Жанр: Драма
Добыча
...го его восхищала наглость
обмана, нагромождение невероятного,
удивительная сложность интриги. Саккар давно бы владел участками, не придумай он
всей этой драмы; но если бы они легко
достались ему, он испытал бы гораздо меньше удовольствия. Впрочем, очень много
наивного было в финансовой мелодраме,
которую Аристид построил вокруг шароннской спекуляции.
Саккар встал, взял Ларсоно под руку и направился в гостиную, говоря:
- Вы меня поняли? Следуйте только моим указаниям, потом сами будете меня
благодарить... Напрасно вы носите
лайковые перчатки, мой друг, они портят руку.
Агент ограничился улыбкой и тихо произнес:
- О, дорогой маэстро, перчатки штука удобная: можно за все браться, не
пачкая рук.
Выходя из гостиной, Саккар, к своему удивлению, увидел у самой портьеры
Максима, и это немного встревожило его.
Молодой человек сидел на кушетке рядом с белокурой дамой, которая монотонным
голосом рассказывала ему какую-то
длинную историю, - вероятно, историю своей жизни. Максим действительно слышал
разговор отца с Ларсоно. Сообщники
показались ему большими ловкачами. Все еще взбешенный изменой Репе, он испытывал
подлую радость, узнав, что ее
собираются обобрать. Это будет до некоторой степени отплатой за него. Отец
подошел к Максиму и поздоровался,
подозрительно глядя на сына; но тот прошептал ему на ухо, указывая на белокурую
даму:
- Недурна, не правда ли? Я хочу провести с ней вечер. Тогда Саккар
рассыпался в любезностях. К ним подошла
Лаура д'Ориньн. Поболтав с минуту, она пожаловалась на Максима - он бывает
у нее раз в месяц, а то и реже; но Максим
объяснил, что был очень занят, чем рассмешил всю публику. Он добавил, что впредь
надоест ей своими посещениями.
- Я сочинил трагедию, - сказал он, - и только вчера придумал пятый акт...
Теперь буду отдыхать у всех парижских
красавиц.
Максим смеялся, смакуя ему одному понятные намеки. В гостиной остались
только Розан и Ларсоно, сидевшие по обе
стороны камина. Саккары и белокурая дама, жившая в том же доме, поднялись. Лаура
подошла к герцогу и что-то шепнула
ему; он, казалось, был удивлен и недоволен. Видя, что он не решается встать с
кресла, она сказала вполголоса:
- Нет, право, не сегодня. У меня мигрень!.. Завтра... Обещаю вам.
Розан скрепя сердце удалился. Лаура дождалась, когда он вышел на площадку,
и быстро сказала на ухо Ларсоно:
- Ну, длинный Лар! Я сдержала слово... Посади его в карету.
Когда белокурая дама попрощалась с мужчинами и поднялась к себе, этажом
выше, Максим, к удивлению Саккара, не
последовал за ней.
- Что ж ты? - спросил он.
- Нет, - ответил Максим, - по правде сказать, я раздумал...
У него мелькнула мысль, которая показалась ему очень смешной:
- Если хочешь, я могу уступить тебе место. Поторопись, пока она еще не
закрыла двери.
Но отец тихонько пожал плечами:
- Спасибо, сынок, у меня сейчас есть кое-что получше.
Все четверо мужчин спустились вниз. Когда они вышли на улицу, герцог
непременно хотел посадить с собою в карету
Ларсоно; мать Розана жила в Маре, и он предложил агенту довезти его до дому, на
улицу Риволи. Но тот отказался, сам
захлопнул дверцу кареты и крикнул кучеру: "Трогай!" Оставшись с двумя Саккарами
на тротуаре бульвара Гаусмана, он, не
двигаясь с места, продолжал болтать с ними.
- Ах, бедняга Розан! - воскликнул Саккар, который вдруг все понял.
Ларсоно стал отнекиваться, говоря, что такие вещи его не интересуют, - он
человек практический. Но его собеседники
продолжали шутить; а так как на улице было холодно, агент, наконец, воскликнул:
- Ну, ничего не поделаешь, пойду позвоню!.. Вы нескромны, господа.
