Жанр: Драма
Радость жизни
...евым глазом, резко выделявшееся на его белой шерсти,
густой и волнистой. Но тут произошел забавный эпизод: ревнивая Минуш легко
вспрыгнула на стол; мурлыча и выгибая спину, она, словно бодливый козленок,
все норовила угодить головой в подбородок девочки. Это была ее обычная
манера ласкаться. Полина ощутила на своем лице ее холодный нос и острые
зубки. Минуш переступала с лапки на лапку, словно пекарь, который месит
тесто. Полина была в полном восторге: слева кошка, справа собака! Они от нее
не отставали и бессовестно пользовались ее добротой, а она была готова
отдать им всю свою долю сладкого.
- Прогони ты их! - сказала тетка. - Они тебе ничего не оставят.
- Ну так что ж, тетя? - искренне отвечала девочка, которая радовалась,
даже отдавая последнее.
Обед кончился. Вероника принялась убирать со стола. Увидав пустой стол,
пес и кошка, не выразив благодарности, ушли, облизнувшись в последний раз.
Полина подошла к окну, стараясь разглядеть, что делается снаружи. С той
самой минуты, когда подали суп, она наблюдала, как за окном темнеет, как
постепенно сгущается непроглядная тьма. Теперь перед ней встала
непроницаемая стена. Небо, море, селение, даже церковь - все потонуло в
кромешном мраке. Не испугавшись шуток кузена, Полина все-таки искала глазами
море; ее мучило желание узнать, до какой высоты может подняться вода. Но она
слышала только возрастающий гул, и в вое ветра, в шуме ливня ей чудился
чей-то пронзительный, мощный голос, который с каждой минутой грозит все
яростней. В хаосе мрака не видно было ни проблеска, ни даже белизны пены,
только слышался бешеный штурм волн, гонимых бурей из бездны.
- Черт возьми! - проговорил Шанто. - Как быстро поднимается вода! И
ведь еще часа два будет прибывать.
- Если бы ветер дул с севера, - прибавил Лазар, - Бонвилю пришлось бы
худо. К счастью, ветер с другой стороны.
Полина обернулась и стала слушать; большие глаза ее были полны
сострадания и тревоги.
- Ну, мы-то в безопасности, - заметила г-жа Шанто, - а другие пусть
разделываются, как знают... У каждого свои горести... Хочешь чашку горячего
чая, дитя мое? А потом пойдем спать.
Вероника убрала со стола и накрыла его старой красной скатертью в
крупных цветах; здесь проводило вечера семейство Шанто. Каждый занял обычное
место. Лазар на минуту вышел и вернулся с чернильницей, пером и целым
ворохом нотной бумаги. Он сел у лампы и принялся переписывать ноты. Г-жа
Шанто, с самого приезда не спускавшая с сына нежного взгляда, сказала вдруг
раздраженным тоном:
- Опять за музыку! Неужели ты не можешь провести с нами хоть этот вечер
по случаю моего приезда?
- Мама, я ведь никуда не ухожу, я здесь с тобой! Ты отлично знаешь, что
эта работа не мешает мне разговаривать. Ну-ка, попробуй, заговори со мной о
чем-нибудь, - я сразу отвечу!
И он упорно продолжал работать, занимая своими бумагами половину стола.
Шанто, удобно расположившись в кресле, уронил руки на колени. Матье дремал у
камина, а Минуш, одним прыжком оказавшись на столе, принялась умываться
лапкой и вылизывать себе шерсть на животе. От висячей лампы веяло уютом, и
Полина, смотревшая полузакрытыми улыбающимися глазами на свою новую семью,
не могла дольше противиться сну: ее томила усталость, разморило тепло. Так
она и заснула, озаряемая мягким светом лампы, уронив голову на скрещенные
руки. Тонкие веки, словно шелковая завеса, прикрыли ее глаза. Она дышала
легко, равномерно, полуоткрыв детские губы.
