Жанр: Драма
Добыча
...сь
невообразимая суматоха. Затем
импровизированные пары выстроились в ряд и протанцевали тур вальса под громкие
звуки оркестра.
Рене прислонилась к стене и смотрела на танцующих, побледнев и сжав губы. К
ней подошел пожилой господин и
любезно спросил, почему она не танцует. Ей пришлось улыбнуться, что-то ответить.
Наконец она вырвалась и ушла в
столовую; там все стихло; среди опустошенных столиков, разбросанных тарелок и
бутылок Максим и Луиза спокойно
ужинали, сидя рядом на конце стола, разостлав на нем салфетку. Им было весело,
они смеялись, не обращая внимания на
беспорядок, грязные стаканы, жирные блюда, не остывшие объедки на тарелках
прожорливых кутил в белых перчатках;
молодые люди ограничились тем, что смели крошки вокруг себя. Батист важно
расхаживал вдоль стола, не удостаивая
взглядом эту комнату, куда, казалось, набежала волчья стая; он ждал, чтобы лакеи
немного прибрали столики.
Максим собрал довольно приличный ужин. Луиза обожала нугу с фисташками,
которой оказалась полная тарелка на полке
одного из буфетов. Перед ними стояли три початых бутылки шампанского.
- Папа, быть может, уехал, - сказала молодая девушка.
- Тем лучше, - ответил Максим, - я вас провожу! Она засмеялась.
- Вы знаете, меня положительно хотят женить на вас. Это уже не шутка, а
вполне серьезно... Что мы будем делать, когда
поженимся?
- То же, что и другие!
Это озорное замечание вырвалось у Луизы необдуманно, и, как бы
спохватившись, она продолжала:
- Мы поедем в Италию. Это будет полезно для моих легких. Я очень больна...
Ах, бедненький мой Максим, смешная у вас
будет жена! Ведь я не толще, чем кусочек масла за два су.
Она улыбалась с оттенком грусти. Сухой кашель окрасил румянцем ее щеки.
- Это от нуги, - сказала она. - Дома мне запрещают ее есть... Передайте
тарелку, я спрячу остатки в карман.
Луиза собирала с тарелки нугу, когда вошла Рене. Молодая женщина
направилась прямо к Максиму, невероятным
усилием сдерживая себя, чтобы не выругать и не прибить "горбунью", ужинавшую с
ее любовником.
- Мне надо с тобой поговорить, - произнесла она глухим голосом.
Максим нерешительно и испуганно смотрел на нее, боясь остаться с ней
наедине.
- С тобой одним и сию же минуту, - повторила Рене.
- Идите, Максим, - сказала Луиза и посмотрела на него неопределенным своим
взглядом. - Постарайтесь, кстати, найти
моего отца, я его теряю на всех вечерах.
Максим встал и, пытаясь остановить Рене посреди столовой, спросил, что ей
надо сказать ему так спешно. Но она
прошипела сквозь стиснутые зубы:
- Иди за мной, а то я скажу при всех!
Он побледнел и послушно поплелся за ней, точно прибитая собака.
Рене показалось, что Батист на нее смотрит, но теперь она не обратила
никакого внимания на ясный взгляд этого лакея. В
дверях ей в третий раз загородил дорогу котильон.
- Подожди, - прошептала Рене, - эти болваны никогда не кончат.
Она взяла Максима за руку, чтобы он не пытался бежать.
Г-н Сафре поставил герцога де Розан спиной к стене в углу гостиной, рядом с
дверью в столовую; перед ним он поставил
даму, спиной к ней кавалера, затем лицом к тому опять даму и так расставил
парами длинную шеренгу танцоров, крикнув
разговаривавшим, медлившим дамам:
- На места, сударыни, на места, становитесь в "колонны". Дамы подошли,
"колонны" были составлены; зажатые с двух
сторон - между спиной одного и грудью другого кавалера, дамы веселились
напропалую. Кончики грудей соприкасались с
отворотами фраков, ноги кавалеров путались в дамских юбках, и когда от смеха
наклонялась женская головка, мужчине,
стоявшему напротив, приходилось поднять голову, чтобы избежать соблазна поцелуя.
