Жанр: Драма
Радость жизни
...овательно улыбаясь и дыша ему прямо в лицо; ее
кошачья грация, аромат кокетливой женщины, дружеская и волнующая
непринужденность окончательно вскружили ему голову. Лазаром овладела
болезненная страсть, перемежающаяся с угрызениями совести. Но когда он с
пылающими щеками шутя пытался обнять Луизу, руки у него опускались в ту же
минуту. Природная порядочность останавливала его: это невозможно - с
подругой детства, в доме матери! В такие минуты борьбы перед ним далеко не
всегда вставал образ Полины; она-то ничего не узнает... Изменяют же мужья
женам с горничными. По ночам он мечтал, рисуя себе соблазнительные картины:
Вероника стала совершенно невыносимой, ей отказали, и вот Луиза - теперь
простая прислуга, и он ночью босиком отправляется к ней. Как же плохо
все-таки складывается жизнь! Лазар давал волю своему пессимизму. С утра до
вечера он произносил мрачные речи о женщинах и о любви. Все зло происходит
от глупых, легкомысленных женщин, которые, вызывая страсть, тем самым
увековечили страдание; а любовь не что иное, как обман, и в основе ее лежит
эгоистическое стремление наших потомков воплотиться в жизни. Перед Луизой
развертывались целые страницы Шопенгауэра, девушку забавляли некоторые
грубые выражения, хотя и вгоняли в краску. Мало-помалу его любовь к ней
росла, и обнаруживалось, что за его неистовым презрением скрывается
подлинная страсть. Лазар отдавался ей с обычным своим пылом, томимый жаждой
счастья, которое от него ускользало.
Для Луизы долгое время эта игра была только естественным кокетством.
Она была в восторге, когда молодые люди за ней ухаживали, нашептывали ей
комплименты, слегка касались ее, оказывали ей маленькие услуги. Как только
ею переставали заниматься, она не находила себе места и грустила. Чувства
дремали в ней, она не шла дальше легкой болтовни и вольностей, принятых в
светском обществе. Когда Лазар ненадолго оставлял ее, чтобы написать письма,
или когда на него нападала обычная беспричинная меланхолия, Луиза
чувствовала себя такой несчастной, что начинала его дразнить, разжигать,
предпочитая опасность забвению. Но как-то раз она испугалась, почувствовав
на своем нежном затылке горячее дыхание молодого человека. За долгие годы
пребывания в пансионе она стала достаточно сведущей и прекрасно знала, какие
опасности могли ей угрожать. С этой минуты она жила в сладостном и трепетном
ожидании возможной беды. Не то, чтобы Луиза желала ее или серьезно отдавала
себе в ней отчет, - напротив, она надеялась избежать опасности, хотя и
подвергала себя ей постоянно. Все ее женское счастье состояло в этой борьбе
на острие ножа, в возможности отдаваться и отказывать.
Там, наверху, в большой комнате, Лазар и Луиза почувствовали, что
предоставлены самим себе. Семья словно пособничала их падению. Лазар томился
праздностью и одиночеством, а Луиза находилась под впечатлением тех интимных
подробностей и волнующих сведений, которые сообщала ей г-жа Шанто. Они
уединялись наверху под тем предлогом, что там меньше слышны крики
несчастного подагрика. Здесь они могли быть вдвоем; они не раскрывали книг,
не прикасались к роялю, занятые только друг другом, одурманивая себя
бесконечной болтовней.
Однажды страдания Шанто достигли предела, и весь дом сотрясали его
крики. Это были протяжные, душераздирающие вопли, похожие на рев животного,
которое режут. Наскоро позавтракав, г-жа Шанто встала и с нервным
раздражением в голосе проговорила:
- Я больше не могу, кончится тем, что и я завою. Если меня кто-нибудь
станет спрашивать, скажите, что я у себя пишу... А ты, Лазар, уведи Луизу
поскорее к себе в комнату. Запритесь хорошенько; и постарайся рассеять ее.