- Доброй ночи! - крикнул Максим, когда за ним закрылась дверь. Взяв под
руку отца, он пошел с ним вверх по бульвару.
Стояла светлая зимняя ночь, когда так хорошо дышать морозным воздухом и ходить
по затвердевшей земле. Саккар находил,
что Ларсоно сделал ошибку, ему следовало остаться с Лаурой только в приятельских
отношениях. Начав с этого, он завел
разговор о вреде связей с продажными женщинами. Проявив вдруг высоконравственные
чувства, он изрекал сентенции,
удивляя сына мудрыми советами.
- Видишь ли, сынок... - говорил он, - все хорошо до поры до времени. Это
вредно для здоровья и подлинного счастья не
дает. Ты прекрасно знаешь, я не буржуа по натуре. И все же с меня хватит, я
решил остепениться.
Максим хихикнул, остановил отца и, внимательно оглядев его при свете луны,
объявил, что у него "потрясающе
добродетельный вид". Но Саккар стал еще серьезнее.
- Шути, сколько душе угодно, а я тебе повторяю, что нет ничего лучше
семейной жизни, если хочешь сохраниться и быть
счастливым.
Тут Саккар заговорил о Луизе. Они пошли медленнее, чтобы покончить с этим
делом, раз уж о нем зашла речь. Все
улажено, Марейль назначил даже день для подписания брачного контракта -
воскресенье, на четвертой неделе поста. В
четверг на той же неделе в особняке парка Монсо предполагался большой вечер;
Саккар решил воспользоваться им, чтобы
публично объявить о бракосочетании сына.
Максим нашел, что все устраивается как нельзя лучше. Он избавился от Рене,
препятствия устранены; он подчинился
отцу, как в свое время подчинился мачехе.
- Ну и прекрасно, - сказал он. - Только не говори ничего Рене. Ее
приятельницы поднимут меня на смех, станут дразнить; я
предпочитаю, чтобы они узнали вместе со всеми.
Саккар обещал держать все в тайне. Пока они поднимались по бульвару
Мальзерб, он надавал сыну много добрых
советов, учил, как устроить райскую супружескую жизнь.
- Главное, никогда не порывай отношений с женой. Это большая глупость.
Когда расходишься с женой, она стоит
бешеных денег... Прежде всего приходится обзавестись любовницей, а в доме траты
растут: тут и туалеты, и особые
развлечения жены, и ее приятельницы, и всякая дьявольщина.
Саккар был настроен необычайно добродетельно. Успех шароннского дела вселил
в его сердце идиллическую нежность.
- В сущности, - продолжал он, - я создан для счастливой семейной жизни гденибудь
в провинциальной тиши. Никто меня
не знает, мой мальчик... Я только кажусь непоседой. На самом деле я обожаю
проводить время вдвоем с женой и охотно
бросил бы все дела, будь у меня скромная рента, которая позволила бы мне
удалиться в родной Плассан... Ты будешь богат,
устрой себе с Луизой гнездышко, и живите себе, как два голубка. Чудесно! Я приду
к вам в гости, мне будет приятно
полюбоваться вашим счастьем.
У него послышались даже слезы в голосе. Тем временем они подошли к воротам
дома и продолжали разговаривать на
тротуаре. Здесь, на высотах Парижа, дул свежий ветер. Ни звука не слышно было в
светлом морозном воздухе ночи; у
Максима, пораженного умиленным настроением отца, вертелся на языке вопрос.
- Но ведь, кажется, - сказал он наконец, - сам-то ты...
- Что?
- Сам-то ты с женой... Саккар пожал плечами.
- Э! Совершенно верно. Я был дураком. Потому-то я и говорю с тобой так,
убедившись на собственном опыте... Но мы
помирились. О! По-настоящему. Вот уже скоро полтора месяца. В те дни, когда я не
очень поздно возвращаюсь домой, я
всегда захожу к ней вечером. Сегодня бедная голубка не дождется меня; я должен
до утра работать. А как она замечательно
сложена!..
