зубов своей жертвы; это взволновало
его, кровь бросилась ему в голову, и тут он заметил странное явление.
От прилившей крови шрам вдруг покраснел, стал четким и кровавым, сразу
выделился на белой жирной шее багровой полоской. И в то же время Лоран
почувствовал в шее острые покалывания, словно кто-то вонзал в нее иголки. Он
поспешил поднять воротничок.
- Пустяки! Тереза все это вылечит... - решил он. - Достаточно
нескольких поцелуев... Дурак я, что думаю об этом!
Он надел шляпу и спустился вниз. Ему необходим был воздух, движение.
Проходя мимо подвала, он улыбнулся. И все же попробовал - крепко ли сидит
крючок, которым запирается дверь. Потом он не спеша направился по пустынным
тротуарам, вдыхая свежий утренний воздух. Было часов пять.
День прошел ужасно. В конторе Лорану пришлось преодолевать удручающую
сонливость, которая напала на него после полудня. Тяжелая от боли голова
помимо его воли склонялась: он резко поднимал ее, как только раздавались
шаги кого-нибудь из начальства. Эта борьба, эти встряски порождали
нестерпимую тревогу и окончательно измучили его.
Вечером, невзирая на усталость, он решил проведать Терезу. Он застал ее
взволнованной, удрученной, усталой, как и он сам.
- Наша бедная Тереза плохо спала ночью, - сказала г-жа Ракен, когда он
сел. - Говорит, что ее измучили кошмары, страшная бессонница... Я слышала,
как она несколько раз вскрикивала. Она встала совсем больная.
Пока тетя говорила, Тереза пристально всматривалась в любовника. Каждый
из них, по-видимому, догадался о страхах другого, ибо по лицам их пробежала
одна и та же судорога. Они просидели вместе до десяти часов, болтая о
пустяках, отлично понимая друг друга и заклиная взглядом не откладывать дня,
когда они получат возможность объединиться против утопленника.
¶XVIII §
В ту бредовую ночь призрак Камилла посетил и Терезу.
Страстная мольба Лорана о свидании, после целого года безразличия,
внезапно взбудоражила ее. Когда Те-
реза, лежа одна в постели, подумала о том, что скоро должна состояться
их свадьба, кровь ее распалилась. И тут, среди тревог бессонницы, пред ней
предстал утопленник; подобно Лорану, она извивалась от желания и ужаса и
говорила себе, что перестанет бояться, перестанет так страдать, когда
любовник будет в ее объятиях.
У обоих - у женщины и мужчины - в один и тот же час началось нервное
расстройство, и оно вернуло их, изнемогающих и сраженных ужасом, к их
страшной любви. Между ними возникло сродство крови и вожделения. Они
содрогались одной и той же дрожью. Их сердца, связанные какой-то мучительной
близостью, сжимались от одной и той же тоски. Отныне тела и души их и для
радости и для страдания слились воедино. Такая общность, такое взаимное
проникновение двух существ не что иное, как особое психологическое и
физиологическое явление, которое часто наблюдается у лиц, брошенных друг к
другу сильным нервным потрясением.
Больше года Тереза и Лоран легко несли цепь, которою они были скованы и
привязаны друг к другу; за острым кризисом, вызванным убийством, последовали
упадок сил, отвращение, потребность в покое и забвении, и тут преступникам
стало казаться, будто они свободны, будто железные узы уже больше не
связывают их; цепь ослабела и волочилась по земле; сами они отдыхали,
пребывали в каком-то блаженном оцепенении, искали любви где-то на стороне,
рассчитывали, что отныне жизнь их будет мудро уравновешена. Но в тот день,
когда они под влиянием обстоятельств вновь обменялись страстными
признаниями, цепь внезапно натянулась и повлекла их с такой силой, что они
почувствовали себя навеки прикованными друг к другу.
И Тереза сразу же принялась исподволь подготавливать их свадьбу. Задача
была трудная, чреватая опасностями. Любовники боялись, как бы не допустить
какую-нибудь неосторожность, не возбудить подозрений, внезапно не
обнаружить, насколько они были заинтересованы в смерти Камилла. Они
понимали, что сами не могут заговорить о браке, и благоразумно разработали
план, в результате которого то, о чем они не могли заикнуться, должно было
быть им предложено самой г-жой Ракен и ее друзьями. Следовало только
подсказать этим простачкам мысль о новом замужестве Терезы, а главное,
внушить им, что идея исходит от них самих, что она от начала до конца - их
создание.