Бедняжка, нечего сказать, хорошо она у нас проводит время!..
Слышно было, как она захлопнула свою дверь. Лазар и Луиза поднялись
выше.
Полина вернулась к дяде. Одна она сохраняла спокойствие, исполненная
жалости к страдальцу. Не имея возможности помочь, она старалась хоть не
допустить, чтобы больной страдал в одиночестве. Ей казалось, что он
мужественнее переносит боль, когда она смотрит на него, даже если они не
обмениваются ни одним словом. Она по целым часам просиживала у его постели,
- глядела на него глазами, полными сочувствия, и больной немного
успокаивался. Но в этот, день Шанто. даже не заметил ее; лежа, закинув
голову на валик кушетки, с вытянутой рукой, которую ломило в локте, он
принимался вопить еще громче, едва Полина приближалась к нему.
Около четырех часов Полина в отчаянии пошла на кухню и решила позвать
Веронику. Надеясь скоро вернуться, она оставила дверь открытой.
- Нужно все-таки что-нибудь сделать, - проговорила она. - Я хочу
попробовать холодные компрессы. Правда, доктор говорит, что это опасно, но
иногда помогает... Мне нужны тряпка и бинт.
Вероника была в убийственном настроении.
- Тряпка и бинт!.. Я только что ходила наверх за тряпками, - ну и
приняли же меня!.. Их нельзя беспокоить, видите ли! Вот пакость-то!
- Ты бы попросила Лазара... - начала опять Полина, еще ничего не
понимая.
Но служанка, не помня себя от гнева, подбоченилась и выпалила:
- Да, как же! Есть у них время! Сидят себе там да лижутся!
- Что? - тихо промолвила девушка, смертельно побледнев.
Вероника сама была удивлена, услышав звук собственного голоса. Она
долго хранила тайну и теперь, проговорившись, хотела исправить свою ошибку,
старалась придумать объяснение, хотя бы лживое, но ей ничего не приходило в
голову. Боясь, как бы что-нибудь не случилось, она схватила Полину за руки.
Но девушка порывисто вырвалась и, как безумная, бросилась по лестнице,
задыхаясь от гнева. Вероника вся дрожала и не осмелилась следовать за ней;
она не узнавала это искаженное, мертвенно-бледное лицо. Дом был как будто
погружен в сон. Наверху царила глубокая тишина, и только снизу доносился
крик больного Шанто. Девушка взбежала по лестнице и на площадке второго
этажа столкнулась с теткой. Та, подобно часовому, загораживала вход, видимо,
давно уже стоя на страже.
- Куда ты? - спросила она.
Полина задыхалась. Это неожиданное препятствие рассердило ее еще
больше, и она не могла отвечать.
- Пусти! - проговорила она наконец.
Угрожающим движением отстранила она г-жу Шанто и мгновенно взбежала на
третий этаж. Тетка, в ужасе, безмолвно воздела руки к небу. Полина была во
власти одного из тех приступов бешеной ярости, которые еще в детстве, словно
буря, поднимались в ее ясной и кроткой душе, после чего она лежала, как
мертвая. Приступы не повторялись уже несколько лет, и Полина думала, что
излечилась от них. Но ревность охватила ее с такой неистовой силой, что
Полина потеряла бы сознание, если бы даже могла сдержаться.
Очутившись у дверей комнаты Лазара, Полина одним сильным рывком
распахнула дверь, согнув ключ в замке и с грохотом отбросив створку. То, что
она увидела, окончательно разъярило ее. Лазар, прижав Луизу к шкафу, жадно
целовал ее шею и подбородок, а та, обессиленная, охваченная смутным страхом
перед мужчиной, уже не сопротивлялась; они, несомненно, начали с шалости, но
игра могла кончиться плохо. В замешательстве все трое смотрели друг на
друга.
Наконец Полина крикнула:
- Ах, негодяйка, негодяйка!