Максим протянул отцу руку; Саккар удержал ее, добавив тише, точно по
секрету:
- Ты знаешь фигуру Бланш Мюллер, так вот у нее такая же, только в десять
раз гибче. А бедра! Какая линия, какое
изящество... - И в заключение он добавил: - Ты весь в меня, у тебя благородное
сердце, твоя жена будет счастлива... До
свиданья, мой мальчик.
Когда Максим отделался, наконец, от отца, он быстро обошел парк. Он был так
поражен всем услышанным, что
почувствовал непреодолимую потребность увидеть Рене. Он хотел попросить у нее
прощения за свою грубость, узнать,
почему она солгала ему, назвав Сафре; его интересовала история ее примирения с
отцом. Но все это смутно бродило в его
голове, а главным было желание выкурить у нее сигару и возобновить приятельские
отношения. Если она в хорошем
настроении, можно даже рассказать ей о женитьбе, давая этим понять, что их
любовь умерла и погребена навеки. Когда он
открыл калитку, ключ от которой, к счастью, сохранил, он успел убедить себя в
том, что после признаний отца его
посещение необходимо и вполне благопристойно.
Войдя в оранжерею, Максим свистнул, как накануне; но ему не пришлось ждать.
Рене открыла дверь маленькой гостиной
и молча спустилась к нему. Она только что возвратилась с бала в ратуше. На ней
еще было белое тюлевое платье с буфами и
атласными бантами; баски атласного корсажа, обшитые широким кружевом из белого
стекляруса, отливали при свете
канделябров голубым и розовым. Когда Максим посмотрел на нее наверху, он был
растроган ее бледностью и глубоким
волнением, от которого у нее прерывался голос. Рене не ждала его и вся
трепетала, увидев, что он пришел, как всегда,
спокойный и ласковый. Селеста вернулась из гардеробной, куда она ходила за
ночной сорочкой; Рене и Максим не решались
говорить, ожидая, когда она уйдет. Обычно они не стеснялись ее, но тут какая-то
стыдливость удерживала готовые сорваться
с языка слова. Рене пожелала раздеться в спальне, где жарко топился камин.
Камеристка не спеша откалывала булавки,
снимала одну за другой принадлежности туалета. Максим, которому наскучило ждать,
взял машинально сорочку, лежавшую
рядом на стуле, нагнулся и, широко расставив руки, стал греть ее перед камином.
В дни их счастья он всегда оказывал Рене
эту. маленькую услугу. Она растроганно смотрела, как он осторожно держал перед
огнем сорочку. Селеста замешкалась, и
он, не вытерпев, спросил наконец:
- Весело тебе было на балу?
- О нет, ты ведь знаешь, всегда одно и то же, - ответила Рене. - Слишком
много народа, настоящая толчея.
Он перевернул нагретую с одной стороны сорочку.
- Как была одета Аделина?
- В сиреневом платье, довольно безвкусно... При таком небольшом росте она
обожает воланы.
Они поговорили о других женщинах. Теперь Максим обжигал себе пальцы,
продолжая греть сорочку.
- Смотри, ты сожжешь ее, - сказала Рене ласковым, материнским тоном.
Селеста взяла у него из рук сорочку. Максим встал, подошел к серо-розовой
кровати и остановил взгляд на букетах,
которыми затканы были обои, отвернувшись, чтобы не видеть обнаженную грудь Репе.
Он сделал это инстинктивно: он не
считал себя больше ее любовником и не имел права смотреть. Вынув из кармана
сигару, он закурил: Рене разрешала ему
курить в ее комнате. Наконец Селеста вышла, а Рене села у камина, вся белая в
своем ночном наряде.
Максим молча ходил по комнате, искоса поглядывая на Рене, которая снова,
казалось, задрожала. Через несколько минут
он подошел к камину и, не вынимая изо рта сигары, резко спросил:
- Отчего ты мне не сказала вчера вечером, что у тебя был отец?
Рене подняла голову; глаза ее выражали удивление и глубокую скорбь; потом
кровь бросилась ей в лицо и залила щеки
румянцем стыда; она закрыла лицо руками и прошептала:
- Ты знаешь? знаешь?..
Спохватившись, она попробовала солгать.
