Жанр: Драма
Прощание славянки
...мальчик без жизненного опыта, без
опыта работы и ему сразу присваивают звание старшего лейтенанта, при этом
выясняется, что полковник Ишаковский этому Анцупику неровно в попу дышит, уж
извините! Здесь, если здраво рассудить, могут быть только три варианта
объяснения этого - либо они голубые, либо Анцупик устроен по блату на службу,
либо кто-то для чего-то дал команду Ишаковскому взять Анцупика на работу.
Так как я не люблю ходить вокруг да около, тем более у нас это в спецназе
никогда не было принято, как-то встретив Анцупика в курилке, решил пошутить и
напрямую спросил его:
- Владимир Викентьевич, скажи мне прямо - ты человек металлургического
комбината?
- Какого комбината? - сначала побледнел, потом вдруг покраснел Анцупик.
- Ну, как какого? - нагло продолжал я, - градообразующим предприятием нашего
края является металлургический комбинат. Его руководство заинтересовано, чтобы
везде были его люди. К примеру - бывший начальник службы безопасности комбината
Зайкин стал Главным судебным приставом края, логично предположить, что он в
первую очередь защищает не государственные интересы, а интересы комбината. Вы
были помощником полномочного представителя президента в крае, который, как всем
известно, тоже является человеком комбината, и был назначен по его протекции.
Значит, вы тоже являетесь человеком комбината. Будучи помощником представителя
президента, вы получали, я думаю, большую зарплату, чем будете получать здесь.
Значит, вы пришли сюда не сами, а были посланы комбинатом для защиты его какихто
интересов. Правильно?
- Между прочим, я на комбинате ни разу не был, - Анцупика колотила мелкая
нервная дрожь, - и никогда на комбинат не работал.
Он повернулся и чуть не бегом пунцовый выскочил из курилки.
Через час все и началось. Меня срочно вызвал начальник отдела. Когда я вошел к
нему, он сидел хмурый и злой.
- Что там случилось? Что ты Анцупику наговорил?
- Товарищ полковник, а что случилось? - задал я ему встречный вопрос.
- Гена, ничего не случилось, просто меня вызвал начальник Управления и отодрал
за тебя. Что ты сплетничаешь про Главного судебного пристава края, про Анцупика,
про него.
- Так вот оно что! - расхохотался я и подробно пересказал ему мой разговор с
Анцупиком.
- Ну и дурак же ты! Что ты лезешь, куда не надо? Ты хоть понимаешь, в какое
дерьмо вляпался? - заговорил начальник отдела на повышенных тонах, - Ишаковский
сказал мне передать тебе, что если ты такой умный, должен молчать и не
высовываться, а будешь языком трепаться, то у них хватит возможностей устроить
тебе веселую жизнь. К примеру, подкинут наркотики, и сядешь в тюрьму. Пока
разберутся что к чему, хлебнешь тюремной жизни.
- Ох, козлы! Значит, они действительно работают на комбинат. И получается, я
тоже работаю не на Родину, а на этот драный комбинат в лице всяких Ишаковских и
Анцупиков? - я не психанул, я был просто взбешен, - И эти продажные твари
угрожают мне - российскому офицеру, который всю свою сознательную жизнь Родине
отдал? Да манал я такую службу!
- Успокойся, тебе год до пенсии осталось, сожми зубы, перетерпи и дослужи.
- Мне не нужна пенсия такой ценой. Я - офицер, и горжусь этим. И служить в этом
гадюшнике не намерен. С завтрашнего дня ухожу в отпуск, рапорт на увольнение
подам после отпуска, - я повернулся и вышел из кабинета.
Быстренько написав рапорт на отпуск с выездом в Москву, подписал его у
начальника отдела, который огорченно покачал головой, и занес его в кадры.
Теперь оставалось сделать еще одно дело.
Анцупик в кабинете сидел один и разбирал какие-то бумаги. Увидев меня, нагло
улыбнулся и предложил сесть. Я уселся на стул, который жалобно подо мной
пискнул.