Какой-то шутник, должно быть, слегка
подтолкнул "колонну", - она стала короче, фраки теснее сомкнулись с юбками,
раздавались восклицания и смех, смех без
конца. Послышался голос баронессы де Мейнгольд: "Вы меня совсем задушили,
сударь, не жмите так сильно!" Это вызвало
столь бурный взрыв веселья, что покачнувшиеся "колонны" зашатались, столкнулись
и оперлись друг о друга, чтобы не
упасть. Г-н Сафре выжидательно поднял руки. Наконец он ударил в ладоши. По этому
сигналу все сразу повернулись. Пары,
оказавшиеся лицом к лицу, взялись за талию, и вся шеренга закружилась по залу в
вальсе. Лишь бедняга герцог де Розан,
обернувшись, уткнулся носом в стену. Его подняли на смех.
- Идем, - сказала Рене Максиму.
Оркестр продолжал играть вальс. Монотонный ритм этой вялой, приторной
музыки окончательно вывел из себя молодую
женщину. Она вошла в маленькую гостиную, держа Максима за руку, толкнула его на
лестницу, которая вела в ее туалетную
комнату, и приказала подняться; сама она пошла за ним следом. В эту минуту
Сидония, весь вечер кружившаяся возле
невестки, удивляясь, что та все время переходит из одной комнаты в другую,
взошла на крылечко оранжереи и заметила
мужские ноги, нырнувшие в темноту лестницы. Бесцветная улыбка осветила ее
восковое лицо, и, приподняв свою длинную
хламиду волшебницы, чтобы идти быстрее, она пошла за братом, расстроив по дороге
фигуру котильона, спрашивая у
встречных лакеев, где хозяин. Наконец она нашла Саккара с Марейлем в смежной со
столовой комнате, превращенной на
этот вечер в курительную. Оба отца вели разговор о приданом, о контракте. Но
когда Сидония шепнула что-то брату на ухо,
тот встал, извинился и вышел.
Наверху, в шатре, царил беспорядок. На стульях валялись костюмы нимфы Эхо,
разорванное трико, измятые кружева,
скомканное белье - все, что бросает наспех женщина, которая знает, что ее ждут.
Всюду были раскиданы вещицы из
слоновой кости и серебра; щетки, напильники упали на ковер; влажные полотенца,
куски мыла, позабытые на мраморном
столике, раскрытые флаконы распространяли в шатре телесного цвета пряный,
пронизывающий запах. После живых картин
Рене окунулась в розовую мраморную ванну, чтобы смыть с плеч и рук белила.
Отливавшие цветами радуги пятна плавали на
поверхности остывшей воды.
Максим наступил ногой на корсет, чуть не упал, попытался рассмеяться. Но от
жесткого выражения лица Рене его
пробирала дрожь. Она подошла к нему вплотную и тихо сказала, толкнув его:
- Значит, ты женишься на горбунье?
- Ничего подобного, - пробормотал он. - Кто тебе сказал?
- Ах, не лги, это бесполезно...
В нем поднялся протест, Рене пугала его, он решил покончить с ней раз
навсегда.
- Ну да, я на ней женюсь. Что ж из этого?.. Разве я не волен делать, что
хочу?
Наступая на него, слегка нагнув голову, Рене взяла его за кисти рук и
сказала с нехорошей усмешкой:
- Волен? Это ты-то волен?.. Ты прекрасно знаешь, что это не так. Хозяин
положения я. Если бы я была злой, то
переломала бы тебе руки; у девочки - и то больше силенок, чем у тебя.
Максим стал вырываться, а она с нервной силой, которую придавал ей гнев,
выворачивала ему руки. Он слабо вскрикнул.
Тогда она отпустила его, говоря:
- Знаешь, не будем лучше драться, я сильнее тебя.
Максим был бледен и стыдился боли, которую ощущал в кистях рук. Он смотрел
на Рене. Она ходила взад и вперед по
комнате, отталкивая стулья, и обдумывала план, вертевшийся у нее в голове с той
минуты, как муж сообщил ей о свадьбе.
- Я запру тебя здесь, а на рассвете мы уедем в Гавр, - сказала ода наконец.
Он еще больше побледнел от беспокойства и изумления.