Пришлось разыграть длительную и тонкую комедию. Тереза и Лоран обдумали
соответстующие им роли; они подвигались к намеченной цели с крайней
осторожностью, рассчитывая малейший жест, малейшую фразу. В сущности, ими
овладело нетерпение, от которого нервы их были напряжены и взвинчены. Они
жили в состоянии постоянного возбуждения. Только крайняя трусость и подлость
помогали им улыбаться и притворяться спокойными.
И они поторопились положить всему этому конец лишь потому, что уже не
могли больше жить в одиночестве, вдали друг от друга. Каждую ночь им являлся
утопленник, бессонница валила их на ложе, устланное рдеющими угольями, и
переворачивала их раскаленными щипцами. Нервное состояние, в котором они
пребывали, еще сильнее распаляло по вечерам их кровь и вызывало у них
чудовищные галлюцинации. Едва начинало смеркаться, Тереза уже не решалась
подняться к себе наверх; когда ей приходилось запереться до утра в
просторной спальне, ею овладевала страшная тревога, и стоило ей только
погасить свет, как комната наполнялась странными отсветами и целым роем
призраков.
В конце концов Тереза перестала тушить свечу, перестала стремиться
заснуть, чтобы не закрывать глаз. Когда же веки ее смыкались от усталости,
во тьме ей тотчас же являлся Камилл, она вскакивала и открывала глаза. По
утрам она с трудом передвигала ноги, потому что ей удавалось вздремнуть лишь
час-другой, после рассвета. Что же касается Лорана, то после того вечера,
когда он почувствовал страх, проходя мимо подвала, он совсем стал трусом;
раньше он жил доверчиво, словно животное, теперь же от малейшего шума
вздрагивал и бледнел, как мальчишка. Его вдруг проняла и с тех пор уже не
покидала дрожь ужаса. По ночам он терзался еще больше Терезы; в его
огромном, ослабевшем и подлом теле страх производил еще большие опустошения.
Сгущающиеся сумерки погружали его в жестокую тревогу. Несколько раз он не
решался вернуться домой, а всю ночь напролет бродил по пустынным улицам.
Однажды в проливной дождь он до рассвета просидел под мостом. Весь
скорчившись, прозябнув, не осмеливаясь встать с места и подняться на
набережную, он часов шесть смотрел, как в белесом сумраке течет грязная
вода; временами он от ужаса прижимался к сырой земле: ему чудилось, будто
под аркой моста, вниз по течению, плывут длинные вереницы утопленников.
Когда же усталость загоняла его домой, он запирался в своей каморке на два
оборота ключа и до самой зари терзался в страшных приступах лихорадки. Его
упорно преследовал один и тот же кошмар: ему казалось, что из пылких,
страстных объятий Терезы он попадает в холодные, скользкие руки Камилла; ему
снилось, будто любовница душит его жгучими ласками, а потом - будто
утопленник прижимает его ледяными руками к своей разложившейся груди; эти
резкие, сменяющиеся ощущения неги и отвращения, эти последовательные
прикосновения то к телу, пылающему страстью, то к телу холодному, дряблому
от речного ила, доводили Лорана до такого отчаяния, что он весь трепетал,
задыхался, начинал хрипеть.
И с каждым днем смятение любовников усиливалось, каждый день кошмары
давили их все сильнее, доводя их до безумия. Они полагались только на
взаимные поцелуи в надежде побороть бессонницу. Из предосторожности они не
решались где-нибудь встретиться, зато ждали дня свадьбы как дня спасения, за
которым последует блаженная ночь.
Поэтому они жаждали этого союза так сильно, как сильно было их желание
спокойно уснуть. В дни апатии они еще на этот счет колебались, позабыв
эгоистические и страстные побуждения, которые как бы замерли, после того как
толкнули их на убийство. Теперь жар снова обжигал их, в глубинах их страсти
и эгоизма вновь оживали чувства, побудившие их убить Камилла, чтобы затем
вкусить радостей, которые, по их расчетам, должен им принести законный брак.