- Слушай, Анцупик. Мне тут от Ишаковского угрозу передали, что если я не
заткнусь, то мне что-нибудь подстроят и посадят. Так вот, если мне подкинут
наркотики или боеприпасы, я найду вас с Ишаковским и вобью их вам в ваши поганые
глотки. Если мне на голову кирпич упадет, то я оставил предсмертные письма во
все средства массовой информации и заявления в МВД и ФСБ об угрозах в мой адрес
со стороны Ишаковского с объяснением причин. Так что сейчас я выйду, ты сразу
срочно звони Ишаковскому, или беги к нему на личный прием, думайте, что со мной
делать, - теперь уже я нагло усмехнулся и вышел из кабинета. Анцупик сидел
бледный, разинув рот.
В коридоре наш кадровик, Юлия Васильевна, увидев меня, окликнула и пригласила к
себе.
- Геннадий Григорьевич, что случилось? Начальник Управления на вас разозлен, и
рапорт на отпуск вам не подписал в связи со служебной невозможностью.
- Ой, Юлия Васильевна, меньше знаешь, крепче спишь, так что лучше не
спрашивайте. Просто не сошлись с Ишаковским во мнениях. Он считает, что можно
быть одновременно продажным и порядочным, а я думаю, что эти качества не
совместимы. Насчет рапорта не переживайте, а откройте федеральный закон о
ветеранах, где написано, что мне, как ветерану боевых действий, отпуск положен в
любое удобное для меня время. Мне удобно с завтрашнего дня. Вы ему объясните,
коль он сам туповат, что если он не подпишет мой рапорт и я подам в суд,
обращусь в общество ветеранов войны в Афганистане и в газеты, хуже будет не мне,
а ему.
Рапорт был подписан в тот же день.
1995 год. Подмосковье. Коренев Андрей.
Дичайший развал Союза мы пережили тяжело. От великой страны отламывались
огромными кусками независимые государства, на территории которых оставалось
русскоязычное население, и которому некуда было деться. Частью этого брошенного
Россией населения были и мы - российские офицеры. В Киргизии нам предлагали
остаться. Остаться служить. Служить Киргизии. Мы любили ее, любили этот
дружелюбный народ, но у нас была своя Родина, которой мы присягали и были верны.
Только ей почему-то было на нас наплевать. Увозимые в Россию рапорта о переводе
нас для дальнейшей службы на Родину оставались без ответа. Каждый обустраивал
свою судьбу как мог. Кому посчастливилось во время отпуска найти себе место
службы где-нибудь поближе к дому, привозил оттуда вызов и после согласования с
командованием убывал к новому месту службы. Кто увольнялся. Кто спивался. Я
держался.
За время службы в Киргизии я пережил трех комбатов. Второй комбат уехал
поступать в академию генерального штаба и не вернулся. Я не вспоминал о нем,
пока неожиданно в 1993 году он сам не нашел меня, тем более что искать особо не
надо было, так как Рыскаев держал меня на одном и том же месте. Развал Союза
вызвал необходимость создания в системе ГРУ новой структуры, имеющей задачу по
сбору информации для генерального штаба в горячих точках, болючими язвами
покрывшими тело России, и способной решать оперативно-тактические задачи в
боевых условиях. Мой бывший комбат вспомнил обо мне. Видимо, по его мнению, я
подходил для этой работы. Так я оказался в ГРУ. На базе ГРУ в Подмосковье.
Моя мама была чрезвычайно рада, что я наконец-то вышел из этих арбузно-дынных
республик и служу в России, недалеко от Москвы. Когда в отпуске я сказал ей, что
меня переводят в Подмосковье, она не смогла сдержать слез, и я вдруг остро
почувствовал, что она пережила за годы моих армейских скитаний. Почувствовал ее
боль и слезы, выплаканные в подушку долгими ночами, ее страх за меня, мою жизнь
и здоровье. Мне было стыдно перед мамой, но я не мог сказать ей, что поменял
шило на мыло. Я молил ее простить меня за то, что не берегу себя, за то, что
может быть ей не придется нянчить моих детей. Но она сама воспитала меня таким.