- Это неправда... кто тебе сказал?
Максим пожал плечами.
- Господи, да отец сам мне рассказал; он находит, что ты прекрасно сложена,
и говорил мне, какие у тебя бедра...
В голосе Максима слышалась легкая досада, но он снова принялся шагать по
комнате, продолжая говорить ворчливым,
дружеским тоном и попыхивая сигарой:
- Право, я тебя не понимаю. Странная ты женщина. Вчера я был груб по твоей
же вине. Ты бы сказала, что с тобой отец, и
я бы преспокойно ушел. Я ведь не имею никаких прав... А ты назвала господина
Сафре.
Рене всхлипывала, закрыв лицо руками. Максим подошел, встал перед ней на
колени, насильно отвел ее руки.
- Ну скажи, почему ты назвала Сафре?!
Опустив голову, она тихо ответила сквозь слезы:
- Я думала, что ты меня бросишь, если узнаешь, что твой отец...
Максим встал, взял сигару, которую положил на камин, и пробормотал:
- Ты все-таки ужасно смешная!..
Рене больше не плакала. Жар камина и пылающие щеки осушили ее слезы.
Спокойствие Максима после открытия,
которое, казалось, должно было его потрясти, так поразило ее, что она забыла
даже про стыд. Точно во сне, она смотрела на
Максима и слушала его. Не выпуская изо рта сигары, он повторил, что она
неблагоразумна: ее отношения с мужем вполне
естественны; он, Максим, не имеет никаких оснований сердиться. Но приписывать
себе несуществующего любовника - это
просто непостижимо. И все время, возвращаясь к этой "поистине чудовищной
выдумке", он говорил, что у женщин "больное
воображение".
- Ты не совсем здорова, дорогая, надо полечиться. Наконец он с любопытством
спросил:
- Но почему господин Сафре, а не кто-нибудь другой?
- Он за мной ухаживает, - ответила Рене.
Максим едва сдержал дерзость, готовую сорваться с языка: ему так хотелось
сказать, что она предвосхитила события на
целый месяц, признав своим любовником Сафре. Но он только зло усмехнулся и,
бросив сигару в огонь, уселся по другую
сторону камина. Тут он пустился в рассуждения, давая Рене понять, что между ними
могут остаться лишь товарищеские
отношения. Но ее пристальные взгляды немного смущали его, он не решился сообщить
ей о своей женитьбе. Рене долго
смотрела на него заплаканными глазами. Она считала его ничтожным, ограниченным,
достойным презрения и все же
любила, так же как любила свои кружева. Он был очень красив при свете
канделябра, стоявшего рядом, на камине. Когда он
откидывал голову, пламя свечей золотило его волосы, свет мягко скользил по лицу,
пронизывая легкий пушок на щеках.
- Мне, однако, пора, - говорил он несколько раз.
Максим твердо решил уйти, Рене не хотела его больше. Оба так думали, так
говорили; они - только друзья. Когда Максим
пожал ей, наконец, руку и собрался выйти из комнаты, Рене задержала его на
минутку и завела разговор об его отце. Она
отзывалась о Саккаре с большой похвалой.
- Видишь ли, мне не давали покоя угрызения совести. Я рада, что так
случилось... Ты не знаешь своего отца; я была
поражена его добротой, его бескорыстием. Бедняга, у него сейчас столько забот!
Максим смущенно разглядывал носки своих ботинок, не отвечая ни слова.
- Пока он не входил в эту комнату, мне было все равно. Но потом... Когда я
увидела, что он так любит меня, приносит мне
деньги, которые, должно быть, собирает по всему Парижу, и разоряется на меня так
безропотно, мне стало очень больно...
Если бы ты знал, как заботливо он охраняет мои интересы!
Молодой человек тихонько пошел обратно и прислонился к камину. Он все еще
был смущен, стоял, опустив голову, но на
губах у него уже блуждала улыбка.
- Да, - проговорил он тихо, - отец здорово охраняет чужие интересы.
Тон его удивил Рене. Она посмотрела на Максима, но он произнес, как бы
оправдываясь:
- О, я ничего не знаю... я только говорю, что отец человек ловкий.