Измена подруги возмутила ее больше всего. Она с презрением оттолкнула
Лазара, как ребенка, слабости которого ей хорошо известны. Но какова эта
женщина, которая звала ее на "ты", эта женщина, которая отнимала у нее мужа,
пока она сама ухаживала за больным там, внизу!
Полина схватила ее за плечи и стала трясти. Ей страстно хотелось побить
Луизу.
- Зачем ты это сделала?.. Это низость, слышишь?
Луиза смотрела блуждающим взором и растерянно лепетала:
- Это он меня схватил, он мне чуть кости не сломал.
- Он? Ах, оставь, пожалуйста! Он бы расплакался, если бы ты хоть чуть
его толкнула!
Вид этой комнаты еще больше усиливал ярость Полины: здесь, в комнате
Лазара, они любили друг друга, здесь пробудилась ее горячая кровь от
опаляющего дыхания юноши. Как она сможет отомстить этой женщине? Лазар,
смущенный и растерянный, хотел вмешаться, но тут Полина отпустила Луизу так
порывисто, что девушка ударилась о шкаф.
- Уходи! Я за себя не ручаюсь! Убирайся вон!
С этого момента Полина не переставала повторять эти слова, она
преследовала Луизу по всей комнате, вытолкала ее в коридор и вниз по
лестнице, подгоняя все тем же криком:
- Убирайся, убирайся!.. Укладывай свои вещи - и вон отсюда!
Г-жа Шанто осталась на площадке лестницы второго этажа. Вся сцена
произошла с такой быстротой, что она не успела вмешаться. Наконец к ней
вернулся дар речи. Прежде всего она приказала сыну запереться у себя в
комнате; затем попыталась успокоить Полину, прикинувшись изумленной. А
Полина преследовала Луизу до самой ее комнаты, не переставая кричать:
- Убирайся, убирайся!
- Как так? Куда? Да ты с ума сошла!
Тогда девушка, задыхаясь, рассказала всю историю. Она испытывала
непреодолимое отвращение. Для ее прямой натуры этот поступок был самым
позорным, которому нет ни извинения, ни оправдания. Чем больше думала она о
случившемся, тем больше выходила из себя, возмущенная страшной ложью и
оскорбленная в своей верной любви: ведь отдавая себя, отдаешь без возврата.
- Убирайся! Сейчас же укладывай свои вещи и убирайся!
Луиза, озадаченная и смущенная, не находила слов в свою защиту. Она уже
открыла ящик комода, собираясь вынуть белье.
Тогда г-жа Шанто рассердилась.
- Оставайся, Луиза!.. Я тут хозяйка или нет? Кто смеет распоряжаться и
позволяет себе выгонять моих гостей?.. Это становится невыносимо!.. Мы здесь
не на рынке!
- Ты, значит, ничего не знаешь?.. - закричала Полина. - Я только что
застала ее наверху с Лазаром!.. Он ее целовал!
Мать пожала плечами. Вся накопившаяся в ее душе злоба вылилась в одном
постыдном намеке.
- Они шалили, что же тут худого? Разве когда ты лежала в постели и он
ухаживал за тобой, мы доискивались, что вы там делаете?
Возбуждение Полины сразу исчезло. Она стояла неподвижная, страшно
бледная, сраженная этим обвинением, направленным против нее. После всего она
же и виновата! Тетка, видимо, думает о ней ужасные вещи!
- Что ты хочешь этим сказать? - прошептала она. - Если бы ты
действительно так думала, ты бы не потерпела этого в своем доме!
- Э, вы вполне взрослые люди! Но я не хочу, чтобы мой сын всегда дурно
вел себя... Оставь, пожалуйста, в покое тех, которые еще могут стать
порядочными женщинами.
Полина на минуту умолкла, устремив свои большие ясные глаза на г-жу
Шанто. Та не выдержала ее взгляда и отвернулась. Тогда Полина, уходя к себе
в комнату, отчеканила:
- Хорошо, в таком случае уеду я!