Я чувствовал, что ее страх за меня смешивался с огромной гордостью матери,
считавшей, что она вырастила настоящего мужчину и защитника Родины.
Ее поиски мужа и попытки обустроить свою семейную жизнь закончились полным
фиаско, и вдруг она всю свою недоданную нам в детстве любовь и ласку попыталась
дать сейчас. Но мы с сестрой стали взрослыми. И вышли из возраста детских
сюсюканий. И поэтому нам было трудно найти общий язык с матерью. Она пыталась
найти к нам подходы, но везде натыкалась на возведенные ею самой в нашем детстве
стены отчуждения и непонимания. Но, тем не менее - она была моей мамой, которую
я любил хотя бы за то, что она дала мне жизнь. Которую я любил за эти неумелые
попытки наладить наши взаимоотношения. И которая остро переживала и боялась за
меня.
О смерти Максима я узнал случайно. Встретил выпускника нашего училища, с которым
случайно разговорились, и он рассказал, что во взорванном в Буйнакске жилом доме
погиб и наш однокашник. По фамилии Одинцов. Видимо я побелел лицом, потому что
он испуганно осекся. Я терял не раз своих друзей, но привыкнуть к этому не смог.
К этому невозможно привыкнуть.
Мы не переписывались. Ни с кем. Это было бесполезное и трудное занятие, потому
что служба раскидала нас по всей стране, и застать кого-нибудь на месте было
практически невозможно. Сегодня человек есть на месте, а завтра он убывает к
новому месту службы. Или в длительную командировку. И когда сможет ответить
тебе, то уже тебя не будет на этом месте. Поэтому мы знали друг о друге в
основном по слухам от случайно встреченных общих знакомых офицеров, или, если
случайно повезет, вместе сведет судьба. По крайней мере, после выпуска я виделся
с двумя своими друзьями. С Генкой вместе служили в Туркмении, и с Сергеем свела
судьба в Афганистане. О Максиме знал только то, что он уехал служить в Германию,
а куда попал потом, узнал только сейчас.
Теперь я знал. Знал, что после Максима в Буйнакском детдоме остался сын. Который
никому не нужен, потому что родных никого больше нет. И которого я должен
перевести поближе к себе, потому что это - мой долг. Долг перед Максимом. И
перед собой. Перед своей совестью.
Все-таки хорошо, что я служу в ГРУ. У нас немножко побольше возможностей, чем у
обычных армейских офицеров. По крайней мере, наши начальники знали, что такое
терять близких людей, и к моей просьбе помочь перевести Одинцова Игоря из
Буйнакского детдома в Подмосковный детдом, отнеслись с пониманием. Хотя и
побегать мне пришлось по различным инстанциям, согласовывая всяческие бумажки.
Но я добился, и теперь с нетерпением жду, когда его привезут сюда...
В Москве я встретил своего афганского старшину роты, прапорщика Дубкова Игоря.
Мы столкнулись с ним случайно, возле входа в ГУМ, куда я заглянул как на
экскурсию, так как что-то купить мне на зарплату армейского офицера было
нереально. Мы ошеломлено смотрели друг на друга несколько секунд, мне не
верилось, что стоящий передо мной новый русский, в дорогой одежде, с крупным
перстнем на пальце, украшенном солидным бриллиантом и есть прапорщик Дубков.
- Замполит! Ты? - он был поражен не менее моего. Мы крепко обнялись и долго
тискали друг друга в объятиях, - Ты, где сейчас? Все служишь? А, черт, столько
вопросов, давай ко мне! Посидим, поговорим, выпьем! Вспомним былое!
- Поехали, бандит! - засмеялся я, так было приятно встретить знакомого человека,
тем более с которым не виделись столько лет, и с которым столько испытали.
Он с гордостью подвел меня к своему "Мерседесу".
- Что-то не похоже, что по зарплате живешь, - покачал головой я.
- И не говори... - усмехнулся Игорь, - можешь считать меня удачливым
коммерсантом....
