Жанр: Драма
Тереза ракен
...м, хрипящим голосом.
Молодая женщина смотрела, держась обеими руками за лавочку; челнок
вертелся на воде, скрипел. Она была не в силах зажмуриться; от какой-то
страшной судороги глаза ее широко раскрылись, взгляд был прикован к
отвратительному зрелищу борьбы. Она сидела, онемев и застыв на месте.
- Тереза! Тереза! - снова прохрипел несчастный.
При последнем его зове Тереза разразилась рыданиями. Нервы не
выдержали. Начался припадок, которого она опасалась, и она, вся дрожа,
бросилась на дно лодки. Она лежала там, скорчившись, обессилев, полумертвая.
Лоран все тряс Камилла, а другой рукою сдавливал ему горло. Наконец ему
удалось оторвать свою жертву от лодки. Теперь он держал Камилла в воздухе,
как ребенка, на вытянутых могучих руках. При этом Лоран немного склонил
голову, обнажив шею, и тут несчастный, обезумев от ужаса и ярости, изогнулся
и зубами впился ему в шею. Когда убийца, чуть не вскрикнув от боли, резким
движением швырнул свою жертву в реку, в зубах у нее остался кусочек его
кожи. Камилл с воем рухнул в воду. Он еще два-три раза всплывал на
поверхность, и с каждым разом вопли его становились все глуше.
Лоран не потерял ни секунды. Он поднял воротник пальто, чтобы скрыть
рану. Потом схватил бесчувственную Терезу, ногой опрокинул лодку и бросился
в Сену с любовницей на руках. Он поддерживал ее над водой и отчаянно звал на
помощь.
Гребцы, песню которых он слышал из-за острова, изо всех сил гребли в их
сторону. Они догадались, что случилось несчастье; они вытащили из воды
сначала Терезу и уложили ее на скамью, потом Лорана, который был в полном
отчаянии от гибели друга. Он бросился в воду, искал Камилла в местах, где
тот никак не мог быть, и вернулся весь в слезах, заламывая руки, рвал на
себе волосы. Гребцы старались хоть немного успокоить его, утешить.
- Это моя вина, - кричал он, - мне не следовало позволять несчастному
плясать и возиться в лодке... Мы незаметно оказались все трое у одного
борта, и лодка опрокинулась... Падая, он крикнул мне, чтобы я спасал его
жену...
Как всегда бывает в таких случаях, среди гребцов оказалось два-три
человека, которые воображали, будто несчастье случилось у них на глазах.
- Мы вас отлично видели, - говорили они. - Что и говорить, ведь лодка
не паркет. Ах, бедная женщина! Что с нею будет, когда она очнется!
Они снова взялись за весла, повели за собою лодку потерпевших и
доставили Терезу и Лорана в ресторан, где заказанный ими обед был уже готов.
Пять минут спустя весть о несчастье разнеслась по всему Сент-Уену. Гребцы
рассказывали о нем как очевидцы. Перед рестораном собралась сердобольная
толпа.
Ресторатор и его жена были добрые люди; они предоставили пострадавшим
все, что им надо было из одежды. Когда Тереза пришла в себя, у нее начался
нервный припадок, она разразилась душераздирающими воплями; пришлось уложить
ее в постель. Человеческая природа пришла на помощь разыгравшейся зловещей
комедии.
Когда молодая женщина немного успокоилась, Лоран поручил ее заботам
хозяев. Он хотел вернуться в Париж один, якобы для того, чтобы сообщить г-же
Ракен страшную весть как можно осторожнее. А на самом деле он опасался
нервного возбуждения Терезы. Он хотел дать ей время все тщательно рассчитать
и разучить свою роль.
Обед Камилла съели гребцы.
¶XII §
В темном углу омнибуса, по дороге в Париж, Лоран окончательно обдумал
план действия. Он был почти уверен, что все пройдет безнаказанно. Им
овладела гнетущая, тревожная радость, - радость завершенного преступления. У
заставы Клиши он пересел на извозчика и направился к старику Мишо, на
Сенскую улицу. Было девять часов вечера.
Бывшего полицейского комиссара он застал за столом, в обществе Оливье и
Сюзанны. Он приехал сюда, чтобы заручиться покровительством на случай, если
на него падет подозрение, а также и для того, чтобы не самому сообщить
страшную весть г-же Ракен. Мысль о разговоре с ней была ему как-то странно
невыносима; он ожидал такого отчаяния, что боялся не справиться со своей
ролью и показаться недостаточно расстроенным; да и горе матери было ему
тягостно, хотя, в сущности, он не особенно задумывался над этим.