Впрочем, в их ответственнейшем решении вступить в открытый союз складывалось
и глухое отчаяние. В глубине души у них таился страх. Желаниям их
сопутствовал трепет ужаса. Они как бы склонились друг над другом, словно над
пропастью, бездонность которой притягивала их; они безмолвно нагнулись над
бездной своего существа, пытались за что-то уцепиться, а между тем
мучительно-сладостное головокружение лишало их сил и подсказывало
безрассудное желание броситься вниз. Но нынешнее положение, тревожное
ожидание и трусливая похоть рождали властную потребность забыться, окунуться
в мечты о будущих любовных упоениях и безмятежных радостях. Чем больше они
возбуждались друг возле друга, тем яснее чувствовали весь ужас той пропасти,
в которую собирались броситься, и тем больше старались уверить себя в
будущем счастье, перебирая в уме неопровержимые факты, которые роковым
образом толкали их на брак.
Тереза хотела этого брака только потому, что ее мучил страх, а тело
требовало неистовых ласк Лорана. Она находилась во власти нервного
расстройства, которое чуть ли не сводило ее с ума. По правде говоря, она
особенно и не рассуждала, она кидалась в пучину страсти потому, что ум ее
был развращен прочитанными романами, а плоть возбуждена жестокой
бессонницей, которая терзала ее уже несколько недель.
Лоран, как существо более грубое, хоть и поддавался страхам и похоти,
все же стремился разумно оправдать принятое решение. Чтобы доказать самому
себе, что брак с Терезой необходим и что теперь он наконец заживет вполне
счастливо, а также чтобы рассеять смутные опасения, которые порою возникали
у него, он снова принимался за былые расчеты. Его отец, жефосский
крестьянин, не желает умирать, и наследства ждать придется, пожалуй, еще
очень долго; Лоран даже боялся, как бы наследство вовсе не ускользнуло от
него и не попало в карман одного из его двоюродных братьев, здоровенного
парня, который, к живейшей радости старика Лорана, тоже крестьянствовал. А
сам он так и останется нищим, будет жить без женщины, на чердаке, будет
плохо спать и еще хуже есть. Между тем он рассчитывал всю жизнь
бездельничать; служба в конторе начинала ему нестерпимо надоедать; даже
легкая работа, которую ему поручили, и та была в тягость - до того он был
ленив. В итоге этих размышлений он неизменно приходил к выводу, что высшее
счастье - ничего не делать. И тут он вспоминал, что утопил Камилла именно
для того, чтобы жениться на Терезе и после этого уже больше ничем не
заниматься. Конечно, желание стать безраздельным обладателем любовницы
сыграло немалую роль в задуманном убийстве, но еще большую роль сыграло тут,
пожалуй, желание занять место Камилла, сделаться предметом забот, какими был
окружен Камилл, и наслаждаться повседневным благополучием; если бы им
руководила одна только страсть, он не проявлял бы такой трусости, такой
осторожности; истина заключалась в том, что он рассчитывал убийством
обеспечить себе спокойную, праздную жизнь и повседневное удовлетворение
своих потребностей. Все эти мысли, сознательные или неосознанные, вновь и
вновь возникали в его уме. Чтобы подбодрить себя, он твердил, что пора
наконец воспользоваться выгодами, какие сулила ему смерть Камилла. И он
перебирал одно за другим все преимущества, все радости, которые ожидают его:
он уйдет со службы, будет наслаждаться упоительным бездельем; он будет пить,
есть досыта, спать вволю, под боком у него постоянно будет пылкая женщина,
она принесет успокоение его телу и нервам; вскоре он наследует сорок с
чем-то тысяч г-жи Ракен, - несчастная старуха заметно сходит на нет; словом,
он заживет жизнью блаженной скотины, забудет все. С тех пор как они с
Терезой окончательно решили пожениться, Лоран беспрестанно твердил себе все
это; он выискивал и другие преимущества и бывал очень рад, когда ему
казалось, что в недрах своего эгоизма он отыскал еще какой-то довод,
обязывающий его жениться на
...Закладка в соц.сетях
