Жанр: Драма
Добыча
...г другу руки! Ларсоно называл Саккара
"дорогим маэстро". В сущности, он
действительно восхищался эквилибристикой этого ловкача, с интересом наблюдая за
его упражнениями на туго натянутом
канате спекуляций. Мысль надуть Саккара возбуждала Ларсоно, точно какое-то
изысканное и острое наслаждение. Он лелеял
неясный еще для него план, не зная, как воспользоваться имевшимся в его
распоряжении оружием, боясь, как бы оно не
обратилось против него самого. К тому же он чувствовал, что находится в руках
своего бывшего коллеги.
Земельные участки и постройки, оцененные почти в два миллиона благодаря
искусно составленным инвентарным описям,
а на самом деле не стоившие и четверти этой суммы, должны были в конце концов
рухнуть в бездну колоссального
банкротства, если фея спекуляции не прикоснется к ним своей золотой палочкой.
Согласно первоначальным планам, с
которыми компаньоны имели возможность ознакомиться, предполагалось, что новый,
бульвар соединит венсенский
артиллерийский парк с казармами принца Евгения и, обогнув Сент-Антуанское
предместье, подведет этот парк к центру
Парижа, захватив часть участков; но можно было опасаться, что они окажутся лишь
слегка задетыми, и тогда хитроумная
спекуляция с кафешантаном провалится, оказавшись слишком безрассудной. В таком
случае на руках у Ларсоно останется
довольно сомнительное предприятие. Эта опасность пугала его, особенно не давала
ему покоя мысль, что в колоссальном
миллионном грабеже он попользуется какими-то жалкими десятью процентами, так как
поневоле играет второстепенную
роль. Тут уж он не мог устоять перед яростным искушением протянуть руку и
отхватить себе изрядный куш.
А Саккар даже не хотел брать у него взаймы денег для жены, - настолько
забавлял его грубый мелодраматический прием,
так отвечавший его пристрастию к сложным коммерческим комбинациям.
- Нет, нет, дорогой мой, - говорил он со своим провансальским акцентом,
особенно подчеркивая его, когда хотел придать
больше пряности своей шутке, - не будем путать счета... Вы единственный человек
в Париже, у которого я поклялся не
занимать денег.
Ларсоно ограничился намеком, что жена Саккара бездонная пропасть, и
посоветовал не давать ей больше ни гроша: тогда
она немедленно уступит им свою долю участков. Он предпочитает иметь дело только
с Саккаром. Порой он нащупывал
почву, говорил свойственным ему равнодушным и усталым тоном прожигателя жизни:
- Надо, пожалуй, навести порядок в моих бумагах... Ваша жена приводит меня
в ужас, дорогой мой. Я совсем не желаю,
чтобы наложили арест на кое-какие документы, которые хранятся у меня.
Саккар был не из тех людей, которые терпеливо сносят подобные намеки, тем
более что он прекрасно знал, какой
педантичный, холодный порядок царит в конторе Ларсоно. Вся его маленькая, хитрая
и деятельная особа возмущалась, что
этот высокий фатоватый ростовщик в желтых перчатках пытается запугать его. А
все-таки его пробирала дрожь при мысли о
возможном скандале; он уже представлял себе, как брат с позором вышлет его из
Парижа, как ему придется жить где-то в
Бельгии, занимаясь какой-нибудь постыдной торговлей. Однажды, рассердясь, он
дошел до того, что заговорил с Ларсоно на
"ты".
- Послушай-ка, голубчик, не мешало бы вернуть мне известный тебе
документик. Вот увидишь, этот клочок бумаги когданибудь
нас рассорит.
Ларсоно притворился удивленным, бросился пожимать руки "дорогому маэстро",
уверяя его в преданности. Саккар
пожалел о своем минутном нетерпении. Вот когда он стал серьезно подумывать о
сближении с женой: она могла быть ему
полезной в борьбе с его сообщником; он говорил себе, что дела великолепно
устраиваются в алькове. Поцелуй в шею стал
понемногу целым откровением в его новой тактике.