- Она не в силах больше сидеть, - проговорила г-жа Шанто, понижая
голос. - Надо ее разбудить. Мы ее напоим чаем и уложим спать.
Наступило молчание. Слышались только завывание бури и скрип пера, - это
писал Лазар. В доме царила глубокая тишина, привычный, дремотный покой.
Каждый вечер одно и то же, на том же месте - жизнь тягучая, как жвачка. Отец
и мать долго смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Наконец Шанто
нерешительно спросил:
- Ну, а что в Кане? Хорошим балансом закончит год Давуан?
Она сердито передернула плечами.
- Да, нечего сказать, хорошим! Я ведь и раньше говорила, что тебе лучше
не затевать этого дела!
Теперь, когда девочка уснула, можно было свободно беседовать. Они
говорили вполголоса и сначала хотели только обменяться новостями. Но,
увлекшись, забыли о Полине, и мало-помалу выплыли все семейные неурядицы.
Отец Шанто, бывший плотник, торговал лесом, доставляемым из северных
областей Франции; он вел дело со смелостью человека предприимчивого и
готового на риск; после его смерти Шанто застал фирму основательно
подорванной. Сам он был человек не очень деятельный, осторожный рутинер, а
потому удовольствовался тем, что спас положение, восстановив порядок, и
зажил прилично на небольшой, но верный доход от дела. В жизни Шанто был
только один роман и вскоре закончился браком. Он женился на учительнице, с
которой познакомился в доме приятеля. Эжени де Ла Виньер была сиротой,
дочерью разорившегося дворянина из Котантена. Выходя замуж за Шанто, она
надеялась, что он разделит ее честолюбивые мечты. Но Шанто, получивший лишь
неполное образование в пансионе, куда его поместили довольно поздно, боялся
всяких широких замыслов. Планам властолюбивой жены препятствовала косность
мужа. Когда у них родился сын, г-жа Шанто связала с ним все свои мечты о
богатстве, отдала его в лицей и сама каждый вечер следила за его занятиями.
И вдруг новое несчастье разбило все ее расчеты. Шанто с сорока лет стал
страдать подагрой, и приступы болезни становились до того мучительными, что
он заговорил о продаже дела. Для нее это был бесславный жребий: жить
где-нибудь в глуши, урезывая себя во всем, не имея возможности впоследствии
помочь сыну в начале его карьеры и предоставить ему ренту в двадцать тысяч
франков, о которой она для него мечтала.
Тогда она решила по крайней мере сама заняться продажею склада. Дело
приносило ежегодно десяток тысяч франков, и семья жила на них довольно
широко, так как г-жа Шанто любила устраивать приемы. Теперь она нашла
некоего Давуана, который предложил следующую комбинацию: он купит у Шанто
лесной склад за сто тысяч франков, но уплатит пока только пятьдесят тысяч;
оставляя в его руках остальные пятьдесят тысяч, Шанто станут компаньонами
Давуана и будут получать половину чистой прибыли. Давуан казался человеком
предприимчивым, можно было надеяться, что, даже не расширяя дела, он сможет
ежегодно выплачивать Шанто пять тысяч франков; а проценты с пятидесяти
тысяч, вложенных в ценные бумаги, под обеспечение недвижимого имущества,
равны трем тысячам; таким образом, ежегодная рента составит восемь тысяч
франков. Имея такие доходы, можно терпеливо ждать, пока сын сделает карьеру
и даст родителям возможность сменить свое бесцветное существование на нечто
лучшее.
Так и поступили. За два года до этого Шанто по случаю купил у
обанкротившегося клиента домик на берегу моря в Бонвиле. Вместо того, чтобы
перепродать его, как думала раньше г-жа Шанто, она решила поселиться в
Бонвиле и жить там, хотя бы до первых успехов Лазара на жизненном поприще.