Он привез меня в маленькую однокомнатную квартирку, обставленную дорого, но
безвкусно, во всем чувствовалось, что дому не хватает женской руки, хотя порядок
был и наведен, и в квартире было чисто. Но это был порядок, наведенный армейской
рукой.
- Один живешь? - удивился я, - Ведь у тебя вроде бы семья была и ребенок?
- Вот именно, что была, - горько усмехнулся он, - да сплыла.... Не выдержала сука,
пока я в Афгане был. Приезжаю в Союз, а мои вещи у порога собраны. В Афган
уезжал - дочке два годика исполнилось, приехал, ей почти четыре. Чужого дядю
папой называет.... В общем, давай выпьем, потом поговорим....
Я не стал затрагивать больные темы и постепенно рассказывал о своей службе.
Потихоньку мы набрались, лицо у Игоря раскраснелось, и он скинул пиджак, под
которым я с удивлением увидел оперативную кобуру с пистолетом ТТ.
- И где это ты работаешь? - прямо спросил я, кивнув на оружие.
- А киллером, - твердо и нагло пьяными глазами взглянул он на меня, - а откуда
ты думаешь у меня квартира в Москве, машина, деньги? Ты хоть одного правдивого и
порядочного человека видел, который все это честным трудом заработал?... Только не
надо меня учить жить!
- И сколько ты надеешься проработать киллером? - после затянувшегося молчания
спросил я.
- Какая разница, Андрей? Можно подумать, у тебя другая профессия. Оба мы смерти
ищем. Что? Не так? Только ты на государственном окладе сидишь, копейки
получаешь, а я в творческом поиске, за твердую валюту работаю. И проживешь ты,
может быть, не больше моего.... И валю я здесь тоже гадов, как и в армии на войне!
Подонков! Они же здесь все друг друга заказывают! Партнеры по бизнесу, язви их в
кочерыжку! Я ведь не простых работяг делаю, не женщин и детей. Один бандит
другого заказывает, банкир совладельца заказывает, ты думаешь, они тут честным
путем деньги заработали? Так что я тоже, пусть косвенно, но на Родину работаю,
как и ты. Очищаю родную землю от негодяев. И знаешь, я за полгода считаю, стране
больше пользы принес, чем за службу в Афгане или в Чечне. И при этом не сижу на
шее у Родины, мне эти подонки и платят, которых я грохаю. И платят гораздо
больше, чем ты заработал за всю свою службу.
- Давно с армии-то уволился, киллер?
- Полгода.... После Чечни. Дальше не смог служить. После того, как мы в январе
Грозный брали.... Паша-Мерседес - ссука! Заказал бы кто-нибудь его! Сколько из-за
этого долбона народа полегло.... Кинули мне на грудь орден Мужества к Красной
Звезде за Афган и забыли про меня. Приехал я домой. Семьи нет. У матери на шее
сидеть не будешь, а как попытался на работу устроиться, так вообще чуть с ума не
сошел. Мы ведь служили и не знали, какая она - гражданская жизнь? А знаешь,
какая она оказалась? Пока мы Родину защищали, подонки во власти и их
родственнички всю страну прихватизировали, везде все частное. Куда ни сунься -
предлагают или швейцаром, двери этим ворюгам распахивать, или сторожем, опять же
этих ворюг охранять, или еще кем-нибудь, но только везде надо на этих жуликов
пахать! Схватился я за голову, что делать - не знаю. Ну и под такое настроение
встретил одного афганца, который мне эту работу предложил. Андрюха! Только не
грузи меня, ладно! Понимаю я все, что когда-нибудь закажут и меня, что вечно это
продолжаться не может, сколько веревочки не виться.... Да хрен с ним! Хоть немного
русскую землю от подонков очищу. Они же себя неуязвимыми чувствуют! У них же все
схвачено, и фээсбэшники, и менты, и налоговая, и прокуратура! И если боятся они
кого-нибудь, то только меня! Что кто-нибудь заплатит, и приду я - беспощадный и
жестокий! И плевать мне на то, что у них все схвачено и куплено!...