Впрочем, Саккар не спешил, придерживая имевшиеся в его распоряжении
средства. Целую зиму он обдумывал свой план,
хотя его постоянно отвлекали сотни самых запутанных дел. То была ужасная зима,
полная тревог, колоссальная кампания, во
время которой надо было изо дня в день преодолевать крах. Но Саккар не только не
умерил роскоши в доме, а, наоборот,
давал бал за балом. Однако, если он сумел противостоять всем неприятностям, то
Рене ему пришлось на время оставить в
покое; он приберегал ее для окончательной победы, когда созреет шароннская
операция. Пока что он подготовлял развязку,
продолжая давать жене деньги только через посредничество Ларсоно. Когда Рене
жаловалась на безденежье, а в его
распоряжении оказывалось несколько тысяч франков, он давал их жене, говоря, что
Ларсоно требует выдачи векселей на
двойную сумму. Комедия эта чрезвычайно забавляла его, история с векселями
приводила в восторг романическим
элементом, который вносила в деловые операции. Даже в те времена, когда у него
были совершенно определенные доходы,
Саккар очень неаккуратно выплачивал жене ее содержание; он то преподносил ей
щедрые подарки и пригоршнями давал
ассигнации, то неделями оставлял в отчаянном положении, без гроша в кармане.
Теперь, действительно оказавшись в
стесненных обстоятельствах, Саккар жаловался на домашние расходы, обращался с
женой как с кредитором, от которого
скрывают разорение и всякими баснями уговаривают немного потерпеть. Рене едва
слушала, подписывала все, что он хотел,
и жалела, что не может подписать еще больше векселей.
У Саккара уже набралось на двести тысяч франков подписанных ею векселей,
хотя она едва ли получила сто десять тысяч.
Векселя выдавались на имя Ларсоно, и, заставив его сделать на них передаточную
надпись, Саккар осторожно пускал их в
ход, рассчитывая позднее воспользоваться ими, как решающим оружием. Он ни в коем
случае не дотянул бы до конца этой
ужасной зимы, ссужая за ростовщические проценты деньгами свою жену и продолжая
вести дом на широкую ногу, если бы
не продал свой участок на бульваре Мальзерб почтенным Миньону и Шарье, которые
заплатили ему наличными, но со
значительной скидкой.
Для Рене эта зима была сплошной радостью; ее огорчал только недостаток
денег. Максим очень дорого стоил ей; Рене
оставалась для него милой мачехой, которую он заставлял всюду платить за него.
Но эта скрытая нужда доставляла ей еще
большее наслаждение. Она изощрялась, ломала себе голову, чтобы ее "дорогое дитя"
ни в чем не терпело лишений; и когда
ей удавалось уговорить мужа достать ей несколько тысяч франков, она тратила их
вместе со своим любовником на всякие
дорого стоившие пустяки; они чувствовали себя точно впервые выпущенные на волю
школьники. Когда у них не было денег,
они оставались дома, наслаждаясь этим огромным зданием, поражавшим своей
новоявленной роскошью и вызывающе
нелепой архитектурой. Саккара никогда не бывало дома. Любовники чаще прежнего
проводили время у камина; Рене
удалось, наконец, заполнить радостным уютом пустоту леденящих раззолоченных
покоев. Хозяйка этого двусмысленного
дома светского веселья превратила его в храм, где она втихомолку исповедовала
новую религию. Максим не только вносил в
жизнь Рене кричащую ноту, гармонировавшую с ее безумными туалетами, он был
любовником, созданным для этого дома с
широкими, как витрины магазина, окнами, дома, от чердака до подвалов утопавшего
в потоке лепных украшений; он оживил
все эти орнаменты, начиная с толстощеких амуров, державших раковины, откуда
струилась вода, и кончая огромными
обнаженными женщинами, поддерживавшими балконы или игравшими на фронтонах
яблоками и пучками колосьев; он
служил объяснением для слишком богатого вестибюля и слишком тесного сада, для
ослепительных комнат, где было
слишком много кресел и ни одного произведения искусства.