Отказаться от своих приемов, зарыться в глуши было для г-жи Шанто
равносильно самоубийству; но она уже уступила Давуану весь свой дом, и
теперь пришлось бы где-нибудь снимать квартиру. Она решила делать
сбережения, упорствуя в своем замысле - с триумфом вернуться впоследствии в
Кан, когда Лазар обеспечит себе видное положение. Шанто все одобрил. Ну, а
его подагре придется привыкать к морю; кроме того, двое из трех врачей, с
которыми он советовался, были столь предупредительны, что заявили, будто
морской воздух должен благотворно подействовать на общее состояние больного.
И в одно майское утро супруги Шанто, оставив четырнадцатилетнего Лазара в
лицее, окончательно переселились в Бонвиль.
Со времени этого геройского самоотречения прошло пять лет, а дела шли
все хуже. Давуан пустился в крупные спекуляции, постоянно требовал ссуд,
подвергал риску прибыль, а в итоге год заканчивался с убытком: В Бонвиле
супруги Шанто жили на три тысячи франков в год, еле-еле сводя концы с
концами, так что пришлось продать лошадь и Вероника сама должна была ходить
за огородом.
- Знаешь, Эжени, - осмелился заметить Шанто, - если меня надули, то
отчасти по твоей вине.
Но она уже не признавала за собой никакой ответственности. Ей хотелось
забыть, что союз с Давуаном - дело ее рук.
- Как? По моей вине? Разве больна я? Не будь ты болен, мы бы теперь,
возможно, стали миллионерами, - сухо ответила она.
Всякий раз, как у жены в раздражении вырывались подобные слова, Шанто
опускал голову, смущенный и пристыженный тем, что в его костях гнездится
враг семейного благополучия.
- Надо подождать, - пробормотал он. - Давуан твердо рассчитывал на
удачу. Если сосна повысится в цене, мы получим целое состояние.
- Ну и что с того? - вмешался Лазар, продолжая переписывать ноты. -
Ведь мы и сейчас не голодаем... Напрасно вы волнуетесь. А по мне, так
плевать на эти деньги!
Г-жа Шанто снова пожата плечами.
- Ты бы лучше не плевал на них и не тратил времени на пустяки.
Подумать только, она сама научила его играть на рояле! Теперь один вид
нотных листов приводил ее в отчаяние. Последняя надежда ее рухнула: сын,
которого она мечтала видеть префектом или председателем суда, вздумал
сочинять оперы! Теперь он, как и она в свое время, будет бегать по урокам в
погоду и в непогоду.
- Вот отчет Давуана за последние три месяца... - снова заговорила г-жа
Шанто. - Если дела и дальше так пойдут, к июлю мы будем его должниками.
Она положила свою сумку на стол и, вынув из нее документ, протянула
мужу. Тот взял, повертел в руках и, не читая, положил на стол перед женой.
Вероника подала чай. Наступило длительное молчание. Чашки оставались
пустыми. Минуш, прикорнув возле сахарницы, жмурилась с блаженным видом.
Матье, лежа у камина, храпел, как человек. А за окном по-прежнему шумел
прилив, и рокот моря могучим басом вторил тихим звукам засыпающего дома.
- Не разбудить ли ее, мама? - спросил Лазар. - Я думаю, ей так неудобно
спать.
- Да, да... - прошептала г-жа Шанто, уйдя в свои мысли и не спуская
глаз с Полины.
Все трое посмотрели на спящую девочку. Дыхание ее стало еще тише; при
свете лампы белое лицо и розовые губы напоминали букет цветов. Только
длинные каштановые волосы, растрепавшиеся от ветра, бросали тень на ее
нежный лоб. Г-жа Шанто мысленно перенеслась в Париж, перебирая в памяти
множество хлопотливых дел, которыми ей недавно пришлось заниматься, и
удивляясь тому, что с таким жаром отнеслась к роли опекунши. Богатая
наследница невольно пробудила в ней интерес, хотя безукоризненная честность
г-жи Шанто исключала всякие задние мысли насчет вверенного ей состояния.