1996 год. Москва. Онищенко Геннадий.
Брат встретил меня с распростертыми объятиями. Он уже достиг жизненного уровня и
материального благополучия, когда про таких, как он, говорят - животик, ушки и
кошелек. Его фирма преуспевала, он организовывал и проводил шикарные
презентации, дружил с влиятельными людьми, и оказание помощи сродному брату было
для него просто еще одним актом самоутверждения в этом мире.
На следующий день после моего приезда он купил мне однокомнатную квартиру в
стареньком панельном доме, почти в центре Москвы и дал неделю на развлечения и
праздношатание по городу. Как мы с ним и обговаривали в мой последний отпуск,
когда я решил уходить из налоговой полиции, моя работа будет заключаться в том,
что я умею лучше всего - в обеспечении безопасности физического лица, коим был
мой брат.
Сомневаюсь, что ему действительно что-нибудь угрожало, скорее всего, ему было
просто приятно осознавать, что целый бывший спецназовец десантно-штурмовой
бригады и налоговой полиции, рукопашник и просто здоровый жлоб будет его
охранять. Типичный комплекс неполноценности типичного нового русского. Однако
проработали мы с братом только месяц.
Поначалу все было нормально. Я стал его тенью и следовал за ним везде, где ему
приходилось бывать. Я не чувствовал себя быдлом, так как он представлял меня
везде и всем как своего брата. Он гордился моим внушительным видом, а я гордился
его положением и возможностями. Неудобства ненормированного рабочего дня,
определенные лишения и трудности работы телохранителя после службы в армии не
были мне в тягость, тем более за те деньги, что он мне платил.
Как обычно принято у новых русских, старую жену он оставил сразу, как только у
него появились деньги. Новая, в соответствии с принятым у них стандартом, была
на две головы выше его, бывшая фотомодель, бессовестно и нагло сосущая деньги.
Конечно, стерва была красивая, молодая, поэтому полноценно удовлетворить ее в
свои годы он не мог, что сам прекрасно понимал, и потому ревновал по всякому
малейшему поводу и без повода.
Где-то на третью неделю моей работы он психанул, заметив, что его жена слишком
уж приветливо мне улыбнулась, вечером нажрался вдрызг и начал высказывать мне
претензии, что я засматриваюсь на его жену. Я перетерпел, а утром прямо сказал
все, что думал по этому поводу. Он извинился, и мы пожали друг другу руки.
Однако через неделю, после очередной презентации, на которой он опять сильно
перепил и попытался сам сесть за руль машины, я не пустил его на водительское
место.
- Не понял! Ты что, забыл, кто тебе деньги платит? Да у меня все менты знаешь,
где сидят! Хрен кто меня остановит! - орал он.
- Ты мне деньги платишь за работу, которую я обязан делать хорошо, - жестко
ответил я, - и потому, пока отвечаю за твою жизнь, я не допущу с твоей стороны
действий, которые могут принести тебе вред.
Он попытался отпихнуть меня, а когда понял, что ему со мной не справиться,
психанул.
- Да ложил я на твои действия! Козел! Меня! В мою машину! Не пускать! Тебе
машина нужна моя?! На! - кинул он в меня ключи от машины, - Что тебе еще надо?!
Жену?! Дело мое?!
И рванул прямо по улице, матерясь и сыпля на мою голову всевозможные проклятия.
Я потихоньку тронулся за ним, он заметил и, показав мне кукиш, начал
останавливать проезжающие машины. Возле него тормознул старенький Жигуленок, в
который он заскочил, со всей силы грохнув дверью. Плюнув в окно, я тронулся за
ним, чтобы убедиться, что он приедет домой.
Отогнав машину в гараж, злой пришел домой, с твердым намерением утром поговорить
с ним - нужны ему мои услуги или нет.
Он меня ждал. И видимо ждал всю ночь, не прекращая пьянствовать.
- Явился! Бр-ратик! - язык плохо повиновался ему, - Как вид-дишь, я живой! Что,
не оправдались твои надежды, что я замерзну, заболею и умру?!