Увидев Лорана в грубой одежде, которая к тому же была ему не впору,
Мишо устремил на него удивленный взгляд. Лоран упавшим голосом, как бы
задыхаясь от горя и усталости, рассказал о случившемся.
- Я пришел за вами, - закончил он, - я не знал, как быть с несчастными
женщинами... на них обрушилось такое страшное горе... Я не решаюсь один
явиться к матери. Прошу вас, пойдемте со мной.
Пока он говорил, Оливье пристально смотрел на него, смотрел прямо в
лицо, и этот взгляд приводил Лорана в ужас. К этим людям, причастным к
полиции, убийца бросился очертя голову, в порыве отваги, который, по его
расчету, и должен был его спасти. И все же он не мог не содрогаться,
чувствуя на себе взгляд Оливье: ему мерещилась подозрительность там, где
было только оцепенение и жалость. Сюзанна стала еще бледнее обычного;
казалось, она вот-вот лишится чувств. Мысль о смерти страшила и Оливье, но
сердце его оставалось безучастным; на лице его появилась гримаса скорбного
удивления, и в то же время он по привычке испытующе всматривался в Лорана,
ни в малейшей степени, однако, не подозревая страшной истины. Что касается
старика Мишо, то у него поминутно вырывались восклицания ужаса, сочувствия,
изумления; он ерзал на стуле, складывал руки, поднимал глаза к небу.
- Боже мой! - говорил он прерывающимся голосом. - Боже мой! Какой
ужас!.. Человек выходит из дому, и так вот... сразу... конец... Чудовищно! А
бедная госпожа Ракен, несчастная мать, - как мы ей скажем? Конечно, вы
правильно поступили, что пришли за нами... Мы пойдем вместе...
Он встал, начал топтаться по комнате, метался, разыскивая трость и
шляпу, и во время этой суеты продолжал расспрашивать о подробностях
несчастья, сопровождая восклицаниями каждую фразу.
Они вчетвером вышли из дому. У входа в пассаж Пон-Неф Мишо остановил
Лорана.
- Вы не входите, - сказал он. - Ваше появление послужит жестоким
подтверждением того, что произошло... Этого надо избежать. Несчастная сразу
же догадается, что случилась беда, и мы будем вынуждены сказать ей правду
без необходимой подготовки. Ждите нас здесь.
Убийце такое предложение было на руку - он содрогался при одной мысли,
что ему придется войти в магазин. Он успокоился и стал беспечно ходить взад
и вперед по тротуару. Временами он забывал о том, что сейчас происходит,
рассматривал витрины, посвистывал сквозь зубы, оборачивался на женщин,
которые задевали его мимоходом. Так он пробыл на улице около получаса, и к
нему постепенно возвращалось обычное хладнокровие.
Он с самого утра ничего не ел; теперь он почувствовал, что голоден,
зашел в кондитерскую и наелся пирожными.
В магазине Ракенов разыгрывалась душераздирающая сцена. Несмотря на все
предосторожности, принятые стариком Мишо, на его старания говорить как можно
мягче и бережнее, настал момент, когда г-жа Ракен поняла, что с ее сыном
случилось несчастье. С этого мгновенья она стала настаивать, чтобы ей
сказали правду, и требовала ее в таком порыве безнадежности, с такими
безудержными слезами и криками, что ее старый друг не выдержал. А когда она
узнала правду, ее скорбь достигла трагической силы. Она глухо рыдала,
судорожно откидывалась навзничь; ею овладели безумное отчаяние и ужас; она
сидела, задыхаясь, и время от времени испускала резкие вопли, которые
вырывались из самых глубин ее страдающего существа. Она бросилась бы на пол,
если бы Сюзанна не обняла ее за талию и не рыдала у нее на коленях, по
временам обращая к ней свое побелевшее лицо. Оливье с отцом стояли
растерянные и молчаливые, эгоистически отвертываясь от тягостного зрелища.
А несчастной матери представлялся ее сын, которого влекут мутные воды
Сены, представлялось его окоченевшее, страшно вздувшееся тело; в то же время
он представлялся ей еще в колыбели, младенцем, каким был, когда она защищала
его от склонившейся над ним смерти. Она даровала ему жизнь больше десяти
раз, она любила в нем всю ту любовь, которой окружала его целых тридцать
лет. И вот он умер вдали от нее, внезапно, в холодной, грязной воде, словно
собака. Она вспоминала, как кутала его в теплые одеяла. Сколько внимания,
какое уютное детство, сколько нежности и ласк, - и все только затем, чтобы
наконец увидеть его жалким утопленником. От этих мыслей у г-жи Ракен
сжималось горло; ей хотелось, чтобы отчаяние задушило ее насмерть.