- Когда! я вошла в эту лавку, - медленно начала она рассказывать, - на
девочке было черное платьице; она стала меня обнимать и плакала навзрыд.. -
О, лавка отличная, - колбасное дело, кругом мрамор, зеркала, и помещается
она как раз напротив рынка... Застала я там еще служанку, - небольшого
росточка, краснощекая, здоровая девица; она еще до прихода нотариуса
распорядилась опечатать все вещи и преспокойно продолжала отпускать кровяную
колбасу и сосиски... Адель мне и рассказала о смерти нашего бедного кузена
Кеню. Полгода назад, когда скончалась Лиза - его жена, - Кеню стали мучить
сильные приливы крови к голове. Он все хватался за шею, словно галстук хотел
с себя сорвать; и вот однажды вечером его нашли без сознания, с посиневшим
лицом; он лежал, уткнувшись в банку с салом... Его дядя Градель умер точно
так же.
Она замолчала. Снова наступила тишина. На лице спящей Полины мелькнула
улыбка, мимолетный отблеск светлого сна.
- Ну, а с доверенностью все улажено? - спросил Шанто.
- О, да... Хорошо, что твой нотариус предусмотрительно оставил место
для подписи уполномоченного; я не могла бы заменить тебя, женщины в таких
делах не пользуются юридическими правами... Ты знаешь из моего письма, что
тотчас по приезде я отправилась к тому парижскому нотариусу, от которого
пришла выписка из завещания, где ты назначен опекуном. Он тут же перевел
доверенность на имя своего старшего клерка, - он говорил, что это часто
делается, - и делу был дан ход... У мирового судьи я предложила включить в
семейный совет трех родственников со стороны Лизы: двух молодых кузенов -
Октава Муре и Клода Лантье, затем еще одного родственника - Рамбо, который
живет в Марселе. С нашей стороны, со стороны Кеню, я выбрала племянников:
Моде, Лиардена и Делорма. Как видишь, вполне порядочный семейный совет, и мы
сможем сделать все, что пожелаем, для счастья ребенка... На первом заседании
они назначили Саккара заместителем опекуна; его мне пришлось выбрать из
Лизиной родни.
- Тише!.. Она просыпается... - прервал их Лазар.
В самом деле, Полина широко раскрыла глаза. Не шевелясь, она изумленно
смотрела на людей, беседующих за столом, потом, сонно улыбаясь, снова
сомкнула веки, уступая непреодолимой усталости; неподвижное лицо девочки
покрылось матовой бледностью, напоминая цветок камелии.
- Саккар, кажется, биржевик? - спросил Шанто.
- Да, - отвечала г-жа Шанто. - Я с ним виделась, разговаривала.
Очаровательный человек... У него уйма дел, и он заранее предупредил меня,
чтобы мы не очень рассчитывали на его помощь... Понимаешь, мы ведь ни в ком
и не нуждаемся. Раз мы берем Полину, то и заботиться о ней будем мы, ведь
правда? Я вообще не люблю, когда вмешиваются в мои дела... Ну, со всем
прочим скоро было покончено. К счастью, твоя доверенность давала все нужные
полномочия. С лавки сняли печати, составили опись имущества, колбасную
продали с аукциона. Да еще как выгодно продали! Ее отчаянно добивались два
покупателя, потому и удалось получить девяносто тысяч франков наличными!
Нотариус еще раньше нашел в столе ценные бумаги на шестьдесят тысяч. Я
попросила его купить еще процентных бумаг и на остальные деньги. И вот мы
вложили полтораста тысяч франков в надежные ценности. Я привезла их с собою,
передав старшему клерку расписки в получении опекунских полномочий и денег,
- потому я и просила тебя выслать мне эти документы спешной почтой... Вот!