Вновь наступило молчание, тяжелое молчание; весь дом словно замер. И
вдруг среди этой внезапной тишины раздался стон больного, похожий на стон
умирающего, покинутого животного. Разрастаясь и ширясь, он становился все
явственнее и наконец заполнил собою весь дом.
Теперь г-жа Шанто раскаивалась в своем необдуманно высказанном
подозрении. Она вскоре почувствовала, что нанесла Полине непоправимую обиду,
и обеспокоилась, как бы девушка не привела в исполнение свою угрозу и не
уехала немедленно. Такая сумасбродка способна на все; а что тогда станут
говорить про нее и мужа, если воспитанница повсюду станет рассказывать о
причине семейного разлада? Она, может быть, отправится к доктору Казакову, и
тогда это будет просто скандал на всю округу. В глубине души г-жу Шанто
больше всего пугало прошлое - растрата денег: теперь пришлось бы за нее
отвечать.
- Не плачь, Луиза... - повторяла она, снова охваченная гневом. -
Видишь, в каком мы положении очутились по ее вине. Постоянные скандалы, ни
минуты нет покоя!.. Я постараюсь все уладить.
- Умоляю вас, - прервала ее Луиза, - позвольте мне уехать! Мне будет
слишком тяжело оставаться здесь... Она права, я уеду.
- Во всяком случае, не сегодня вечером. Я должна сама отвезти тебя к
отцу... Подожди, я пойду посмотрю, действительно ли она укладывается.
Г-жа Шанто тихонько подкралась к дверям Полины и стала прислушиваться.
Полина быстрыми шагами ходила по комнате, открывая и закрывая шкафы и ящики.
Первым побуждением г-жи Шанто было зайти в комнату и вызвать объяснение,
которое потопило бы все случившееся в слезах. Но затем она испугалась, что
будет запинаться и краснеть перед девчонкой; это усилило ее ненависть.
Вместо того, чтобы постучаться в дверь, она спустилась на кухню, стараясь
ступать как можно тише. В голове ее созрел новый план.
- Слышала, какую сцену нам сейчас устроила барышня? - спросила она
Веронику, которая яростно чистила медную посуду.
Кухарка, низко нагнувшись, ничего не отвечала.
- Она становится невыносимой! Я ничего не могу с ней поделать...
Представь себе, она хочет теперь уехать от нас... Да, да, она
укладывается!.. Не зайдешь ли ты к ней? Не попытаешься ли ты ее образумить?
Ответа не последовало.
- Ты оглохла?
- Если я не отвечаю, значит, не хочу! - крикнула Вероника вне себя от
гнева, изо всех сил натирая тряпкой подсвечник. - Она совершенно права! На
ее месте я бы давно сбежала!
Г-жа Шанто слушала, раскрыв рот от удивления: она была ошеломлена этим
потоком слов.
- Вы знаете, сударыня, я болтать не люблю, но раз меня тянут за язык, я
уж все выкладываю... Так-то. В тот день, когда вы привезли малышку, я готова
была ее вышвырнуть в море; но я не выношу, когда обижают людей. А вы все ее
терзаете, да еще как! В один прекрасный день я надаю пощечин первому, кто
посмеет ее тронуть!.. Вы меня можете рассчитать, наплевать мне на это! Уж
я-то ей все расскажу про вас. Да, да, все, что вы делали! Эх, вы, а еще
порядочные люди называетесь!
- Замолчи ты, бешеная! - проворчала г-жа Шанто, встревоженная этой
новой сценой.
- Нет, я не замолчу!.. Гадко это, слышите! Меня уже сколько лет бесит!
Вам, видно, мало того, что вы ее обобрали! Вы еще хотите разбить ей
сердце!.. О, я знаю, что говорю, я видела все ваши проделки!.. Господин
Лазар не лучше вас; он, быть может, не такой сквалыга, как вы, да уж больно
себя любит и может от скуки довести ее до могилы... Вот горе! Ведь есть же
такие несчастные, которые и родятся для того, чтобы другие их поедом ели!