Старик Мишо поспешил уйти. При торговке он оставил сноху, а сам с
Оливье пошел к Лорану, чтобы вместе поскорее отправиться в Сент-Уен.
Дорогой они обменялись лишь двумя-тремя фразами. Они ехали на
извозчике, прикорнув по уголкам кареты и покачиваясь от встрясок на неровной
мостовой. Они сидели молча, не двигаясь; в экипаже царил сумрак. По временам
мелькающие газовые фонари бросали на их лица резкий свет. Страшное
несчастье, объединившее их, создавало атмосферу какой-то мрачной
безнадежности.
Приехав наконец в речной ресторанчик, они застали Терезу в постели;
голова и руки у нее горели. Хозяин шепотом сказал им, что у молодой дамы
сильный жар. В действительности же Тереза, чувствуя себя слабой и
растерянной, боялась невзначай проговориться и решила заболеть. Она хранила
мрачное молчание, не открывала глаз и рта, не хотела никого видеть, боялась
говорить. Укрывшись до подбородка, почти зарывшись лицом в подушку, она вся
съежилась и тревожно прислушивалась к тому, что говорили вокруг нее. А в
красных отсветах, которые пробивались сквозь ее опущенные веки, ей все
мерещились Камилл и Лоран, борющиеся у борта лодки, ей представлялся муж -
смертельно бледный, жуткий, как-то покрупневший и вытянувшийся во весь рост
над мутной водой. Неотступное видение не давало ей покоя.
Старик Мишо попробовал было с ней заговорить, утешить ее. Она сделала
нетерпеливое движение, отвернулась и снова зарыдала.
- Оставьте ее, сударь, - сказал хозяин. - Она вздрагивает от малейшего
звука... Ей лучше всего покой.
Внизу, в общем зале, полицейский составлял протокол. Мишо с сыном и
Лоран пошли туда. Когда выяснилось, что Оливье - руководящий чиновник
префектуры, с формальностями было покончено в десять минут. Гребцы все еще
находились тут и, выдавая себя за очевидцев, рассказывали о происшествии с
мельчайшими подробностями, в точности описывали, как трое находившихся в
лодке упали в воду. Будь у Оливье и его отца малейшее сомнение, оно
рассеялось бы от таких показаний. Но они ни на мгновение не усомнились в
правдивости Лорана; наоборот, они его обрисовали полицейскому агенту как
лучшего друга погибшего и позаботились о том, чтобы в протоколе было
отмечено, что молодоq человек бросился в воду и пытался спасти Камилла
Ракена. На другой день пресса поведала о несчастье, пышно обставив его
всевозможными подробностями; несчастная мать, безутешная вдова, благородный,
самоотверженный друг - все было налицо в описании катастрофы; заметка обошла
все столичные газеты, а оттуда перекочевала в провинциальные.
Когда протокол был подписан, Лоран почувствовал живейшую радость; она
разлилась по всему его существу и как бы наполнила его новою жизнью. С того
мгновенья, когда жертва вонзилась ему в шею зубами, он как бы окоченел, он
действовал автоматически, в соответствии с давно разработанным планом. Им
руководил инстинкт самосохранения, он подсказывал ему слова, направлял его
движения. Теперь же, когда появилась уверенность, что все пройдет
безнаказанно, кровь в его жилах вновь потекла с приятной неторопливостью.
Полиция прошла мимо его преступления, полиция ничего не разглядела; он
провел ее, она его отпустила. Он спасен. При этой мысли все тело его
покрывалось испариной; радостное тепло пронизывало весь его организм и
возвращало гибкость телу и уму. Он с несравненным искусством и
самоуверенностью продолжал разыгрывать роль безутешного друга. В
действительности же он испытывал скотское удовлетворение; он мечтал о
Терезе, которая лежала в комнате наверху.
- Нельзя оставить здесь эту несчастную, - сказал он Мишо. - Быть может,
у нее начинается опасная болезнь, ее непременно надо перевезти в город...
Пойдемте, мы сообща уговорим ее ехать с нами.