Смотрите! Она снова запустила руку в сумку и извлекла объемистую пачку
ценных бумаг, вложенную в картонный переплет от старой приходо-расходной
книги колбасного заведения, из которой вырвали исписанные листы. Переплет,
оклеенный зеленой мраморной бумагой, был. покрыт жирными пятнами. Отец и сын
смотрели на все это богатство, свалившееся к ним прямо на стол, накрытый
потрепанной скатертью.
- Чай простынет, мама... - сказал Лазар, отложив наконец перо. -
Налить?
Он поднялся и стал разливать чай. Мать ничего не отвечала, устремив
глаза на бумаги.
- Разумеется, - задумчиво продолжала она, - на последнем семейном
совете, созванном по моему настоянию, я просила возместить мне путевые
расходы; затем совет постановил выдавать нам ежегодно восемьсот франков на ¶II §
С первой же недели присутствие Полины внесло в дом радость. Ее здоровая
уравновешенность и спокойная улыбка смягчали глухое раздражение, в атмосфере
которого жили Шанто. Дядя обрел в ней отличную сиделку, тетка была весьма
довольна, что с появлением девочки Лазар больше стал бывать дома. Одна
только Вероника продолжала ворчать. Казалось, от того, что в ящике бюро
лежат неприкосновенные сто пятьдесят тысяч франков, Шанто чувствовали себя
богачами. У них появилась новая точка опоры; среди разорения забрезжила
надежда, хотя никто не знал точно, в чем она заключается.
На третий день ночью у Шанто начался приступ подагры, приближение
которого он предчувствовал. В течение недели у него уже покалывало в
суставах, его знобило, малейшее движение внушало ему непреодолимый страх. С
вечера он сравнительно спокойно лег спать, но в три часа утра боль возникла
з большом пальце левой ноги. Вскоре она перешла в пятку, затем охватила всю
щиколотку. До рассвета Шанто тихо стонал, покрываясь испариной под своим
одеялом. Он не хотел беспокоить окружающих; его подагра наводила ужас на
весь дом, поэтому Шанто терпел до последней возможности и никого не звал,
стыдясь, что по собственной неосторожности вызвал приступ, и зная, с какой
злобой относятся к его недугу домашние.
Но когда около восьми часов утра Вероника проходила у его двери, Шанто
уже не мог удержаться и вскрикнул от невыносимой боли.
- Так! Готово! - проворчала служанка. - Он уже воет.
Она вошла и увидела, что Шанто стонет, катаясь по подушкам.
- Вот хозяйка-то будет довольна! - проговорила Вероника. Лучшего
утешения для больного она не могла придумать.
Действительно, когда хозяйку предупредили и она зашла к Шанто, у нее в
отчаянии опустились руки.
- Уже! - сказала она. - Не успела я приехать, как началось.
За пятнадцать лет в ее душе накопилась ненависть к мужниной подагре.
Она смотрела на его болезнь, как на личного врага, как на злодейку, которая
отравила ей жизнь, расстроила карьеру сына, разрушила все ее честолюбивые
планы. Не будь подагры, разве стали бы они жить в заброшенной деревушке? И,
несмотря на свое доброе от природы сердце, она с содроганием и злобой
относилась к приступам болезни, уверяя, что не способна ходить за больным и
бессильна помочь.
- Боже мой, как я страдаю! - бормотал несчастный старик. - Сегодня
приступ будет еще сильнее, чем в прошлый раз, я чувствую. Уходи отсюда, если
тебя это раздражает, только пошли сейчас же за доктором Казэновым.
С этой минуты в доме началась суматоха. Лазар отправился в Арроманш,
хотя в семье уже мало уповали на помощь врачей. За пятнадцать лет Шанто
перепробовал всевозможные лекарства, но с каждым новым способом лечения
болезнь только обострялась. Вначале приступы случались редко и были слабее,
но со временем они участились и усилились. На сей раз боль охватила обе
ступни и грозила перейти в колено. Врачи уже испробовали на больном три
метода лечения. Его жалкое тело превратилось в объект врачебных
экспериментов, на нем испытывали действие различных рекламных средств.