Она отшвырнула подсвечник, схватила кастрюлю и стала так ее натирать,
что та загремела, как барабан.
Тем временем г-жа Шанто соображала, выгнать ли ей из дому Веронику или
нет. Наконец она овладела собой и холодно спросила:
- Значит, ты не хочешь с ней поговорить?.. Это ради нее самой, чтобы
она не наделала глупостей.
Вероника молчала.
Наконец она буркнула:
- Я все-таки пойду... Правда правдой, а безрассудство до добра никогда
не доводит.
Она вымыла руки, затем сняла грязный передник. Когда она решилась
отворить дверь в коридор, чтобы выйти на лестницу, донесся жалобный вопль.
Это кричал Шанто, непрестанно, с надрывом. Г-же Шанто, следовавшей за
Вероникой, пришла в голову мысль.
- Скажи ей, - настойчиво произнесла она вполголоса, - что нельзя же в
таком состоянии оставлять господина Шанто... Слышишь?
- Да, пожалуй, - согласилась Вероника, - он крепко воет, это правда.
Она поднялась наверх, а г-жа Шанто заглянула в комнату мужа и нарочно
не прикрыла двери. Стоны больного стали слышны на площадке лестницы, гулко
отдаваясь в верхнем этаже. Наверху Вероника застала Полину за укладкой
вещей. Она связала в небольшой узелок необходимое белье, а за остальным
решила на следующий день прислать дядюшку Маливуара. Она успокоилась, хотя
была еще очень бледна и расстроена, но рассуждала хладнокровно, без гнева.
- Либо она, либо я! - отвечала она на все уговоры Вероники, избегая
даже называть Луизу по имени.
Вероника вернулась с этим ответом к г-же Шанто. Та находилась в комнате
Луизы. Девушка была одета и тоже настаивала на немедленном отъезде. Она была
страшно перепугана и вздрагивала при малейшем шуме за дверью.
Тогда г-же Шанто пришлось согласиться. Она послала в Вершмон к
булочнику за экипажем и решила сама отвезти девушку к тетке Леони в
Арроманш; тетке можно будет сказать, что приступ подагры у Шанто усилился и
его крики невозможно больше терпеть.
После отъезда обеих женщин, которых Лазар усадил в коляску, Вероника
крикнула во всю глотку:
- Можете сойти вниз, барышня! Никого уже нет!
Дом, казалось, опустел, наступила тяжелая тишина, и непрерывные стоны
больного раздавались еще громче. Когда Полина спускалась по лестнице, уже в
самом низу она очутилась лицом к лицу с Лазаром, вернувшимся со двора. От
волнения она вся затрепетала. Лазар на миг остановился: видимо, он хотел
признать свою вину и попросить прощения. Но слезы душили его. Он поспешил к
себе в комнату, не в состоянии вымолвить ни слова. Она же направилась в
комнату дяди; глаза у нее были сухие, лицо спокойное.
Шанто все еще лежал, разметавшись на постели, запрокинув голову и
вытянув руку. Он боялся пошевельнуться и, вероятно, даже не заметил
отсутствия Полины. Закрыв глаза и раскрыв рот, он кричал вволю. Он не
слышал, что происходило вокруг; у него было одно занятие: кричать до
изнеможения. Мало-помалу этот отчаянный крик усилился до такой степени, что
стал беспокоить даже Минуш, которая лежала в кресле, мурлыча с блаженным
видом, хотя у нее утром утопили четырех котят.
Когда Полина уселась на свое обычное место, дядя так закричал, что
кошка поднялась в беспокойстве, навострила ушки и пристально поглядела на
больного с мудрым видом, недовольная, что ее покой нарушают. Даже
помурлыкать в кресле нельзя, это никуда не годится! И она удалилась, высоко
неся свой хвост.