- Заткнись, - мои нервы были на пределе.
- Он еще мне рот затыкает! А я знаю, чего ты хочешь! Это у тебя на лбу написано!
Что глазами лупаешь! Хочешь, чтоб я сдох, и тогда ты завладеешь моей женой, да?
Бизнес мой по-братски заберешь, да? Ты же для этого приехал в Москву, только об
этом и мечтаешь!
Я вытащил из кармана ключи от квартиры и машины, которые он подарил мне и
швырнул ему в лицо. Брата у меня больше не было.
Так я остался один. Без денег, без квартиры, без прописки. Родине, которой я
отдал всю свою сознательную жизнь, я тоже не был нужен. Я не получил и не имел
от нее ничего. Она выкинула меня как использованный презерватив. Я остался с
одним единственным желанием выжить в этом жестоком мире и доказать всем, а себе
в первую очередь, что я хоть чего-то стою.
Благодаря тому, что через брата удалось познакомиться со многими людьми, я
обратился к одному человеку, на которого работала многочисленная колония
приезжих хохлов и молдаван. Он обеспечивал им проживание в рабочей общаге на
окраине Москвы и предлагал варианты трудоустройства. Мне нужно было где-то жить,
и я попросил его временно устроить меня в эту общагу. Он находился в курсе моих
отношений с братом и знал причину нашего разлада. Ко мне относился с уважением и
без проблем подселил в одну из комнат.
Сильно хотелось жрать. Я брался за любую работу, какая подворачивалась, чтобы
заработать кусок хлеба. Я ненавидел сытых и самодовольных москвичей,
шарахающихся от исходящей из меня злобы, ненавидел процветающих и наглых
кавказцев, оккупировавших рынки и чувствующих себя в Москве вольготно, как дома.
Самым идеальным вариантом для меня оказалась работа на рынке. Здоровье у меня
было, я разгружал мешки, ящики, сумки, коробки, перетаскивал их туда, куда
показывали, когда удавалось что-нибудь украсть - воровал. На фоне других работяг
я выделялся здоровьем, наглостью и злобой. После того, как я жестоко избил
местного рыночного авторитета, наезжать на меня боялись. Постепенно сбилась
бригада грузчиков, попросившаяся под мое "крыло", чтобы я держал им "крышу" и
"разводил" конкурирующие с нами бригады.
Они знали мое прошлое и дали кличку Капитан. За то, что по пьянке меня заносило
и я орал, что я - капитан спецназа. Однажды конкурирующая с нами бригада
кавказцев, с которой мы несколько раз схлестнулись за подконтрольную нам
территорию рынка, сдала меня местным рыночным ментам. Что у меня нет прописки.
Не знаю, сколько они заплатили, но два мента подошли ко мне явно с определенной
целью.
- Ваши документы?
- Я офицер запаса, - протянул я удостоверение и афганское свидетельство.
- Мы не спрашиваем, кто ты, - скривился сержант, - ты паспорт с пропиской
покажи!
- Мужики! Ну, нет с собой, - попробовал договориться я, - может порешаем какнибудь
этот вопрос?
- Так, пройдемте с нами в участок! - решительно заявил сержант.
Я разозлился:
- Кто там у вас начальник?
- Майор Душков, - ответил тот, - так вы идете, или вас силой вести?
Я насмешливо оглядел их. Таких я на себе и десятерых утащу, но не буду же я с
ними здесь бодаться, черт побери! Мне здесь, в конце концов, еще работать. Может
быть, хоть начальник будет попорядочнее, и мы сумеем договориться, как офицер с
офицером?
В участке, располагавшемся прямо на рынке, меня завели в дежурку, в которой
сидело несколько отдыхающих ментов и майор, чья жирная расплывшаяся рожа сразу
вызвала у меня глубокое омерзение.
- Товарищ майор! У гражданина отсутствуют документы, нет прописки, показывает
афганское удостоверение и удостоверение офицера запаса, - бойко доложил
сержантик.