- Но это безумие! - воскликнул он. - Мы не можем уехать вдвоем. Ты сошла с
ума...
- Возможно. Пусть так. Виноваты в этом ты и твой отец. Ты мне нужен, и я
беру тебя. Тем хуже для дураков!
В ее глазах мелькали красные огоньки. Она продолжала, снова приблизившись к
Максиму, обжигая его лицо своим
дыханием:
- Что сталось бы со мною, если бы ты женился на горбунье! Вы бы насмехались
надо мною, мне пришлось бы, может
быть, опять взять этого долговязого дурня де Мюсси, от которого мне ни холодно,
ни жарко... После того, что мы сделали,
нам нельзя расстаться. Впрочем, все совершенно ясно, мне скучно без тебя, и раз
я ухожу, то беру тебя с собой... Можешь
сказать Селесте, чтобы она принесла из твоей квартиры все, что тебе нужно.
Максим умоляюще протянул руки:
- Послушай, Рене, детка моя, не делай глупостей. Приди в себя... Подумай,
какой скандал!
- Мне наплевать на скандал! Если ты откажешь мне, я спущусь в гостиную,
скажу во всеуслышание, что жила с тобой, а у
тебя хватает подлости жениться теперь на горбунье.
Максим опустил голову; он слушал ее и готов был уже уступить, подчиняясь
этой воле, так сурово навязанной ему.
- Мы поедем в Гавр, - говорила Рене тише, упиваясь своей мечтой, - а оттуда
отправимся в Англию. Никто не будет нам
больше докучать. А если окажется, что это слишком близко, мы уедем в Америку.
Мне будет там хорошо, я всегда так
страдаю от холода. Я часто завидовала креолкам...
Рене все больше увлекалась своим планом, а Максима вновь обуревал ужас.
Покинуть Париж, уехать так далеко с
женщиной, несомненно безумной, оставив позади себя постыдный скандал, навсегда
обрекавший его на изгнание! Этот
страшный кошмар душил его. В отчаянии он искал способа бежать из этой комнаты,
из этого розового гнездышка, где
слышался погребальный звон сумасшедшего дома. Ему казалось, что он нашел выход.
- Знаешь, ведь у меня нет денег, - проговорил он кротко, чтобы не
рассердить ее. - Если ты меня запрешь, я не сумею их
раздобыть.
- Деньги у меня есть, - ответила она с торжествующим видом. - У меня сто
тысяч франков. Все прекрасно устраивается...
Рене взяла из зеркального шкапа акт о передаче прав на имущество, который
муж оставил ей в смутной надежде, что она
одумается, положила его на туалетный стол, велела Максиму принести из спальни
чернильницу и перо и, оттолкнув куски
мыла, подписала бумагу.
- Вот и кончено, глупость сделана. Пусть меня обворуют, я не боюсь...
Прежде чем ехать на вокзал, мы заедем к Ларсоно...
Теперь, Максим, мальчик мой, я тебя запру, и мы убежим через сад, как только я
выпровожу всех гостей. Нам и вещей не
нужно брать с собою.
Рене даже повеселела, восторгаясь своей выдумкой. Такая эксцентричная
развязка казалась этой обезумевшей женщине
очень оригинальной. Это было гораздо интереснее, чем лететь на воздушном шаре.
Она подошла к Максиму и шептала,
обнимая его:
- Бедненький ты мой, голубчик! Тебе больно, поэтому ты и отказывался...
Увидишь, как будет чудесно. Разве горбунья
может тебя любить так, как люблю я? Ну какая она жена, эта маленькая чернявка...
Рене смеялась, притянула Максима к себе, целовала в губы; вдруг послышался
шорох, заставивший их обернуться. Саккар
стоял на пороге комнаты.