Сперва врачи прибегали к обильным кровопусканиям, затем без меры стали
давать слабительные, теперь его пичкали кольхицином и литием. От потери
крови организм еще больше ослабел и подагра из острой мало-помалу перешла в
хроническую. Местное лечение оказалось безуспешным, пиявки вызывали анкилоз,
опий затягивал приступы, нарывные пластыри оставляли язвы на теле. Поездки в
Висбаден и Карлсбад не возымели никакого действия на больного, а курс
лечения в Виши едва не убил его.
- Боже мой, как я страдаю! - повторял Шанто. - Точно собаки грызут мне
ногу.
И он метался на постели, пристраивая свою ногу то так, то эдак, в
надежде облегчить свои муки. Но приступ не прекращался, боли усиливались,
каждое движение заставляло его жалобно стонать. Вскоре стоны превратились в
непрерывный рев. Боли не давали больному опомниться, его бросало то в жар,
то в холод и томила палящая жажда.
В это время в комнату неслышно вошла Полина. Стоя возле постели, она
серьезно, без слез смотрела на дядю. Г-жа Шанто, раздраженная воплями мужа,
совершенно растерялась. Вероника хотела было поправить одеяло, тяжесть
которого была для больного невыносима, но, едва она коснулась лишь его края.
своими грубыми ручищами, Шанто закричал еще громче, умоляя не трогать его.
Вероника вызывала у него ужас, он утверждал, что она швыряет его, как узел
грязного белья.
- Тогда нечего меня звать, - злобно огрызнулась она, выходя из комнаты.
- Если вы гнушаетесь людьми, обходитесь без них!
Полина тихонько приблизилась к постели, детские пальцы легко и ловко
отвернули одеяло. Шанто почувствовал минутное облегчение и принял ее услуги.
- Спасибо, крошка... Поправь вон ту складку. В ней, наверное, пятьсот
фунтов. О, только не так быстро, я боюсь!
Однако боль возобновилась, стала еще сильнее. Когда г-жа Шанто начала
было прибирать в комнате, подняла шторы, поставила чашку на ночной столик,
больной рассердился:
- Перестань ходить, прошу тебя, все кругом дрожит... Каждый твой шаг
для меня, как удар молота.
Жена даже не пыталась извиниться или успокоить его. Этим всегда
кончалось, его оставляли мучиться одного.
- Пойдем, Полина, - только и сказала она. - Ты видишь, дядя не выносит
нашего присутствия.
Но Полина осталась. Она ступала так осторожно, что ее ножки едва
касались паркета. С этой минуты она не отходила от больного, а тот, кроме
нее, никого не пускал к себе в комнату. "Мне бы легкий ветерок вместо
сиделки", - говаривал он. А у Полины был дар угадывать и облегчать муки, она
предупреждала малейшие желания дяди, оберегала его от слишком резкого света
в спальне, подносила ему чашку с овсяным отваром, которую Вероника подавала
в дверь. Несчастного старика успокаивало ее присутствие, он умиленно
смотрел, как она сидит на стуле возле кровати, не сводя с него своих больших
глаз, сияющих состраданием. Он старался развлечься, рассказывая девочке про
свои терзания.
- Вот сейчас у меня такое чувство, будто мою ногу режут тупым ножом,
отделяют косточку за косточкой, и при этом, честное слово, мне кажется, что
ее горячей водой поливают.
Затем характер боли изменялся: точно железное кольцо сжимало ногу,
мускулы напрягались, как натянутые струны скрипки, готовые лопнуть. Полина
сочувственно слушала; ей, казалось, все было понятно, и она кротко внимала
жалобам и крикам дяди, думая только об его выздоровлении. Она радовалась,
когда в промежутке между двумя воплями ей удавалось вызвать улыбку на лице
Шанто.