Рене, прежде смертельно скучавшая в особняке, вдруг развеселилась, стала
пользоваться им, как вещью, назначения
которой она раньше не знала. Она заполонила своей любовью не только спальню,
желтую гостиную и оранжерею, но весь
дом, вплоть до курительной комнаты; она подолгу сидела там на диване и говорила,
что ей приятен легкий запах табака,
пропитавший эту комнату.
Вместо одного Рене назначила два приемных дня. По четвергам она принимала
посторонних, а понедельники сохранила
для близких друзей. Мужчины в понедельники не допускались. Один лишь Максим
принимал участие в изысканных
развлечениях, происходивших в маленькой гостиной. Однажды Рене пришла в голову
необычайная мысль нарядить Максима
в женское платье и представить его в качестве своей кузины. Аделина, Сюзанна,
баронесса де Мейнгольд и другие
приятельницы, собравшиеся у нее, встали и поздоровались с "кузиной", удивленно
разглядывая ее лицо со смутно знакомыми
чертами. Потом, поняв, в чем дело, они очень смеялись и ни за что не хотели,
чтобы Максим переоделся. Он должен был
остаться в юбках, а они его поддразнивали двусмысленными шутками. Проводив дам
через парадный подъезд, Максим
обходил парк и возвращался через оранжерею. У приятельниц Рене не возникало ни
малейшего подозрения; фамильярные
отношения существовали между мачехой и пасынком уже и тогда, когда они считали
себя добрыми приятелями, а если ктонибудь
из прислуги случайно замечал, что они слишком близко прижимаются друг к
другу, то и тут никто не удивлялся - все
привыкли к шуткам хозяйки с пасынком.
Полная свобода и безнаказанность придавали им еще больше смелости. Если на
ночь они запирались на ключ, то днем
целовались во всех комнатах особняка. В дождливые дни они придумывали тысячи
забав. Но по-прежнему Рене больше
всего любила дремать у жарко натопленного камина. В ту зиму она щеголяла
изумительным бельем. Она носила сорочки и
пеньюары, стоившие бешеных денег и едва скрывавшие ее фигуру под белой дымкой
прошивок и батиста. В красных
отблесках камина она казалась обнаженной, кружева и кожа розовели, тело, залитое
огнем, просвечивало сквозь тонкую
ткань. Максим, сидя у ее ног, целовал ей колени, совсем не чувствуя пеньюара,
сохранявшего тепло и цвет ее прелестной
кожи. В комнате, обитой серым шелком, стояли сумерки; за спиной Максима и Рене
спокойными шагами ходила по комнате
Селеста. Она, естественно, стала их сообщницей; однажды утром она застала их в
постели, но отнеслась к этому безучастно,
с полным хладнокровием, как видавшая виды горничная. С тех пор они перестали
стесняться ее, она входила в любой час и
даже не оборачивалась при звуке поцелуев. Они полагались на нее, уверенные, что
она предупредит их в случае тревоги, но
не покупали ее молчания. Селеста была девушкой бережливой, честной и, повидимому,
не имела любовника.
Но Рене отнюдь не сделалась затворницей. Она много выезжала и брала с собой
Максима, который всюду сопровождал ее,
точно белокурый паж в черном фраке, - удовольствие становилось от этого только
полнее. Зимний сезон был для Рене
сплошным триумфом. Никогда еще она не придумывала столь смелых нарядов и
причесок. Именно в то время она
отважилась надеть свое знаменитое платье "цвета кустарника", с вышитой по атласу
охотой на оленя, со всеми атрибутами:
пороховницами, охотничьими рогами, ножами с широким лезвием. Тогда же она ввела
в моду античные прически, которые
Максим срисовывал для нее в незадолго до того открывшемся музее Кампана. Рене
помолодела, была в расцвете своей
беспокойной красоты. Кровосмешение зажигало в ее глазах огоньки, согревало ее
смех. Она с невероятной дерзостью
прикладывала к кончику носа лорнет, разглядывая других женщин, своих
приятельниц, щеголявших каким-нибудь
чудовищным пороком; она была похожа при этом на хвастливого подростка, чья
застывшая улыбка говорит: "И за мной
водятся грешки".