- Ты не должен плохо отзываться об отце, - сказала Рене. - Ты, вероятно,
поверхностно судишь о нем... Если бы я
рассказала тебе, какие у него сейчас затруднения, если бы повторила все, что он
говорил мне еще сегодня вечером, ты увидел
бы, как ошибочно его считают корыстолюбивым...
Максим не мог удержаться, он пожал плечами и прервал мачеху ироническим
смехом:
- Брось, я его знаю, я отлично его знаю... Он, видно, наговорил тебе
всякого вздора, ну-ка, расскажи мне.
Его насмешливый тон оскорбил Рене. Она стала еще больше превозносить своего
мужа, коснулась шароннского дела и
запутанной истории, в которой ничего не поняла, но считала ее катастрофой,
выявившей ум и доброту Саккара. Она
добавила, что подпишет на следующий день акт о передаче прав, и, если ей
действительно грозит разорение, пусть это будет
возмездием за ее проступки.
Максим слушал и, хихикая, глядел на нее исподлобья; потом сказал
вполголоса:
- Так, так...
И, положив руку на плечо Рене, добавил громче:
- Дорогая моя, я тебе очень благодарен, но я знал всю эту историю... Эх ты,
простая душа!
Он снова сделал вид, будто собирается уйти. Его подмывало все ей
рассказать. Ее похвалы мужу вывели его из себя, и он
забыл свое решение ничего не говорить, чтобы избежать неприятностей.
- Как! Что ты хочешь сказать? - спросила она.
- Э! Отец здорово тебя дурачит, ей-богу... Мне, право, жаль тебя; ты такая
простушка!
И он рассказал ей все, что слышал у Лауры, рассказал подло, низко, с
затаенной радостью углубляясь во все эти мерзости.
Ему казалось, что он мстит за какую-то неопределенную обиду, неизвестно кем ему
нанесенную. Со свойственным ему
темпераментом продажной девки он передал ей весь гнусный разговор, подслушанный
под дверью. Он беспощадно сообщил
Рене обо всем - и о деньгах, которые муж давал ей взаймы под ростовщические
проценты, и о тех, что собирался у нее
украсть при помощи глупых небылиц.
Рене слушала, сжав губы, страшно бледная. Она стояла у камина и, слегка
опустив голову, смотрела на огонь. Сквозь
ночную сорочку, которую согрел Максим, белело неподвижное, точно изваянное тело.
- Я все это рассказываю, - добавил в заключение Максим, - чтобы ты не
позволила себя одурачить... Но сердиться на отца
не стоит, - он не злой человек, хотя у него, конечно, есть недостатки, как у
всех людей. Итак, до завтра.
Максим шагнул к двери. Рене остановила его резким движением.
- Останься! - крикнула она повелительно.
Она обхватила его, притянула вплотную, почти посадила к себе на колени и,
целуя в губы, говорила:
- Ну вот, теперь нам нечего стесняться, это просто глупо... Знаешь, ведь со
вчерашнего дня, после того как ты хотел со
мной порвать, я хожу сама не своя, точно дурочка. Нынче на балу у меня перед
глазами стоял какой-то туман. Пойми, я
больше не могу обойтись без тебя; если ты уйдешь, у меня ничего не останется...
Не смейся, я говорю то, что чувствую.
Рене смотрела на него с бесконечной любовью, точно давно не видела его.
- Ты прав, я действительно была простушкой, твой отец мог сегодня внушить
мне все, что угодно. Почем я знала! Когда
он рассказывал эту басню, я ничего не соображала, слышала только какое-то
гуденье и была так подавлена, что он мог, если
бы захотел, заставить меня на коленях подписать его бумажонки. А я-то
вообразила... Мучилась, раскаивалась... Надо же,
право, до такой степени поглупеть!..
Рене расхохоталась, в ее глазах загорелись искорки безумия.
- Разве мы делаем что-нибудь плохое? - продолжала она, еще крепче
прижимаясь к Максиму. - Мы любим друг друга, мы
развлекаемся по-своему. Разве все не поступают точно так же?.. Смотри, твой отец
не стесняется. Он любит деньги и
пользуется любой возможностью нажиться. Прекрасно, мне это развязывает руки...