Они поднялись в комнату, где лежала Тереза, и Лоран стал убеждать ее,
умолял ее встать и позволить перевезти себя в пассаж Пон-Неф. При звуке его
голоса молодая женщина содрогнулась; она широко раскрыла глаза и посмотрела
на него. Она была какая-то одуревшая и вся трепетала. Она ни слова не
ответила и с трудом поднялась. Мужчины вышли, оставив ее вдвоем с женой
трактирщика. Она оделась, шатаясь сошла вниз и с помощью Оливье села на.
извозчика.
Ехали они молча. Лоран с неподражаемой дерзостью и бесстыдством засунул
руку в складки юбки Терезы и коснулся ее пальцев. Он сидел напротив нее, в
колеблющемся сумраке, лица ее он не видел - она опустила голову на грудь. Он
завладел ее рукой, сильно пожал ее и не выпускал до самой улицы Мазарини. Он
чувствовал, как рука ее дрожит; но она не отнимала ее, наоборот - отвечала
порывистой лаской. Их слившиеся руки горели; влажные ладони пристали одна к
другой, крепко сжатым пальцам становилось больно при каждой встряске. Лорану
и Терезе казалось, что через сплетенные руки кровь переливается у них из
сердца в сердце; руки становились пылающим очагом, на котором бурно кипела
их жизнь. Среди ночи и тоскливого безмолвия, которым, казалось, не будет
конца, эти взаимные пылкие пожатия были как бы чугунной гирей, которую они
бросали в Камилла, чтобы он не мог всплыть на поверхность реки.
Когда извозчик остановился, первыми сошли Мишо с сыном. Лоран склонился
к любовнице и ласково прошептал:
- Крепись, Тереза. Ждать придется долго... Помни это.
Молодая женщина после смерти мужа еще не проронила ни слова. Теперь она
в первый раз раскрыла рот.
- Конечно... буду помнить... - сказла она, вздрогнув, еле слышным
голосом.
Оливье протянул руку, чтобы помочь ей выйти из кареты. На этот раз
Лоран вошел в магазин. Г-жа Ракен лежала в тяжелом бреду. Тереза кое-как
добралась до своей постели; Сюзанна едва успела ее раздеть. Успокоившись,
убедившись, что все идет как нельзя лучше, Лоран удалился. Он не спеша
отправился домой, в каморку на улице Сен-Виктор.
Было уже за полночь. По пустынным, безмолвным улицам пробегал свежий
ветерок. Шагая по каменным плитам тротуара, молодой человек слышал только
размеренный звук своих собственных шагов.
Прохлада была ему приятна; тишина и сумрак окутывали его какой-то
негой. Он наслаждался прогулкой.
Наконец-то - с плеч долой преступление! Он убил Камилла. Дело сделано,
и о нем скоро перестанут говорить. Теперь он заживет спокойно, в ожидании
дня, когда можно будет окончательно завладеть Терезой. Мысль об убийстве
часто угнетала его как тяжкий груз; теперь, когда убийство было
осуществлено, в груди у него стало просторно, дышалось легко, он избавился
от страданий, причиняемых нерешительностью и страхом. Говоря по правде, он
чувствовал себя несколько одурманенным; усталость сковывала его тело и
мысль. Он вернулся домой и крепко заснул. Во сне по лицу его пробегала
легкая судорога.
¶XIII §
На другой день Лоран, проснувшись, почувствовал себя свежим и
спокойным. Он отлично выспался. Прохлада, веявшая из окна, подхлестывала его
застоявшуюся кровь. Он еле припоминал события минувшего дня; если бы не
жгучая боль в шее, ему бы казалось, что он накануне провел вечер безмятежно
и лег спать часов в десять. Укус Камилла он ощущал как прикосновение
раскаленного железа; когда он мысленно сосредоточился на этой боли, она
стала совсем нестерпимой. Ему казалось, будто целая дюжина иголок медленно
вонзается ему в тело.
Он отвернул воротничок рубашки и посмотрел на рану в грошовое
зеркальце, висевшее на стене. Рана представляла собою кружок диаметром в два
су; кожа была сорвана, обнажилось мясо - розоватое, с черными пятнышками;
кровь струйками стекла до самого плеча и запеклась чешуйчатыми полосками. На
фоне белой шеи укус выделялся темно-коричневым, четко выступавшим пятном;
оно было справа, под ухом. Лоран разглядывал рану, согнувшись и вытянув шею,
и зеленоватое зеркальце отражало его чудовищно искаженное лицо.