Наступила грозная тишина. Рене медленно отняла руки от шеи Максима; но она
не опустила головы и смотрела на мужа
огромными, остановившимися, точно у мертвой, глазами; а Максим, уничтоженный, в
ужасе понурил голову; теперь, когда
Рене разжала объятия, он еле держался на ногах. Саккар, как громом пораженный
этим последним ударом, вдруг
пробудившим в нем чувства мужа и отца, стоял неподвижно, бледный, как полотно,
издали обжигая их взглядом. В комнате
горели три высокие свечи, и их неподвижное прямое пламя застыло в воздухе, как
огненные слезы. Страшное молчание
нарушала лишь едва доносившаяся музыка; звуки вальса, извиваясь точно уж,
скользили, сплетались, засыпали на
белоснежном ковре посреди разорванного трико и упавших на пол юбок. Саккар
двинулся вперед. Лицо его покрылось
пятнами, он испытывал потребность совершить насилие, сжимал кулаки, чтобы
броситься на виновных; гнев этого
маленького, подвижного человечка выражался бурно. С сдавленным смешком, подойдя
ближе, он произнес:
- Ты объявил ей о своей женитьбе, да?
Максим отступил к стене и забормотал:
- Послушай, это она...
Он собирался во всем обвинить ее, подло взвалить на нее одну совершенный
ими грех, сказать, что она хотела его
похитить, защищаться, как трусливый, попавшийся мальчишка. Но у него не хватило
сил, слова застряли в горле. Рене
попрежнему стояла неподвижно, с немым вызовом. Тогда Саккар, очевидно ища какоенибудь
орудие, бросил беглый взгляд
вокруг себя. И вдруг заметил на углу туалетного стола, среди гребенок и щеточек
для ногтей, желтевший на мраморе лист
гербовой бумаги. Он посмотрел на документ, перевел взгляд на виновных;
нагнувшись, он увидел, что акт подписан, и тут
ему бросилась в глаза открытая чернильница и не обсохшее еще перо, оставленное у
подставки канделябра. Он задумался,
уставившись на подпись.
Казалось, стало еще тише, пламя свечей вытягивалось, вальс еще мягче
скользил по стенам. Саккар еле заметно повел
плечами. Он снова пристально поглядел на жену и сына, как будто хотел прочитать
на их лицах объяснение, которое никак не
мог найти. Затем он медленно сложил документ, положил его в карман фрака. Лицо
его побледнело еще больше.
- Вы хорошо сделали, что подписали акт, дорогая моя, - тихо сказал он
жене... - Вы заработали сто тысяч франков, я вручу
их вам сегодня же.
Саккар почти улыбался, только руки его еще слегка дрожали. Он прошел
несколько шагов и добавил:
- Какая здесь духота! Что это вам взбрело на ум заниматься своими затеями в
этакой бане!..
И, обращаясь к Максиму, который поднял голову, с удивлением слушая
спокойный голос отца, Саккар продолжал:
- Ну, идем, я тебя искал и видел, как ты поднялся; тебе надо пойти
попрощаться с Марейлями.
Мужчины стали спускаться, продолжая разговаривать. Рене осталась одна
посреди комнаты и смотрела в темнеющий
провал узенькой лестницы, где постепенно исчезали плечи отца и сына. Она не
могла отвести глаз от этого провала. Как
спокойно и дружелюбно ушли эти двое мужчин, они не задушили друг друга! Рене
прислушалась, не скатились ли со
ступенек два тела, сцепившись в жестокой схватке. Нет, ничего. В теплом сумраке
раздавались лишь мирные, укачивающие
звуки вальса. Ей послышался вдали смех маркизы, звонкий голос г-на Сафре.
Значит, драма кончена? Ее преступление,
поцелуи в широкой серо-розовой постели, безумные ночи в оранжерее, эта проклятая
любовь, столько месяцев сжигавшая ее,
- все это завершилось так пошло, так гнусно! Муж узнал обо всем и даже не ударил
ее. Тишина вокруг нее, тишина,
нарушавшаяся лишь бесконечной мелодией вальса, пугала ее больше, чем испугал бы
шум убийства. Это молчание, эта
укромная, хранившая тайну комната, наполненная ароматом любви, внушали ей ужас.
Рене увидела себя в зеркале, удивилась и подошла ближе. Забыв о муже и о
Максиме, она стала пытливо разглядывать
странную женщину, стоявшую перед ней. Безумие овладевало ею. Высоко зачесанные
на висках и затылке желтые волосы
казались ей непристойной оголенностью. Глубокая морщина прорезала лоб узкой,
синеватой полоской над глазами, точно
след от удара хлыстом. Кто же так ее отметил? Ведь муж не поднял на нее руки?