Прежде всего я ничего не подпишу, а ты
будешь приходить ко мне каждый вечер. Я боялась, что ты не захочешь после того,
что я тебе сказала... Но раз тебе все
равно... К тому же ты сам понимаешь, что теперь моя дверь будет для него
закрыта.
Рене встала, зажгла ночник. Максим колебался, он был в отчаянии. Он понял,
что сделал глупость, и жестоко ругал себя за
излишнюю болтливость. Как сообщить теперь о женитьбе! Он сам виноват, ведь он
окончательно порвал с Рене, - значит, не
следовало подниматься к ней в комнату, а тем паче доказывать ей, что муж
собирается ее обмануть. Он не знал, какое
чувство руководило им, и это еще более сердило его. Но если у него и мелькнула
на мгновение мысль повторить грубость и
уйти, то, увидев, как Рене сбросила туфли, он не сумел преодолеть малодушия. Ему
стало страшно. Он остался.
Когда Саккар пришел на следующее утро к жене, она спокойно ответила, что
раздумала и ничего не станет подписывать.
Впрочем, Рене не позволила себе ни единого намека; она дала себе слово быть
сдержанной, чтобы не создавать
неприятностей и мирно наслаждаться воскресшей любовью. Будь что будет с
шароннским делом, своим отказом она
отомстила, остальное ее не интересовало. Саккар готов был вспылить. Его мечта
рушилась. Другие дела шли из рук вон
плохо. Ресурсы его иссякли, он держался чудом; утром он не мог заплатить
булочнику по счету. Это не мешало ему
готовиться к роскошному балу, который должен был состояться в четверг, на
четвертой неделе поста. Отказ Рене вызвал у
него бессильный гнев энергичного человека, которому каприз ребенка мешает
действовать. Имея в кармане подписанный
акт, он раздобыл бы денег в ожидании отступных. Когда Саккар немного успокоился
и обрел способность рассуждать, он
удивился внезапному отказу жены; несомненно, кто-то давал ей советы. Он чутьем
угадал, что у нее есть любовник; это было
для него так ясно, что он помчался к своей сестре, чтобы разузнать об интимной
жизни Рене. Сидония встретила брата
неприязненно. Она не могла простить невестке оскорбления, которое Рене нанесла
ей, отказавшись от свидания с г-ном де
Сафре. Поняв из вопросов брата, что он подозревает жену в измене, Сидония
встрепенулась; несомненно, у Рене есть
любовник, и она сама вызвалась подстеречь "голубков". Она покажет этой чопорной
дуре, где раки зимуют. Обычно Саккар
не доискивался неприятных истин; только корыстолюбие заставило его открыть
глаза, которые он благоразумно закрывал.
Он принял предложение сестры.
- Ладно, будь спокоен, я все узнаю, - участливым тоном сказала Сидония. -
Ах, бедный братец! Вот Анжела никогда не
изменила бы тебе! Изменять такому доброму, щедрому мужу! Бессердечные парижские
куклы! А я только и делаю, что даю
ей добрые советы!
В четверг на четвертой неделе поста у Саккаров состоялся костюмированный
бал. Гвоздем вечера было представление:
"Любовные похождения прекрасного Нарцисса и нимфы Эхо", поэма в трех картинах; в
ней участвовали дамы -
приятельницы Рене. Автор поэмы, г-н Юпель де ла Ну, больше месяца то и дело
путешествовал из своей префектуры в
особняк парка Монсо, где присутствовал на репетициях и совещаниях по поводу
костюмов. Сначала он хотел написать свое
произведение в стихах, но затем решил поставить живые картины, считая, что это
благороднее и ближе к красотам античного
мира.