Максиму выезды в свет казались убийственно нудными. Он ради "шика"
утверждал, будто скучает в обществе, но и на
самом деле ему нигде не было весело. В Тюильри, у министров он стушевывался за
юбками Рене. Но как только дело
касалось какой-нибудь рискованной вылазки, он тотчас же становился хозяином
положения. Рене захотелось снова побывать
в отдельном кабинете ресторана на бульваре; ширина дивана вызвала у нее улыбку.
Максим возил ее всюду: к продажным
женщинам, на бал-маскарад в Оперу, в ложи маленьких театров, во все
подозрительные места, где можно было столкнуться с
грубым пороком, наслаждаясь прелестью инкогнито. Вернувшись украдкой домой,
смертельно усталые, они засыпали друг у
друга в объятиях. Так они отдыхали после грязного парижского разгула, и в ушах у
них еще звучали обрывки скабрезных
куплетов. На следующий день Максим имитировал актеров, а Рене, сидя у рояля в
маленькой гостиной, пыталась
воспроизвести хриплый голос и разнузданные движения Бланш Мюллер в роли
прекрасной Елены. Занятия музыкой в
монастыре пригодились теперь лишь на то, чтобы барабанить куплеты современных
буффонад. Серьезные арии вызывали у
Рене священный ужас. Максим вместе с нею высмеивал немецкую музыку и считал
своей обязанностью из убеждения
освистывать "Тангейзера" {"Тангейзер" - опера Рихарда Вагнера (1813-1883).},
отстаивая игривые припевы своей мачехи.
Их любимым развлечением было катанье на коньках; в ту зиму коньки были в
моде: император первым прокатился по
замерзшему озеру в Булонском лесу. Рене заказала у Вормса польский костюм из
бархата с мехом; она захотела, чтобы у
Максима были мягкие сапожки и лисья шапка. Они приезжали в Булонский лес в
морозные дни, когда холод щипал нос и
губы, как будто ветер, дуя им в лицо, засыпал его мелким песком. Холод забавлял
их. Булонский лес стоял весь седой,
снежные узоры на ветках напоминали тонкий гипюр. Под бледным небом густые ели на
горизонте, опушенные снежным
кружевом, нависали точно театральный занавес над застывшим, помутневшим озером.
Максим и Рене рассекали морозный
воздух, подобно ласточкам, касающимся земли в бреющем полете. Сжав за спиной
кулак, положив другую руку друг другу
на плечо, они мчались рядом, стройные, - смеющиеся, делая повороты, скользя по
огромному катку, обведенному толстыми
канатами. Сверху на них смотрела толпа зевак. Иногда они грелись у костров,
разведенных на берегу озера, а потом снова
возвращались на лед, каждый раз весело расширяя круг полета, а из глаз их
катились слезы от холода.
С наступлением весны Рене вернулась к прежним элегическим настроениям. Ей
вздумалось гулять с Максимом в парке
Монсо ночью при лунном свете. Однажды они вошли в грот, уселись на траву перед
колоннадой. Но когда Рене выразила
желание прокатиться по маленькому озеру, то оказалось, что в лодке, которую они
видели из окон дома, нет весел;
повидимому, их убрали на ночь. Они были разочарованы. Впрочем, ночные тени
тревожили любовников. Им хотелось,
чтобы в парке устроили венецианский праздник с круглыми красными фонарями и
оркестром. Они больше любили парк
днем, в послеобеденную пору, и часто, стоя у окна, любовались экипажами,
катившими по затейливым изгибам большой
аллеи.