Он тщательно умылся; осмотр раны успокоил его, он решил, что не пройдет
и нескольких дней, как все зарубцуется. Он оделся и, по обыкновению,
спокойно отправился в контору. Там он взволнованным голосом рассказал о
происшествии. Когда же сослуживцы прочли сообщение о катастрофе, появившееся
во всех газетах, Лоран стал настоящим героем. Целую неделю у служащих
Орлеанской железной дороги не было другой темы для разговоров: они гордились
тем, что один из их товарищей утонул. Гриве без умолку рассуждал о том,
сколь опасно пускаться по Сене на лодке, когда можно так удобно любоваться
рекой с мостов.
В душе Лорака все же оставалась какая-то смутная тревога. Смерть
Камилла нельзя было засвидетельствовать в официальном порядке. Спору нет,
муж Терезы умер, но убийце хотелось бы, чтобы его труп отыскался и смерть
была запротоколирована как полагается. На другой день после катастрофы были
организованы по? иски утопленника, однако результатов они не дали;
высказывались предположения, что он попал в какой-нибудь бочаг под крутым
берегом. В надежде на хорошее вознаграждение водолазы тщательно обследовали
реку.
Лоран считал нужным каждое утро, по дороге на службу, заходить в морг.
Он дал себе слово все делать сам. Несмотря на отвращение, несмотря на ужас,
который порою охватывал его, он целую неделю изо дня в день осматривал всех
утопленников, лежащих на каменных плитах морга.
При входе его сразу же обдавало тошнотворным пресным запахом
вымоченного мяса, по коже пробегал холодок; одежда его как бы тяжелела от
сырости, покрывавшей стены, и давила ему плечи. Он шел прямо к стеклянной
перегородке, отделяющей посетителей от трупов; он прижимался бледным лицом к
стеклу и смотрел. Перед ним тянулись ряды серых плит. На них там и сям
зелеными, желтыми, белыми и красными пятнами лежали обнаженные тела;
некоторые из них, хоть и скованные смертью, все же сохранились в девственной
неприкосновенности, другие казались кучами кровавого разложившегося мяса. В
глубине, у стены, болтались и гримасничали на голой штукатурке жалкие
лохмотья юбок и брюк. Сначала Лоран различал только совокупность белесых
плит и стен, испещренных рыжими и черными пятнами одежды или трупов. Журчала
проточная вода.
Понемногу он начинал различать тела. Тогда он переходил от одного к
другому. Его интересовали только утопленники; когда бывало несколько трупов,
раздувшихся и посиневших от воды, он жадно всматривался в них, стараясь
опознать Камилла. Нередко с их лиц кусками отваливалось мясо, кости
распарывали размякшую кожу, лица казались как бы вареными и бескостными.
Лоран колебался; он разглядывал тела, стараясь узнать худую фигуру своей
жертвы. Но все утопленники оказывались упитанными; он видел перед собою
огромные животы, разбухшие ляжки, полные, округлые руки. Он терялся; он
стоял, содрогаясь, перед зеленоватыми останками, которые словно посмеивались
над ним и строили отвратительные рожи.
Однажды им овладел подлинный ужас. Он несколько минут разглядывал
невысокого, страшно обезображенного утопленника, тело которого настолько
размякло и разложилось, что вода, обмывая его, уносила с собою мелкие
кусочки ткани. Струйка, лившаяся ему на лицо, проточила слева от глаза
небольшое углубление. И вдруг нос сплющился, губы приоткрылись и обнажили
белые зубы. Утопленник расхохотался.
Каждый раз, когда Лорану казалось, что он узнает свою жертву, он
чувствовал в сердце как бы ожог. Ему страстно хотелось найти тело Камилла,
но едва лишь ему начинало казаться, что труп перед ним, - его охватывал
ужас. Посещение морга доводило его до кошмаров, до судорог, которые душили
его. Он старался побороть страх, укорял себя в ребячестве, хотел быть
мужественным; но, помимо воли, как только он попадал в сырой, зловонный зал,
организм его восставал, отвращение и ужас пронизывали все его существо.
Когда в последнем ряду плит не бывало утопленников, ему дышалось легче,
чувство отвращения становилось не столь удручающим. Тогда он превращался в
любопытствующего обывателя; он с непонятным удовольствием смотрел прямо в
лицо насильственной смерти, которая иной раз принимала зловеще-странный,
причудливый облик. Это зрелище занимало его, особенно когда попадались
женские трупы с обнаженной грудью. Бесстыдно выставленная нагота,
запятнанная кровью, кое-где рассеченная, влекла его к себе и завладевала его
вниманием. Однажды он увидел женщину из простонародья лет двадцати, полную и
крепкую, которая словно уснула, склонившись на камень; ее свежее полное тело
белело, переливаясь нежнейшими оттенками; на губах застыла полуулыбка,
голова слегка свесилась, грудь заманчиво напряглась; если бы не черная
полоска, обвившая шею темным ожерельем, можно было бы подумать, что это
куртизанка, раскинувшаяся в сладострастной позе. Лоран долго рассматривал ее
со всех сторон, отдаваясь какому-то трусливому вожделению.