- Так, значит герой-интернационалист? - брезгливо сморщился майор, - А ты
знаешь, что сейчас это не котируется? Что вас сейчас в Москве, как собак
безродных? Ты запомни, сейчас ты - не герой! Прошло то время, срать мне на твои
заслуги перед Родиной! Сейчас я - герой, потому что защищаю Москву от таких
подонков, как ты....
Договорить он не успел, потому что слова застряли в глотке, вбитые в его широкое
"хлебало" вместе с зубами. Кинувшихся на меня ментов я раскидал, как котят, но
уйти не мог, так как у выхода уже сидел с взведенным пистолетом и разбитым лицом
майор. Собранные по тревоге его подчиненные со мной справиться не смогли, а
после второй попытки скрутить меня и вовсе отказались от этой мысли. На подмогу
они вызвали ОМОН .
Прибывшую группу ОМОНа возглавлял капитан. Он зашел в дежурку, окинул взглядом
помещение, перевернутую мебель, сгрудившихся возле выхода ментов, оценил мое
телосложение, и оно ему явно не понравилось. Меня он не боялся, оба
почувствовали друг в друге родственные души, и он без колебаний подошел ко мне.
Мы оба были волкодавами, прошедшими войну.
- Ты кто?
Я выматерился, и сбиваясь на маты, рассказал ему все, что думал о Родине, не
дающей мне жить, и работать где хочу. Про этого сытого майора, не нюхавшего
порох и берущего взятки. Про оскорбление. Про то, что и ОМОНу я не дамся, им
легче будет меня убить. Убивать меня никто не собирался. Он просто сказал:
- Пошли отсюда.
Я поверил ему и пошел. Он вывел меня на улицу и отпустил. Уходя, я слышал
вопящего и брызгающего слюной майора. Больше меня никто и никогда не задерживал.
Через месяц я почувствовал, что спиваюсь и опускаюсь. И испугался. Что мне
становится наплевать на себя, на свою жизнь. Надо было что-то делать.
Однажды в комнате общаги, в которой я жил с тремя молдаванами, в то время
сидящими без работы, у нас родилась идея. Каждый из них был профессионалом в
какой-нибудь профессии. Один был мастером-сантехником, второй - плиточником,
третий - по наклейке обоев. Мы решили попробовать начать работать сами. Тут же
разорвав обычную ученическую тетрадь, от руки написали объявления о предлагаемых
услугах с указанием телефона вахты общежития и вечером расклеили их на подъездах
близлежащих домов без особой на то надежды.
Первый заказ поступил на следующее утро. На кухне у мужика отвалилась одна
кафельная плитка, и ее надо было приклеить на место. За это нам заплатили
семьдесят рублей. После этого заказы посыпались как горох. Мы хотели выжить и
работали на совесть. Пахали. Изо дня в день, неделю за неделей, без выходных и
проходных.... Людям нравилась наша качественная и недорогая работа, они
рекомендовали наши услуги своим друзьям и знакомым. Я выполнял организующие и
направляющие функции. Через месяц на меня работало пятнадцать человек. Через два
месяца - сорок. Мы закупили полный комплект строительных инструментов и станков.
Через год я купил однокомнатную квартиру и получил московскую прописку. И у меня
была своя, пока небольшая, но растущая и помаленьку процветающая фирма.
1996 год. Подмосковье. Коренев Андрей.
Я подъехал к воротам детдома под вечер, когда летняя жара спала и вокруг царила
ленивая душная суета возвращающихся с работы людей. Заведующая ждала меня, и я
сразу зашел к ней.
- Ну что, рады? - без предисловий начала она, - Привезли вашего Одинцова!
Хороший мальчик, только замкнутый, так что можно ожидать от ребенка, особенно
после такого стресса?
- Спасибо, - я был искренне благодарен ей за сочувствие, - я могу с ним сейчас
увидеться?
- Можете, - засмеялась она, - только поаккуратнее, пожалуйста. Мы еще не знаем,
как он поведет себя, когда вы скажете ему, что вы его родственник
...Закладка в соц.сетях