Им нравился этот прелестный уголок нового Парижа, приветливая, чистенькая
природа, лужайки, окаймленные
роскошными белыми розами, раскинувшиеся точно куски бархата с разбросанными на
них цветочными клумбами и
отборными кустарниками. Многочисленные экипажи скрещивались здесь, как на
бульваре, прогуливавшиеся женщины
лениво волочили шлейфы, точно на ковре у себя в гостиной. Максим и Рене
разглядывали их сквозь листву, критиковали
туалеты, показывали друг другу выезды, искренне наслаждаясь нежными красками
этого большого сада. Между деревьями
сверкала позолоченная решетка, стая уток плыла по озеру, среди зелени белел
новенький мостик в стиле ренессанс, а по
обеим сторонам большой аллеи на желтых стульях восседали мамаши; увлекшись
разговором, они забывали про своих
детишек, мальчиков и девочек, которые лукаво переглядывались с ужимками рано
развившихся ребят.
Максим и Рене полюбили новый Париж. Они часто разъезжали по городу в
экипаже, делая иногда крюк, чтобы проехаться
по тому или иному бульвару, к которому питали особое пристрастие. Их восхищали
высокие дома с резными дверьми в
широких подъездах, со множеством балконов, где сверкали огромные золотые буквы
имен, вывесок, названий фирм. Коляска
быстро катила, они дружелюбно оглядывали серую полосу широких, бесконечно
длинных тротуаров, со скамейками,
пестрыми колоннами и чахлыми деревьями. Просвет бульвара, уходивший, постепенно
суживаясь, в голубое пространство на
горизонте, непрерывный двойной ряд больших магазинов, где приказчики улыбались
покупательницам, быстрое движение
шумливой толпы - все это давало им полное удовлетворение, ощущение совершенства
уличной жизни. Им нравилась даже
струя воды, выбрасываемая рукавом для поливки улиц, вздымавшаяся как белый дымок
перед лошадиными мордами,
стелившаяся затем по земле, рассыпавшаяся мелким дождем под колесами кареты,
поднимавшая легкую пыль и
покрывавшая бурой тенью мостовую. Им казалось, что экипаж их катится по ковру
вдоль прямого нескончаемого проспекта,
который провели исключительно для того, чтобы избавить их от темных переулков.
Каждый бульвар становился как бы коридором их дома. Веселое солнышко
смеялось на новых фасадах, зажигало стекла,
било в полотняные навесы над магазинами и кафе, нагревало асфальт под деловитыми
шагами толпы. Когда они
возвращались домой, немного оглушенные яркой сутолокой этих бесконечных базаров,
им приятно было очутиться в тишине
парка Монсо, в этом цветнике нового Парижа, роскошно распустившемся с первых
дней весеннего тепла.
Когда в угоду моде им пришлось покинуть Париж, они отправились на морские
купанья, но с сожалением вспоминали на
берегу океана о парижских бульварах. Даже любовь их скучала: она была тепличным
растением, ей нужны были серорозовая
кровать, телесный оттенок шатра, золотистая заря маленькой гостиной. По
вечерам, когда они оставались вдвоем
перед расстилавшимся у их ног морем, им не о чем было говорить. Рене пробовала
петь свой репертуар театра "Варьете",
аккомпанируя себе на разбитом фортепиано, стоявшем в углу ее комнаты в отеле; но
отсыревший от морских ветров
инструмент издавал меланхолические звуки, в которых слышались голоса
беспредельного океана. "Прекрасная Елена"
звучала фантастически скорбно. В утешение себе Рене решила ошеломить публику на
пляже сногсшибательными
костюмами. Все ее приятельницы гурьбой съехались сюда; дамы зевали, с
нетерпением ждали зимы и с горя придумывали
купальные костюмы, которые меньше безобразили бы их. Рене никак не могла убедить
Максима купаться. Он до ужаса
боялся воды, бледнел, как полотно, когда волны прибоя докатывались до его
ботинок, ни за что не хотел приближаться к
краю утеса, обходил все ямки и делал огромный крюк, чтобы избежать малейшей
крутизны.