¶VI §
Г-жа Шанто вернулась вечером, за несколько минут до обеда. О Луизе
больше не было речи. Она позвала Веронику, чтобы та сняла с нее ботинки, У
г-жи Шанто болела левая нога.
- Черт возьми! Нет ничего удивительного! - проговорила служанка. - Нога
вся распухла.
Действительно, шов ботинка врезался в рыхлую белую ногу и оставил на
ней красный след. В это время вошел Лазар; он осмотрел ногу.
- Ты, верно, слишком много ходила... - сказал он.
Но оказалось, что она только прошлась по Арроманшу. Впрочем, в этот
день она изнывала от одышки, которая усилилась за последние несколько
месяцев. Г-жа Шанто решила, что опухоль сделалась из-за неудобных ботинок.
- Сапожники никогда не могут сделать достаточно высокий подъем... Для
меня мука носить ботинки на шнурках.
Как только она надела туфли, боль прошла, и никто больше не
беспокоился. На следующий день опухоль дошла до щиколотки, но за ночь
совершенно исчезла.
Прошла неделя. В первый же вечер после семейной катастрофы, когда
Полина встретилась за столом с теткой и Лазаром, все старались держаться,
как всегда. Ни малейшего намека не было сделано; казалось, между ними ничего
не произошло. Домашняя жизнь шла своим чередом, с теми же обычными
приветствиями и небрежными поцелуями в положенный час. Однако все
почувствовали облегчение, когда можно было наконец подкатить кресло Шанто к
столу. На этот раз коленные суставы больше не сгибались, и он не мог стоять
на ногах. После того, как страдания отпустили его, он наслаждался
относительным покоем; радости и горести домашних его больше не трогали; он
весь ушел в эгоистическое ощущение собственного благополучия.
Когда г-жа Шанто решилась поведать ему о причине внезапного отъезда
Луизы, Шанто стал умолять ее не рассказывать ему ничего грустного. Полина не
была больше прикована к постели дяди, - она пыталась чем-нибудь заняться, но
ей не удавалось скрыть своих страданий. Особенно тяжелы были вечера. Сквозь
притворное спокойствие прорывалась тревога. Казалось, жизнь шла по-прежнему,
с ее повседневными мелочами; однако подчас нервный жест, даже молчание
изобличали тот внутренний разлад, ту рану, о которой не говорили, но которая
все более углублялась.
Сперва Лазар казнил себя. Нравственное превосходство Полины, ее прямота
и правдивость преисполняли его душу стыдом и гневом. Почему у него не
хватает мужества откровенно во всем ей признаться и попросить прощения? Он
бы ей рассказал, как все произошло, как он почувствовал внезапное физическое
влечение, как обаяние кокетки опьянило его; у Полины достаточно широкие
взгляды, она его поймет. Но какое-то непреодолимое смущение мешало ему
объясниться; он боялся, что будет лепетать, как ребенок, и это еще больше
унизит его в глазах девушки. Источником этих колебаний была, в сущности,
боязнь солгать снова, так как образ Луизы все еще преследовал Лазара,
вставал перед ним, особенно по ночам. Он испытывал жгучее сожаление, что не
овладел тогда ею, истомленною его поцелуями. Во время своих долгих прогулок
он невольно сворачивал в сторону Арроманша. Однажды вечером он даже дошел до
домика тетки Леони и долго бродил у ограды; вдруг где-то стукнули ставни, и
Лазар опрометью бросился бежать, стыдясь дурного поступка, который он чуть
было не совершил. Сознание собственного ничтожества еще больше его
сковывало. Он осуждал себя и в то же время не мог подавить своего желания.
Борьба возобновлялась; никогда он так не страдал от собственной
нерешительности. У него хватало честности и силы только для того, чтобы
избежать встречи с Полиной, избежать новой низости, давая лживые клятвы.
Быть может, он все еще любил Полину, но соблазнительный образ другой женщины
неотступно косился перед ним, вытесняя воспоминания прошлого и бросая тень
на будущее.