Дамы потеряли сон; некоторые из них чуть не по три раза меняли рисунок
костюмов. Происходили бесконечные
совещания под председательством префекта. Долго обсуждался вопрос, кто должен
изображать Нарцисса - мужчина или
женщина? Наконец, по настоянию Рене, решили поручить эту роль Максиму; но он был
единственный мужчина,
участвовавший в представлении, и то г-жа Лоуренс говорила, что никогда бы не
дала своего согласия, "если бы милый
Максим не был так похож на настоящую девочку". Рене изображала нимфу Эхо. Вопрос
о костюмах оказался гораздо более
сложным. Максим очень помог префекту, изнемогавшему в спорах с девятью
женщинами: их нелепые фантазии грозили
серьезно нарушить чистоту линий его произведения. Послушайся он, его Олимп
нарядился бы в напудренные парики. Г-жа
д'Эспане непременно хотела надеть платье со шлейфом, чтобы скрыть слишком полные
ноги, а г-жа Гафнер мечтала
облачиться в звериную шкуру. Г-н Юпель де ла Ну энергично протестовал, он даже
вышел однажды из себя и очень
убежденно объявил, что отказался от стихов для того, чтобы создать поэму из
"искусно подобранных тканей и
прекраснейших поз".
- Ансамбль, - повторял он при каждом новом требовании, - не забывайте про
ансамбль... Я не могу пожертвовать
целостным произведением ради ваших воланов.
Совещания происходили в желтой гостиной. Целые дни дамы проводили за
обсуждением фасона какой-нибудь юбки.
Несколько раз приглашали Вормса. Наконец все было решено, костюмы выбраны, позы
разучены, и г-н Юпель де ла Ну
выразил полное удовлетворение.
Комедия выборов Марейля в Законодательный корпус доставила ему меньше
хлопот.
"Любовные похождения Нарцисса и нимфы Эхо" предполагалось начать в
одиннадцать часов. В половине одиннадцатого
большая гостиная была полна приглашенных; после живых картин должен был
открыться костюмированный бал; дамы
уселись в креслах, уставленных полукругом перед импровизированной сценой -
эстрадой, скрытой двумя широкими
портьерами из красного бархата с золотой бахромой, скользившими на металлических
прутьях. Позади стояли или ходили
взад и вперед мужчины. В десять часов обойщики вбили последний гвоздь. Эстрада
возвышалась в конце гостиной, занимая
целый угол этой длинной галереи. Вход на сцену был из курительной, превращенной
в артистическую. Кроме того, в
распоряжении дам было несколько комнат нижнего этажа, где целая армия горничных
подготовляла костюмы для разных
картин.
Пробило половина двенадцатого, а занавес еще не раздвигался. Громкий гул
наполнял гостиную. Ряды кресел
представляли собой самое необычайное смешение маркиз, владетельных дам,
молочниц, испанок, пастушек, султанш; а
рядом с переливами светлых тканей и бриллиантов, сверкавших обнаженных плеч
большим темным пятном выделялась
плотная масса черных фраков. Только дамы были костюмированы. В гостиной
становилось жарко. Три люстры заливали
светом позолоту.
Наконец из оставленного с левой стороны эстрады прохода выскочил Юпель де
ла Ну. Он с восьми часов вечера помогал
дамам одеваться. На левом рукаве его фрака остался белый след от трех пальцев
маленькой женской ручки, прикоснувшейся
к нему после того, как она брала из коробки пудру. Но префект мало заботился о
своем туалете! Он таращил глаза, лицо его
слегка побледнело и припухло; казалось, он никого не видел. Подойдя к Саккару,
стоявшему в группе сановных гостей, он
сказал вполголоса:
- Черт возьми! ваша жена потеряла свой пояс из листьев... Что теперь
делать!
Префект ругался, готов был кого-нибудь прибить. Затем, не дожидаясь ответа,
ни на кого не глядя, он повернулся, нырнул
под занавес и исчез. Дамы улыбнулись странному появлению этого господина.
Группа мужчин, среди которых находился Саккар, столпилась позади кресел. Из
рядов выдвинули кресло для барона
Гуро: последнее время у него отекали ноги. Тут были г-н Тутен-Ларош, назначенный
императором в сенат, г-н де Марейль,
чье вторичное избрание палата утвердила, Мишлен, недавно награжденный орденом, а
немного поодаль стояли Миньон и
Шарье - один с крупным бриллиантом в булавке галстука, а другой с еще более
крупным
...Закладка в соц.сетях