Саккар приезжал два-три раза навестить "деток". Он говорил, что изнемогает
от забот. Только в октябре, когда все трое
оказались в Париже, он стал серьезно подумывать о сближении с женой. Шароннское
дело созревало. План Саккара был ясен
и груб. Он рассчитывал поймать жену на удочку, как поступил бы с женщиной
легкого поведения. Рене с каждым днем все
больше нуждалась в деньгах, но из гордости обращалась к мужу лишь в самых
крайних случаях. Саккар решил при первой же
просьбе притвориться влюбленным и возобновить давно порванные отношения, оплатив
какой-нибудь крупный счет и
воспользовавшись ее радостью по этому поводу.
В Париже Рене и Максима ожидали крупные неприятности. Несколько векселей,
выданных Ларсоно, были просрочены;
но они мало беспокоили Рене, так как Саккар, само собой разумеется, не спешил
предъявлять их ко взысканию. Гораздо
больше пугал ее долг Борису, выросший до двухсот тысяч франков. Портной требовал
уплатить часть долга, грозя в
противном случае закрыть кредит. Рене бросало в дрожь от одной мысли о скандале,
связанном с судебным процессом, а еще
более при мысли о ссоре с прославленным портным. Наконец ей необходимы были и
карманные деньги, - ведь она и Максим
будут просто изнывать от скуки, если не смогут тратить несколько луидоров в
день. Ее дорогой мальчик ходил без гроша с
тех пор, как тщетно обшаривал отцовские ящики. Пустой кошелек в значительной
мере способствовал его примерной
верности и благоразумию в течение последних семи-восьми месяцев. Максим не
всегда располагал двадцатью франками,
чтобы угостить ужином какую-нибудь потаскушку. Поэтому он с философским видом
возвращался к Рене. Всякий раз, как
они отправлялись в ресторан, на бал или в один из бульварных театров, Рене
передавала Максиму свой кошелек, и он
расплачивался.
Она продолжала относиться к нему по-матерински и даже сама отсчитывала
кончиками пальцев в перчатках деньги за
пирожки с устрицами, которыми они почти ежедневно лакомились в кондитерской.
Часто Максим находил в кармане жилета
золотые монеты, не понимая, откуда они появились: это Рене совала их туда, как
мать своему сыну-школьнику. И этой
чудесной жизни, полной удовольствий, удовлетворенных прихотей, доступных
наслаждений, должен был наступить конец!
Но им угрожала еще более серьезная неприятность. Ювелир Сильвии, которому Максим
задолжал десять тысяч франков,
потерял терпение и грозил засадить его в долговую тюрьму, в Клиши. Он давно
опротестовал векселя, имевшиеся у него на
руках; они обросли такими процентами, что долг увеличился на три или четыре
тысячи франков. Саккар объявил напрямик,
что ничем не может помочь. Ему было на руку, чтобы Максим попал в Клиши: он
вытащит сьгна из тюрьмы, а эта отцовская
щедрость наделает много шуму и поднимет престиж Саккара. Рене приходила в
отчаяние, воображая, как ее дорогой мальчик
лежит на сырой соломе в одиночной камере. Однажды вечером она совершенно
серьезно предложила ему остаться у нее и
жить втихомолку, вдали от сыщиков. Потом Рене поклялась раздобыть денег. Она ни
разу не упомянула о происхождении
долга, об этой Сильвии, поверявшей свои любовные тайны зеркалам отдельных
кабинетов. Рене нужны были пятьдесят
тысяч франков: пятнадцать тысяч для Максима, тридцать тысяч для Бориса и пять
тысяч на карманные расходы. Это сулило
ей добрых две недели полного счастья. Она принялась за дело.
Первой мыслью Рене было попросить пятьдесят тысяч у мужа. Она решилась на
это с отвращением. Последнее время,
когда Саккар входил к ней в спальню и приносил деньги, он всякий раз снова
целовал ей шею, брал за руки, говорил о любви.