Губы поразили ее своей бледностью,
близорукие глаза словно потухли. Какая она старая! Рене наклонилась, и когда
увидела себя в трико и легкой прозрачной
тунике, опустила ресницы, внезапно вспыхнув от стыда. Кто ее так оголил? Что она
делает, раздетая, точно продажная девка,
которая оголяется до самого пояса? Неизвестно. Она смотрела на свои ноги,
обтянутые трико, на стройную линию бедер под
газовой туникой, на низко обнаженную грудь; ей стало стыдно себя самой, и
презрение к своему телу вызвало в ней глухой
гнев на тех, кто позволил ей так обнажиться, прикрыв простенькими золотыми
обручами только ноги и руки.
И вот, преследуемая навязчивой идеей, теряя рассудок, пытаясь уяснить себе,
что она делает здесь, почти голая, перед
этим зеркалом, Рене внезапно перенеслась мыслью к своему детству, вспомнила себя
семилетним ребенком в строгом
сумраке особняка Беро. Ей припомнилось, как однажды тетя Елизавета нарядила ее и
Христину в серые шерстяные платья в
мелкую красную клетку. Это было на рождестве. Как они радовались одинаковым
платьям! Тетка баловала их и даже
подарила каждой по коралловому браслету и бусы. Платья были с длинными рукавами
и высоким воротом; бусы надевались
поверх лифа, на клетчатую материю, и девочки находили, что это очень красиво.
Рене вспомнила еще, что отец был тут же и
улыбался с обычной грустью. В тот день они с сестрой расхаживали по детской, как
большие, и не играли, боясь запачкать
платья. Позже, в монастыре, подруги смеялись над ее балахоном, над рукавами,
закрывавшими пальцы, и воротником до
ушей. Она расплакалась во время урока, а на перемене засучила рукава и подогнула
воротник. Коралловые бусы и браслет
показались ей красивее на голой шее и руке. Не с этого ли дня она начала
обнажать свое тело?
Перед ней развертывалась вся ее жизнь; она вновь переживала длительное
смятение, затянувшее ее в круговорот золота и
плотских наслаждений сперва до колен, потом по пояс и, наконец, по самые губы;
теперь она чувствовала, что волны
захлестывают ее, перекатываясь через голову, бьют ее частыми ударами по затылку.
Как будто отрава разливалась по всему
телу тлетворным соком, изнуряя его; точно опухоль, росла в сердце постыдная
любовь, а мозг туманили болезненные
капризы и животные желания. Этот яд впитали ступни ее ног из ковра ее коляски,
из других ковров, из всего шелка и бархата,
среди которых она жила с тех пор, как вышла замуж. И другие шаги заронили,
вероятно, сюда ядовитые семена, которые
взошли в ее крови и переливались теперь в ее венах. Рене хорошо помнила свое
детство. Когда она была маленькой
девочкой, в ней говорило лишь любопытство. Даже позже, после совершенного над
нею насилия, толкнувшего ее на дурной
путь, она хотела избежать позора. Несомненно, она исправилась бы, если бы
осталась под крылышком тети Елизаветы,
училась бы у нее вязать. Пристально вглядываясь в зеркало, чтобы прочесть в нем
то мирное будущее, которое от нее ушло,
Рене как будто и сейчас еще слышала мерное постукивание длинных деревянных спиц.
Но в зеркале отражались лишь
розовые ноги и розовые бедра какой-то странной женщины в розовом шелку; вот этот
тонкий шелк натянутого трико - это ее
кожа, да и вся она создана для любви кукол и паяцев. Да, она только кукла,
большая кукла, из разорванной груди которой
сыплются опилки. И вот, когда вся жизнь с ее гнусностью прошла перед глазами
Рене, в ней заговорила кровь ее отца, кровь
буржуа, которая всегда вскипала в ней в минуту кризиса. Ей, дрожавшей при мысли
об адских муках, следовало бы жить в
строгом сумраке дома Беро. Кто же оголил ее?