Полина, со своей стороны, все ждала, что он извинится перед ней. В
первую минуту возмущения она поклялась, что будет беспощадна. Затем она
втайне стала страдать от того, что ей не предоставляется возможности его
простить. Отчего он молчит? Отчего он так лихорадочно возбужден, вечно
бегает из дому, будто боясь остаться с ней наедине? Она готова была
выслушать его, забыть все при малейшем раскаянии с его стороны. Объяснения,
которого она так ожидала, не последовало; ее мысль продолжала работать.
Полина терялась в догадках, но из гордости не решалась заговорить; потекли
тяжелые, тягучие дни, и под конец Полина преодолела себя и постаралась
чем-нибудь заняться. Но за этим мужественным спокойствием таилась
непрерывная мука, не покидавшая ее ни на миг; вечером у себя в комнате
девушка рыдала, уткнувшись головой в подушку. Никто уже не упоминал о
свадьбе, хотя, очевидно, все о ней думали. Приближалась осень. Что-то будет
дальше? Каждый избегал говорить, все как бы откладывали решение до более
благоприятного времени, когда можно будет снова завести о нем речь.
В эту пору своей жизни г-жа Шанто окончательно утратила спокойствие.
Она всегда сама себя чем-нибудь терзала; но теперь скрытое в ней тлетворное
начало, которое подтачивало все доброе в ней, по-видимому, довело до конца
свою разрушительную работу: никогда еще она не была так неуравновешенна,
нервна и раздражительна. То, что ей приходилось постоянно сдерживаться,
озлобляло ее еще больше. Мысль о деньгах, никогда не покидавшая г-жу Шанто,
выросла постепенно в настоящую страсть, и страсть эта заглушала голос разума
и сердца. Она снова и снова мысленно обрушивалась на Полину, обвиняя ее в
отъезде Луизы, как если бы Полина что-то отняла у ее сына. Воспоминание об
этом было открытой, кровоточащей раной, которая никак не заживала.
Мельчайшие факты разрастались до громадных размеров. Она не могла забыть ни
одного движения Полины; в ее ушах все еще раздавался крик "Убирайся!", и ей
казалось, что ее, хозяйку дома, тоже выгоняют и вместе с нею выбрасывают на
улицу радость и благополучие всей семьи. Ночью, томясь в мучительном
полусне, она начинала жалеть, что смерть не избавила их от этой проклятой
Полины. В голове у нее возникали самые противоречивые планы, сложные
расчеты, но она все-таки никак не могла найти благовидного предлога, чтобы
устранить девушку. И в то же время от этих размышлений ее нежность к сыну
еще усиливалась. Она любила его теперь даже горячей, чем когда он был
малюткой, когда она носила его на руках и он принадлежал только ей. С утра
до вечера она следила за ним беспокойным взором. Как только они оставались
одни, она принималась его целовать, умоляя не огорчаться. Не правда ли, он
ведь ничего не скрывает от нее? Он не плачет, когда остается один? И она
клялась ему, что все устроится, что она готова обречь других на гибель, лишь
бы он был счастлив.
После двух недель непрерывной душевной борьбы лицо г-жи Шанто приняло
восковой оттенок, хотя она не похудела. На ногах дважды появлялась опухоль,
но вскоре пропадала.
Однажды утром она позвонила Веронике и показала ей ногу: за одну ночь
опухоль дошла до бедра.
- Погляди, как ногу раздуло! Вот досада! А я как раз собиралась
выйти!.. Теперь придется лежать в постели. Только не говори никому, а то
Лазар будет беспокоиться.
Сама она, видимо, ничуть не испугалась. Она жаловалась на небольшую
усталость, и все в доме думали, что у нее легкое недомогание. Лазар, по
обыкновению, слонялся по берегу, а Полина не заходила к тетке, чувствуя, что
ее присутствие неприятно. Больная прожужжала Веронике уши рассказами о
племяннице, полными злобных
...Закладка в соц.сетях