Каждое утро, пока он находился здесь, он слышал, как за его спиной
входят и выходят бесконечные посетители.
Морг - зрелище, доступное любому бедняку; это развлечение, которое на
даровщинку позволяют себе и бедные и состоятельные прохожие. Дверь отворена
- входи кому не лень. Иные любители, идя по делу, делают порядочный крюк,
лишь бы не пропустить это зрелище смерти. Когда плиты пустуют, люди выходят
разочарованные, словно обокраденные, и ворчат сквозь зубы. Когда же плиты
густо усеяны, когда развернута богатая выставка человеческого мяса,
посетители толпятся, наслаждаются дешевым волнением, ужасаются, шутят,
рукоплещут или шикают, как в театре, и уходят удовлетворенные, говоря, что
сегодня зрелище удалось на славу.
Лоран быстро познакомился с местными завсегдатаями, - завсегдатаями
самыми различными, разношерстными, которые привыкли здесь сообща сокрушаться
и зубоскалить. По пути на работу заходили мастеровые с хлебом и
инструментами под мышкой; смерть казалась им чем-то весьма занятным. Среди
них попадались фабричные остряки, которые потешали публику, отпуская шуточки
насчет любого трупа; обгоревших во время пожара они называли сухариками;
повесившиеся, зарезанные, утонувшие, раздавленные и застреленные - все
вдохновляли их на балагурство, и в трепетной тишине зала раздавались
остроты, которые они отпускали слегка дрожащим голосом. Приходили и мелкие
рантье, худые, сухонькие старички, и просто гуляющие, которые заглядывали
сюда от безделья; эти мирные, безобидные люди с глупым удивлением
рассматривали тела, и лица их кривились в гримасе. Бывало много женщин;
приходили молодые работницы, розовенькие, в белоснежных кофточках,
чистеньких юбках, - они проворно проходили вдоль стеклянной стены, широко
раскрыв внимательные глаза, словно перед выставкой универсального магазина;
были тут и женщины из простонародья, растерянные, принимавшие удрученный
вид, а также хорошо одетые дамы, небрежно волочившие подолы шелковых
платьев.
Однажды Лоран увидел такую даму, - она остановилась в нескольких шагах
от окна и прижимала к носу батистовый платочек. На ней была прелестная серая
шелковая юбка и широкая накидка из черных кружев; лицо ее было закрыто
вуалеткой, руки в перчатках были очень маленькие и тонкие. Вокруг нее
распространялся нежный запах фиалок. Она смотрела на труп. В нескольких
шагах перед нею, на плите, лежало тело огромного парня, штукатура; он
сорвался с лесов и расшибся насмерть; у него была могучая грудь, выпуклые
собранные мускулы, белое упитанное тело; смерть превратила его в мрамор.
Дама рассматривала юношу, взглядом как бы переворачивала его, взвешивала;
она вся погрузилась в созерцание распростертого перед ней мужчины. Потом она
чуть приподняла вуалетку, еще раз взглянула на труп и ушла.
Временами здесь появлялись ватаги мальчишек лет двенадцати -
пятнадцати; они носились вдоль стеклянной стены и останавливались только
перед трупами женщин. Они опирались руками о стекла и бесстыже разглядывали
голые груди. Они локтями подталкивали друг друга, отпускали грубые
замечания; они учились пороку в школе смерти. Именно в морге юные хулиганы
обретают своих первых любовниц.
Походив целую неделю в морг, Лоран почувствовал непреодолимое
отвращение. По ночам ему снились трупы, виденные утром. Тягостное чувство,
отвращение, которое он ежедневно подавлял в себе, в конце концов до того
измучило его, что он решил побывать в морге еще два раза и больше туда не
ходить. На другой день, едва он вошел в зал, как почувствовал в груди
сильный толчок: с одной из плит на него смотрел Камилл; он лежал на спине,
прямо против него, голова его была приподнята, глаза полуоткрыты.
Убийца медленно подошел к стеклу, словно его
...Закладка в соц.сетях