Женщины обладают тонким чутьем и всегда угадывают намерения мужчин. Поэтому она
так и ждала, что он предъявит свои
права и с улыбкой заключит с ней молчаливую сделку. И действительно, когда Рене
попросила пятьдесят тысяч, Саккар
возразил, что Ларсоно ни за что не даст взаймы такой суммы, а сам он стеснен в
деньгах. Наконец, изменив тон, он стал
сдаваться и, как бы охваченный неожиданным волнением, пробормотал:
- Вам нельзя ни в чем отказать. Я обегаю весь Париж, сделаю невозможное. Я
хочу, чтобы вы были довольны, дорогая... -
И, приблизив губы к ее уху, целуя ее волосы, добавил с легкой дрожью в голосе: -
Я принесу деньги завтра вечером к тебе в
комнату... без векселя...
Но она быстро возразила, что ей не к спеху, она вовсе не хочет так его
беспокоить. Саккар, вложивший всю душу в эти
опасные слова "без векселя", о которых тут же пожалел, не подал и виду, что
получил неприятный отказ. Он встал,
проговорив:
- Ну, что ж, как вам угодно. Когда вам понадобятся деньги, я найду их и без
помощи Ларсоно, слышите? Я хочу
преподнести их вам в подарок.
Саккар добродушно улыбался, а ею овладела жестокая тревога. Она
чувствовала, что утратит остаток душевного
равновесия, если уступит мужу. Она гордилась тем, что, будучи замужем за отцом,
была женой только сыну. Часто, когда
Рене замечала, что Максим с нею холоден, она пыталась весьма прозрачными
намеками уяснить ему положение; но Максим
после подобных признаний оставался совершенно равнодушным и совсем не собирался
броситься к ее ногам, как она
ожидала; очевидно, он думал, что она просто хочет успокоить его относительно
возможной встречи с отцом в серой
шелковой спальне.
Лишь только Саккар ушел, Рене быстро оделась и велела подать лошадей. Пока
карета быстро мчалась на остров Сен-Луи,
она обдумывала, что сказать отцу, у которого собиралась попросить пятьдесят
тысяч. Эта мысль пришла ей внезапно, и Рене,
не рассуждая, ухватилась за нее, хотя прекрасно сознавала свое малодушие и
испытывала непреодолимый ужас перед таким
шагом. Когда Рене въехала во двор особняка Беро, на нее пахнуло холодом от его
хмурых и сырых монастырских стен;
поднимаясь по широкой каменной лестнице, где ужасающе гулко отдавался стук ее
высоких каблуков, она готова была
бежать оттуда. В спешке она имела глупость надеть светлокоричневое шелковое
платье с белыми кружевными оборками,
отделанное атласными бантами и перехваченное в талии плиссированным поясом в
виде шарфа. Этот туалет, дополненный
маленьким током с длинной белой вуалькой, так странно выделялся на скучном фоне
мрачной лестницы, что она сама поняла
всю неуместность своего появления здесь в таком наряде. Она дрожала, проходя
чинную анфиладу огромных комнат, где
смутные персонажи на обоях, казалось, были поражены стремительным шелестом юбок,
вторгшихся в полумрак их
уединения.
Отца Рене нашла в гостиной, выходившей окнами на двор и служившей обычным
его местопребыванием. Он читал
большую книгу, лежавшую на пюпитре, прилаженном к ручкам кресла. У окна сидела
тетя Елизавета и вязала на длинных
деревянных спицах; в тишине слышалось лишь постукивание спиц.
Рене смущенно села, боясь сделать лишнее движение, чтобы не нарушить
шуршанием шелка строгой тишины высоких
покоев. Кружева ее платья резким белым пятном выделялись на темном фоне обоев и
старинной мебели. Г-н Беро дю Шатель
смотрел на дочь, сложив руки на краю пюпитра. Тетя Елизавета стала рассказывать
о предстоящей свадьбе Христины,
которая выходила замуж за сына очень богатого адвоката; молодая девушка в
сопровождении слуги, издавна служившего в
доме, отправилась за покупками; старушка, не переставая вязать, говорила одна
невозмутимо кротким голосом, рассказывала
о домашних делах и ласково поглядывала на племянницу поверх очков. Рене все
больше и больше робела. Тишина дома
тяжестью ложилась на ее плечи; она дорого бы дала за то, чтобы кружева на ее
платье были че
...Закладка в соц.сетях