Ей показалось, что в голубоватой тени зеркала перед ней встают образы
Саккара и Максима. Саккар ухмылялся, стоя на
тонких ногах; темный цвет лица его напоминал железо, рот от смеха раздвигался,
точно клещи. Этот человек был
воплощением воли. Десять лет она видела его в кузнице, в отблесках раскаленного
металла; обожженный, задыхающийся, он
наносил удары, поднимая не по силам тяжелый для его рук молот, рискуя расплющить
самого себя. Теперь она понимала его,
он вырастал в ее глазах благодаря сверхчеловеческому усилию, чудовищному
плутовству, своей навязчивой идее немедленно
приобрести огромное состояние. Она помнит, как он преодолевал все препятствия,
падал в грязь и не терял ни минуты на то,
чтобы смыть ее, только бы поспеть во-время; он даже не давал себе сроку
насладиться по дороге, хватал золото на ходу. А за
крепкими плечами отца возникала красивая белокурая голова Максима; на губах его
блуждала безмятежная улыбка, он
глядел своими прозрачными, ничего не выражавшими глазами, которые, как у
распутной женщины, никогда не опускались;
от лба до затылка белой ровной ниточкой волосы его разделял пробор. Максим
насмехался над отцом, считая мещанством
его судорожные старания нажить как можно больше денег, тогда как он, Максим,
тратил их с такой очаровательной
беспечностью. Он жил на содержании. Его длинные мягкие руки говорили о
порочности; женственное тело принимало
томные позы пресыщенной женщины. Во всем его трусливом, безвольном существе
порок струился теплой водичкой, в нем
не было и проблеска любопытства, возбуждаемого грехом. Он подчинялся. Глядя на
выступавшие в зеркале из смутного
тумана видения, Рене отступила на шаг; она поняла, что была для Саккара только
ставкой, оборотным капиталом, а
случившийся здесь Максим подобрал золотую монету, выпавшую из кармана
спекулянта. Она была биржевой ценностью в
портфеле мужа; он побуждал ее шить туалеты на одну ночь, бросал в объятия
любовников на один сезон; он расплавлял ее в
огне своей кузницы, пользуясь ею как драгоценным металлом, чтобы позолотить свои
железные руки. Постепенно отец довел
ее до той грани безумия и моральной нищеты, когда ей уже ничего не стоило упасть
в объятия сына. Если Максим был
хилым отпрыском Саккара, то она, Рене, по милости обоих этих мужчин,
превратилась в червивый плод, в грязную яму,
которая разъединила их и в которую они оба скатились.
Теперь она знала - именно они, эти люди, оголили ее. Саккар отстегнул лиф,
Максим сбросил юбки. Сейчас оба сорвали с
нее сорочку. На ней ничего не осталось, кроме золотых обручей, как у рабыни. Вот
только что они смотрели на нее, но ни
один из них не сказал ей: "Ты голая". Сын дрожал, как трус, его трясло от мысли
до конца нести с нею вместе
ответственность за преступление, разделить ее страсть. Отец, вместо того чтобы
убить, обобрал ее: этот человек карал
людей, опустошая их карманы. Подпись мелькнула солнечным лучом в разгаре его
грубого гнева, и вместо мести он унес
подпись. Потом она видела их плечи, погружавшиеся в темноту. И ни капли крови на
ковре, ни крика, ни стона. Подлецы!
Они оголили ее.
Лишь однажды Рене предугадала будущее; это было, когда она стояла у окна,
вглядываясь в шелестящий сумрак парка
Монсо, и мысль о том, что в один прекрасный день муж опозорит ее и доведет до
безумия, спугнула одолевавшие ее
желания. Ах, как болит сейчас бедная ее голова! Как ясно стало, что страшной
ложью была вся ее жизнь! Ей казалось, что
она живет в счастливом мире наслаждения жизнью и божественной безнаказанности! А
жила она в мире позора и вот, в
наказание, ощутила теперь, как никнет от бессилия ее тело, как гибнет в смертных
муках все ее существо. И она заплакала.
Зачем она не прислушалась к тому, о чем шептали ей голоса деревьев!
Нагота раздражала Рене. Она отвернулась, посмотрела вокруг. Комната,
пропитанная тяжелым запахом мускуса, хранила
жаркое молчание, и только замирающие звуки вальса доносились сюда, точно
последние круги на поверхности воды.