Когда наконец приехал доктор Казэнов, он пришел в восторг от Полины и
звонко чмокнул в голову маленькую сиделку. Это был мужчина лет пятидесяти
четырех, сухой и крепкий. Прослужив тридцать лет флотским врачом, он вышел в
отставку и поселился в Арроманше, в доме, доставшемся ему по наследству от
дяди. С тех пор, как доктор Казэнов вылечил г-жу Шанто от растяжения связок,
он стал другом всей семьи.
- Ну вот, я опять у вас! - сказал он. - Прикатил пожать вам руку. Но вы
знаете, что в остальном я могу сделать не больше, чем эта девочка. Дорогой
мой, когда у вас наследственная подагра и когда вам перевалило за пятьдесят,
надо смириться. К тому же вас окончательно доконали всеми этими
снадобьями... Единственное средство - терпение и фланель, вы сами знаете!
Доктор любил выдавать себя за скептика. За тридцать лет практики на
глазах у него умерло столько несчастных под всеми широтами и от всяческих
болезней, что он составил себе весьма скромное мнение о медицине. Чаще всего
он предоставлял жизни самой постоять за себя. Однако он осмотрел распухший
палец на ноге, лоснившийся и багровый, затем ощупал колено, куда
перекинулось воспаление; на кончике правого уха доктор обнаружил твердый и
белый бугорок.
- Доктор, - простонал больной, - неужели вы не облегчите мои страдания?
Лицо Казэнова стало серьезным. Его заинтересовал бугорок на ухе, этот
подагрический узел. Новый симптом болезни вернул ему утраченную веру в
медицину.
- Бог мой! - пробормотал он. - Попробую прописать щелочь и соли...
Болезнь, очевидно, становится хронической.
Затем он рассердился:
- Вы сами тоже виноваты! Не соблюдаете режим, который вам указан...
Никакого моциона, вечно в кресле... и держу пари, что вы опять пили вино и
ели мясо... Ведь правда? Признайтесь, ели вы что-нибудь возбуждающее?
- О, всего только маленький кусочек паштета, - робко признался Шанто.
Доктор воздел руки, словно призывая в свидетели силы небесные. Он
вытащил из карманов своего широкого сюртука несколько склянок и стал
приготовлять микстуру. Местное лечение ограничилось тем, что доктор обложил
ногу и колено ватой, а сверху забинтовал клеенкой. Уезжая, доктор дал
указания по уходу за больным Полине: каждые два часа ложку микстуры;
овсяного отвара, сколько больной пожелает, но главное - строжайшая диета!
- Разве можно удержать его от еды? - сказала г-жа Шанто, провожая
доктора.
- Нет, нет, тетя, вот увидите, он будет умником, - осмелев, вставила
Полина. - Он будет меня слушаться.
Казэнов с добродушной усмешкой поглядывал на разумное личико Полины. Он
опять расцеловал ее в обе щеки.
- Девчурка создана для того, чтобы заботиться о других... - проговорил
он, бросив на нее проницательный взгляд, как будто ставил диагноз.
Шанто кричал целую неделю. Едва стала проходить левая нога, как начала
болеть правая, и страдания возобновились с удвоенной силой. Весь дом
трепетал. Вероника заперлась на кухне, чтобы не слышать криков; даже г-жа
Шанто и Лазар иногда уходили из дому, их нервы не выдерживали. Только Полина
не покидала комнаты, где ей приходилось бороться с капризами больного, во
что бы то ни стало требовавшего себе котлету, вопившего, что он голоден, что
доктор Казэнов осел, неспособный его вылечить. Ночью боли становились
особенно мучительными. Полина опала часа два-три самое большее. Несмотря на
это, она вела себя молодцом; трудно было представить себе более крепкую
девочку. Г-жа Шанто почувствовала облегчение и в конце концов приняла помощь
ребенка, водворившего в доме покой. Наконец наступило выздоровление. Полина
снова
...Закладка в соц.сетях