Нестерпимой насмешкой звучал отдаленный смех былого сладострастья. Рене заткнула
уши, чтобы ничего не слышать.
Роскошь комнаты резала глаза. Она взглянула вверх, на розовый шатер, на
серебряный венец, на толстощекого амура,
натянувшего лук, потом перевела взгляд на мебель, на мрамор туалетного стола,
загроможденного банками и всякими
вещичками, которых она не узнавала; она заглянула в ванну, еще наполненную
дремавшей водой, оттолкнула ногой ткани,
свисавшие с белых атласных кресел, - костюм нимфы Эхо, нижние юбки, забытые
полотенца. И все вокруг нее кричало о
бесстыдстве; платье нимфы Эхо напомнило ей, что она согласилась на эту роль,
потому что ей казалось оригинальным
предложить себя Максиму на виду у публики. Ванна благоухала ее телом; от воды, в
которую она окунулась, в комнате
носились лихорадочные, нездоровые испарения; туалетный стол со всеми этими
кусками мыла и притираниями, диваны и
кресла, напоминавшие своей закругленной формой кровать, грубо говорили ей о ее
плоти, о ее любовных приключениях, о
всей грязи, которую она хотела бы забыть. Рене вернулась на середину комнаты;
лицо ее пылало от стыда, она не знала, куда
бежать от всех этих запахов алькова, от всей этой бесстыдной роскоши, обнажавшей
себя, как продажная девка, от всех этих
розовых красок. Комната была такой же оголенной, как сама Рене; розовая ванна,
розовая обивка, розовый мрамор стола и
умывальника - все это оживало, потягивалось, свертывалось клубком, окружало ее
таким разгулом живого сладострастия, что
она закрыла глаза, опустила голову и сжалась, подавленная всеми этими кружевами,
свисавшими с потолка и со стен. Но и
закрыв глаза, она видела перед собой бледное пятно туалетной комнаты телесного
цвета, мягкий серый оттенок спальни,
нежные золотые краски маленькой гостиной, яркую зелень оранжереи. Все эти
богатства - сообщники греха. Вот где ее ноги
впитали вредоносные соки. Она не согрешила бы с Максимом на убогой койке, гденибудь
на чердаке. Это было бы слишком
отвратительно. Шелк кокетливо приукрасил преступление. Рене хотелось сорвать
кружева, плюнуть на шелк, разломать свою
большую кровать, вывалять всю эту роскошь в сточной канаве, чтобы она стала
такой же истрепанной и грязной, как сама
Рене.
Открыв снова глаза, она подошла к зеркалу, пристальнее всмотрелась в себя.
Да, все для нее кончено, она - труп. Вся
внешность Рене говорила о том, что умственное расстройство ее завершилось.
Извращенное чувство к Максиму сделало
свое, оно истощило ее тело и поразило мозг. Для нее не осталось больше радостей,
не осталось надежд. При этой мысли в
ней вновь зажглась звериная ярость, и с последней вспышкой вожделения в ней
пробудилось желание снова схватить свою
добычу, умереть в объятиях Максима, вместе с ним, унести его с собой. Луиза не
может выйти за него замуж; Луиза знает,
что он ей не принадлежит, ведь она видела, как он и Рене целовались в губы.
Тогда Рене набросила на плечи меховую шубку,
чтобы не показаться на балу голой, и сошла вниз.
В маленькой гостиной она лицом к лицу столкнулась с Сидонией. Желая всласть
насладиться драмой, та поджидала у
входа в оранжерею. Но когда Саккар появился с Максимом и в ответ на быстрый ее
шепоток грубо сказал, что ей, "видно, все
приснилось и тут ровно ничего нет", она не знала, что и подумать. Потом угадала
истину. Ее желтое лицо побледнело: "Нет,
право, это уж слишком!" Она тихонько приложила ухо к двери на лестницу, надеясь
услышать рыдания Рене наверху. Когда
молодая женщина открыла дверь, то створкой чуть не ударила невестку по лицу.
- Вы шпионите за мной! - гневно сказала Рене, на что Сидония ответила с
великолепным презрением:
- Стану я заниматься вашими гадостями! - и, подхватив свою хлам
...Закладка в соц.сетях
